Читаем Лабиринты судьбы онлайн бесплатно

Стараясь унять дрожь, Леша порывисто набрал полную грудь воздуха, на мгновение замер, затем судорожно взял меня за руки и стал осыпать их горячими страстными поцелуями.

— Любимая, — шептал он, а губы его все ближе подбирались к моему лицу, прожигая ткань одежды, сводя меня с ума, переполняя пламенными волнами, набегающими изнутри.

Я ощущала эти страстные прикосновения и думала — сейчас я потеряю сознание. У меня началось такое сердцебиение, что я не смогла удержаться на ногах. Я опустилась в кресло. Каждая нервиночка во мне трепыхалась стремительным нарастанием страсти.

— Не уезжай! Ну, пожалуйста, не уезжай! — Кирилл смотрел на меня влажным щенячьим взором, и, казалось, вся боль и тоска этого мира таились в его глазах.

Я молчала. Мне было жаль его, но и себя тоже жаль. Чудилось, что сердце вот-вот взорвется и рассыплется по перрону, и тогда эта бесстрастная толпа втопчет его в грязь — и я умру.

Объявили о прибытии поезда. Людская масса заколыхалась вначале, охваченная невнятным гулом, затем как-то разом двинулась, лавиной сметая все на своем пути. Глаза Кирилла, словно глаза утопающего, наполнившись жгучей безысходностью, вдруг исчезли в кудряшках чьих-то волос. Потом они снова появились и стали цепляться за мой сиреневый зонт.

Поезд подкатил медленно и важно.

— Граждане пассажиры, отойдите от края платформы! — знойным басом вопила дежурная по вокзалу, и толпа, подчинившись этому басу, отхлынула, поглотив меня с моим сиреневым зонтиком.

Дождь уже прекратился, звякнув последними капельками по желтой поверхности скамеек, и зонт оказался ненужным. Теперь он только мешал. Я сложила его и с трудом сунула в рюкзачок, лишив тем самым Кирилла его спасительной соломинки. Людской напор, словно своенравное течение, швырял меня из стороны в сторону и наконец прибил к темно-синим вагонам поезда… Открытая дверь вагона оказалась прямо передо мной, но, зажатая с двух сторон какими-то тетками, я не могла не только встать на подножку, но даже просто сдвинуться с места.

— Шо ты тут стоишь? Ну шо, рожать будешь, чи шо? — взвизгнули мне в правое ухо. — А ну лезь, корова! — это уже в левое.

Подбодренная столь вежливым приглашением и еще более вежливым пинком сзади, я, как пробка, вырвалась из плотных и потных тисков, оставив на перроне две пуговицы и все свои семнадцать с небольшим довеском лет.

В купе, как ни странно, было прохладно и тихо.

Я уже стала забывать о Кирилле, смежив веки, попыталась расслабиться и перевести дух, как вдруг мой мозг, словно током, пронзил острый невидимый луч.

Я вздрогнула и взглядом скользнула по этому лучу.

— Кира! — едва не вскрикнула я.

Зеленоватая льдинка его глаз подтаяла, полновесной каплей собралась в уголке и ртутной тяжестью покатилась к подбородку.

Кирилл зажмурился, тряхнул головой, но капля, вопреки ожиданиям, не сорвалась. Она даже не ускорилась в своем скольжении. Тогда Кирилл потерся щекой о плечо и уничтожил непрошеное проявление мимолетной слабости.

Я никогда не видела, как он плачет. В нашем удивительном и необъяснимом альянсе приоритетное право на слезы обычно предоставлялось мне. И плакала я часто. Так часто, что за год меж бровей у меня образовалась горькая складка, а вокруг носа веером разбежались едва уловимые паутинки морщин.

Даже мать в неожиданном порыве чувств печально выдохнула: «А ты стареешь…»

Наверное, я любила Кирилла. Иначе почему я ушла от матери? Я помню, что когда-то давно, целую вечность назад, мать была для меня самым дорогим и близким человеком.

Эта вечность, проведенная под иконой с ликом Кирилла, проложила между мной и мамой настолько черную и настолько глубокую бездну, что срастить образовавшийся провал в наших отношениях хотя бы непрочным виадуком поверхностного общения оказалось уже немыслимо.

Состав зашипел, и Кирилл медленно поплыл от меня.

— Провожающие! Отойдите от края платформы!

Сквознячок всколыхнул занавески с изображением средневекового замка в окружении Карпатских гор, пронес по вагону сладкий запах яблочного повидла, жареных пирожков и копченой рыбы с пристанционного буфета, и мне показалось, что так пахнет голос басовитой дежурной.

Больно защемило в груди. Мелкая дрожь пробежала по телу, поселилась где-то в области солнечного сплетения и уже долгие годы не покидала своего прибежища, время от времени выползая наружу и свиваясь тугими кольцами вокруг груди.

