Читаем Лабиринты чувств онлайн бесплатно

Это случилось семь лет назад, еще на первом курсе.

Юлька целовалась в пустой аудитории с дипломником Маратом, королем факультета, когда ее застукала за этим увлекательным занятием секретарь деканата:

— А, Синичкина! Вы-то мне и нужны. Вернее, наоборот, вы мне больше совершенно не нужны. Ни мне лично, ни университету. Вы отчислены.

Марат от растерянности даже не сразу сообразил, что надо бы разжать объятия, и Юлька, крепко стиснутая, смогла повернуть к Эмме Владимировне только раскрасневшееся лицо.

— Отчислена?! За что?

— А вы не догадываетесь?

Ах, сколько скепсиса и злорадства было в тоне секретаря! Какая в нем сквозила издевка! Однако Юля совершенно искренне не понимала, в чем дело:

— Разве целоваться запрещено?

Марат, отпустив ее наконец, шагнул вперед:

— С каких это пор поцелуи караются отчислением? Что-то я с таких правилах не слыхал.

— А, заступничек! — ехидно улыбнулась Эмма Владимировна. — Похвально, молодой человек. Отвечаю: нет, не запрещено. Так что продолжайте на здоровье. Теперь ваша… гм… дама… может посвятить этому занятию все свободное время, а его будет с сегодняшнего дня много. Ей больше не потребуется посещать занятия.

— Ну пожалуйста! — взмолилась Юля. — Объясните же, что случилось!

Секретарь деканата неумолимо вздернула подбородок:

— Подробности — на доске приказов!

И Эмма Владимировна гордо, неторопливо удалилась. Ей нравилось ощущать себя вершительницей судеб, эдакой суровой Фемидой, неподкупной и не знающей жалости.

Как Юлька бежала к этой пресловутой доске приказов! Марат, ринувшийся было за ней, безнадежно отстал уже на середине коридора. Похоже, девчонка побила все легкоатлетические рекорды.

Что стряслось? Почему так странно обрывается счастливая полоса ее жизни?

Столько трудов потрачено, чтобы пробиться в МГУ на факультет журналистики, — и вдруг потерять все разом? Как посмотрит она в глаза родителям, вернувшись с позором в родной Саратов?

Девушка искала среди множества приказов один-единственный, касающийся ее. Тот, из которого она могла, по словам Эммы Владимировны, узнать «подробности».

Бумажек под стеклом было вывешено немало, с самыми разными распоряжениями и формулировками. Принять на работу… Уволить по собственному… Не то, не то! Должность профессора… Да нет же! Где же, где он, проклятый?

Назначить персональную стипендию… Как Юля мечтала о ней, об этой персональной стипендии! На обычную не прожить, а родители отнюдь не миллионеры. Вот и крутишься, подрабатываешь, чем Бог пошлет… А теперь не только повышенной степухи не светит, но и вообще никакой.

Но почему же, почему?

Бесстрастные, ровные машинописные строчки сливались перед глазами, и Юля ловила себя на том, что путается в документах, возвращаясь по второму разу к уже прочитанным.

А, вот! В левом нижнем углу. Скромненьким такой, коротенький приказик. И номер у него вполне подходящий — тринадцатый.

«Отчислить за неуспеваемость… академические задолженности… философия… литература… история…»

Бред какой-то! У нее же одни пятерки! Никто не сдал сессию лучше Юлии!

Вспомнилось детское: «Пятерка — перевернутая двойка, двойка — перевернутая пятерка». Вот уж, действительно, все наизнанку!

Надо успокоиться и перечитать этот приговор номер тринадцать. Вдох-выдох. Без паники.

Итак…

«Ольгу Викторовну Синичкину отчислить за неуспеваемость…»

Ольгу Викторовну, а вовсе не Юлию Викторовну!

Надутая Эмма, преисполненная сознанием собственной важности, просто перепутала сестер-близнецов. Ей даже в голову не пришло поинтересоваться, с кем именно из них она разговаривает: слишком торопилась исполнить свою карающую миссию.

Выходит, опасность оказалась мнимой? Ну да! Конечно! Фу-ты, обошлось! Ура, с плеч гора!

«То есть как это — обошлось? — вдруг опомнилась Юлька. — Выходит, сестру Олю отчисляют? Неизвестно еще, что страшнее! Мне-то легче было бы выпутаться, я бы собралась и что-нибудь придумала, а Оська… Захочет ли она вообще напрягаться и что-то предпринимать?»

Сестричка, сестричка! То-то ты отводила взгляд после экзаменов, то-то тщательно прятала зачетку, а на вопросы об оценках отвечала раздраженно и уклончиво:

— Не будь занудой, Юльчик! Смени тему. А то грузишь и грузишь, как будто не человек вовсе, а грузовой лифт. Пытки экзаменами закончились — пора расслабиться?

Вот тебе и расслабилась…

Юля опять понеслась на немыслимой скорости: на этот раз разыскивать сестру. Знала, что та где-то здесь, на факультете. Пробежалась по коридорам, по дороге заглядывая в аудитории. Заскочила в буфет. В читалку, правда, сворачивать не стала: Ольга сие тихое помещение никогда не жаловала.