В изнеможении откинулась я на спинку дивана. Низ живота пронзила вязкая боль, и, чтоб хоть на мгновение избавиться от нее, я мысленно, в воображении, попыталась воспарить над городом моего детства.

Я прикрыла глаза и с высоты птичьего полета увидела маленький, утопающий в зелени, с готически острыми, устремленными в небо крышами и узкими улочками городок.

Его сады, словно корзины к пикнику, были переполнены фруктами, а фасады зданий всегда, будто к празднику, ярко и чисто выкрашены.

Город находится в низине и, окруженный со всех сторон холмами Карпат, кажется воплощением каких-то сказочных грез.

Я улыбнулась этим детским фантазиям и неожиданно услышала:

— Билетик, пожалуйста.

— Пожалуйста, — очнулась я и протянула мятый розовый билет.

— За белье рубль, чай — три копейки, сахар две. У нас можно взять шашки, шахматы, газеты и дополнительное одеяло.

— Спасибо, — сказала я, удивленная такой вежливой предупредительностью.

— Не стоит. — Девочка-проводница, вероятно, практикантка, взяла у меня рубль и добавила: — Ресторан через два вагона по ходу поезда. Работает до десяти вечера. Если у вас возникнут проблемы или вопросы, обращайтесь к проводнику. — Она мило кивнула и вышла из купе.

Уже закрывая дверь, девочка тихо произнесла:

— Вам повезло, в таком переполненном поезде едете совершенно одна. Скучновато будет, но зато спокойно. Ничего, — обнадежила она. — Бронь, вероятно, только до Львова, там непременно кого-нибудь подсадят.

И дверь купе с легким щелчком закрылась.

Я вновь осталась одна. Пристроив свой рюкзачок под диван, я достала из кармана и пересчитала оставшиеся двадцать три рубля сорок копеек, затем сняла с верхней полки постель и, уткнувшись носом в пахнущую пылью, плесенью и еще чем-то подушку, зарыдала.

Слезы душили меня, щекам было горячо, и губы пощипывало от горьковатой соли. Снова заболел живот, обнаруживая в себе развороченную острую рану и напомнив о недавно пережитом ужасе.

Холодок в области солнечного сплетения ожил, встрепенулся и пустил свои метастазы по всему телу, с треском раздирая оболочку каждой клеточки моего естества. Он окреп и перерос в мучительную, неуемную дрожь лихорадки.

Зубы выбивали морзянку, и, если б не стук колес и скрежет состава, я думаю, у моего купе собрались бы все пассажиры, следующие по маршруту «Будапешт — Москва».

В младших классах я была очень спокойным и стеснительным ребенком. Мне никогда не нравилось носиться по коридорам нашей маленькой школы, и дикие крики моих одноклассников пугали меня не меньше, чем мчащиеся машины на оживленных перекрестках. Я сторонилась и того, и другого. Во время перемен я сидела у раскрытого окна и смотрела на кусты невысоких акаций. Почему-то еще с тех ранних лет я мечтала о взрослом спокойном счастье материнства. Я с умилением заглядывала во встречные коляски и восторженно любовалась пухленькими младенцами.

Всю свою жизнь я верила в чудо и ждала сказочного принца. Принц появился… Или мне показалось, что тот, кто появился в моей жизни, и был принцем. Но, как это часто бывает в сказках с их невероятными перевоплощениями, принц неожиданно превратился в чудовище.

Это страшное чудовище похитило часть моей жизни. Часть меня самой! Самую нежную и незащищенную часть — моего будущего ребенка. И чудо исчезло! А вместе с чудом исчезла детская вера в него, и осталась страшная, жестокая в своей обнаженной несправедливости правда человеческого бытия.

Слезы душили меня… Я все еще не могла успокоиться, но ухо мое в уже привычном дорожном шуме уловило какой-то странный треск, и хорошо поставленный голос донес из динамика радиоточки окончание «Литературных встреч»:

— … Спасибо. А теперь мы с удовольствием послушаем ваши стихи.

И менее поставленный, но тоже приятный голос распевно, акцентируя каждую фразу, начал декламировать:

Стихи были простые, немудрящие, может, поэтому почти детский голос мягко ронял их в мою больную душу и под перестук колес гармоничной мелодией вплетался в канву поплывших издалека воспоминаний.

С Кириллом мы познакомились в июне 1989 года, когда нас, девятиклассников, согласно устоявшейся по тем временам традиции, отправляли на практику по специальности учебно-производственного комбината, «УПК» — было обозначено в школьной программе.

Мне почему-то казалось, что из трех предложенных профессий: машинопись, кройка-шитье и радиомонтаж — последняя наиболее привлекательна.

Причин тому было несколько. В том числе и оборонная значимость приграничного городка с номерными заводами, выполняющими стратегические заказы всей страны. Я трезво рассудила, что по окончании комбината и в случае провала вступительных в медицинский я смогу устроиться на работу с хорошо оплачиваемой профессией электрорадиомонтажницы.

Дополнительные уроки физики, в силу моего скорее математического, чем гуманитарного, склада ума, доставляли мне определенную радость. Я с удовольствием выполняла лабораторные работы, паяла по простейшим схемам радиоприемнички, монтировала их в мыльницы и с восторгом вслушивалась в шипящие звуки, доносящиеся оттуда при настройке.

Голоса радиостанций казались мне голосами из космоса и иностранная речь — речью инопланетян.

Кроме всего прочего, машинопись и кройка предполагали чисто дамский коллектив, а стало быть, исключительно склочный и истероидный дух занятий.

Было предложено еще две профессии: столярное и слесарное дело, которые, по очевидным причинам, были отметены мною сразу.

Итак, я остановила свой выбор на специальности радиомонтажницы, и учебный процесс меня устраивал вполне. Но вот производственный! Да еще в летнее время! Это уж слишком!

Ежедневно в течение двух недель я должна была являться на завод и выполнять там по три часа определенные обязанности, постигая азы профессии и трудовой дисциплины.

Сколько же времени можно было бы нежиться в утренних, свежих от росы, мягких травах благословенного Закарпатья на берегу быстроводной Латорицы…

Белые занавесочки на окнах цеха и длиннохвостые традесканции в горшках приятно удивляли глаз, прохлада хорошо вентилируемого помещения настраивала душу на радостный лад, а бесплатные обеды должны были удовлетворять потребности растущего организма.

И все бы ничего, но сам процесс!

Вместо обещанной интересной работы, требующей хоть минимальных зачатков умственного развития и смекалки, мне было предложено нехлопотное место намотчицы трансформаторов.

Если кто-нибудь из вас, дорогой читатель, когда-нибудь мотал трансформаторы сотнями штук и при этом не был олигофреном в стадии дебилизма или японцем-трудоголиком, для которого работа уже почти религия, тот должен понять шестнадцатилетнюю мечтательно-восторженную непоседу. Как и всякий человек в этом возрасте, я была уверена в своей исключительной богоданности, в своей приобщенности к великой миссии на этой земле, и поэтому вынести муку неподвижного остолбенения перед вертящейся катушкой, при этом умудриться сосчитать сотни витков тончайшей металлической нити, затем обмазать их поверх изолирующей ленты клеем и потом, подвергнув проверке, обнаружив сплошной брак, обнажить до первоначальной основы, чтобы начать процесс сызнова… Так вот — вынести эту пытку я была не в силах! Первый же рабочий день поверг меня в неописуемое уныние.

Третий час во мне звучала одна-единственная фраза, обращенная ко Всевышнему: «Смилостивись, Господи. Ты же видишь, как я страдаю!» И к концу того самого третьего часа беспрестанной мольбы небо смилостивилось. В моей голове возник план.

Когда-то, еще в третьем классе, я, поддавшись напору своей подружки и соседки, так, за компанию, пошла записываться в театральный кружок местного Дома детского творчества. Очень скоро этот кружок мне пришлось покинуть из-за моей полной и бесповоротной бесталанности. Подружку оставили, и от нее я не раз слышала, что жизнь, как и театр, — игра. А мы в ней — актеры. Дальнейшее я поняла сама. Какую роль на себя примеришь, в таком спектакле и сыграешь. Подсунутое мне амплуа трагедийного актера в спектакле под названием «Они делают вид, что платят, а мы делаем вид, что работаем» меня не устраивало.

Трезво рассудив, что, сменив роль, в случае «провала» я ничего не потеряю, но в случае удачи приобрету три летние дополнительные недели к урезанным каникулам, я решилась.

Итак, занавес!

— Ирка, давай на обед! — это ко мне.

— Валь, беги занимай очередь! — это к самой младшей в бригаде.

— Демина, идешь? Нет? — это опять ко мне.

— Иду… — Я вполне артистично, но стараясь не переиграть, изображаю слабое недомогание.

— Демина, тебя одну ждем.

— Иду. — Я медленно поднимаюсь со стула, медленно поворачиваюсь к станку, чтоб задвинуть стул, и, собрав весь свой опыт, накопленный за неделю пребывания в драмкружке, театрально поднимаю руку и так же медленно сползаю на пол.

Нечаянно задетая стойка с зеленолистыми, сочными растениями, взлелеянными заботливой рукой бригадирши, грохается вслед за мной и придает сцене естественность и непринужденность.

Глиняные черепки дрожат на линолеуме, оголенный корень традесканции тянется к утерянной почве, комьями рассыпавшейся вокруг.

Я же, уткнувшись лицом в поднятый над головой локоть, старательно задерживаю дыхание.

Дорогие мои! Если вам категорически заявляют, что вы лишены таланта, не верьте. Вы сами про себя мало чего знаете, где уж иным, которые дальше своего носа способны разглядеть разве что извергающий лаву Везувий, и то лишь после того, как запахнет серой.