Обнаружилась Оля в пустом актовом зале: отгородившись от посторонних взглядов шелковой кулисой, она самозабвенно и неистово целовалась с Маратом, королем факультета.

Целоваться никому не запрещено…

Сейчас сестры-двойняшки, Юлия и Ольга Синичкины, самостоятельно шагают по взрослой жизни. Но мы позволим себе ненадолго перенестись назад во времени, к моменту их рождения.

…Все врачи и медперсонал саратовского родильного дома столпились вокруг роженицы Елены Синичкиной, молодой учительницы русского языка и литературы из соседней школы.

Елену Семеновну тут знали: дети многих сотрудников роддома учились у нее и считали «своим парнем».

Вот и сейчас школьники гомонили под окнами, волнуясь, будто это лично они ожидали ребенка, а не взмокший от страха Виктор Анатольевич Синичкин, преподаватель английского.

И учитель, и ученики уже знали, что должна появиться на свет двойня, хотя ни УЗИ, ни другой подобной аппаратуры в медицинских учреждениях Саратова в то время еще не имелось.

Среди старшеклассников был и сын главврача Комарова, а потому доктор волновался: нельзя же оскандалиться перед собственным чадом!

Однако нашлись и другие поводы для волнения, куда более весомые. С роженицей творилось нечто странное. Вернее, не с ней самой, а с младенцами, еще не появившимися на свет.

Воды давно отошли, а роды все никак не начинались.

Живот молодой женщины так и ходил ходуном, а тело непрерывно сотрясался ь от бурных схваток, происходивших подряд, без малейшего перерыва.

Бедная Елена Семеновна держалась мужественно, не стонала и не жаловалась. Она только прикладывала ладони то к правому, то к левому боку и покрикивала на своих разбушевавшихся детей, находившихся в материнском лоне:

— Ну ты! Прекрати!.. И ты тоже!.. Не стыдно тебе?… И у тебя тоже совести нет!

Потом она, как истинный педагог, сменила тактику.

— Да люблю я тебя, люблю, глупышка! — Это — правой стороне живота.

А затем сразу же — левой:

— И тебя люблю не меньше! Честно, не меньше!

Она виновато посмотрела на врачей и акушерок:

— Вы все на нас столько времени тратите, а мои — никак. Не желают вылезать. Ленивые, что ли?

Доктор Комаров покачал головой:

— Похоже, наоборот, чересчур торопливые. Норовят сразу выскочить, с разбегу. Тычутся, тычутся, а рождаться — работа серьезная. Тут собранность нужна.

— А, понятно, — кивнула роженица. — Это как сочинение по «Евгению Онегину» написать, да?

Врач улыбнулся:

— Скорей уж как сочинить «Евгения Онегина» целиком.

— Вот как? — спокойно и задумчиво произнесла Елена Семеновна, хотя ее не переставали колотить схватки. — Сочинить «Евгения Онегина»?… Да ведь сегодня как раз день рождения Пушкина, шестое июня!

И роженица повелительно прикрикнула:

— А ну-ка, мои милые!

Положила тонкие кисти на свой беспокойный живот, прикрыла глаза и, к изумлению присутствующих, начала вполголоса:

Странное это было зрелище. Мир, наверное, не видал до сих пор рожающих чтецов.

А Елена Синичкина декламировала самозабвенно, увлеченно: это было ее любимое. Читала просто, без пафоса и напыщенности. Точно обращалась к близкому человеку.

Да ведь она и в самом деле обращалась, только не к одному человеку, а сразу к двоим.

К тем, кого еще ни разу не видела, но вот уже девять месяцев с нетерпением ждала.

А эти двое, долгожданные, кажется, прислушались и подчинились завораживающему пушкинскому стиху. И к маминому голосу тоже, ведь он был таким певучим, таким нежным! Он приглашал их, маленьких, из темноты на свет. Приглашал с любовью.

Схватки упорядочились, стали более редкими и мощными, будто подчинились стихотворному ритму:

— Душе настало пробужденье… — произнесла Елена Семеновна и вдруг охнула и задохнулась.

Медики, миг назад зачарованно слушавшие, встрепенулись и приготовились к делу.

— Первый пошел! — объявил Комаров.

— Дыши, дыши! — подскочила к Синичкиной пожилая акушерка, чей внук тоже учился в классе Елены Семеновны. — Теперь тужься!.. Дыши!.. Тужься!

А будущая мама видела сейчас только одно: огромный, яркий, как солнце, светильник прямо над головой. Женщина прекрасно знала, что горит он ровным белым светом, но в тот миг казалось ей, что он то вспыхивает, то меркнет. В висках стучало, и только стихи облегчали страдание.

А все-таки — как больно, как невыносимо больно!

И вдруг отпустило. Комната опять обрела привычные очертания.

— Что, уже? — растерянно спросила она. — Так быстро? А почему… почему он не кричит?

— Теперь понимаю, в кого они такие торопливые: в маму! Погодите, никто еще не родился, — доктор пытался успокоить Елену Семеновну, однако его голос звучал как-то не слишком уверенно.

Во взглядах остальных присутствовавших тоже сквозило замешательство.

— Ты гляди, чего делает, стервец! — всплеснула руками акушерка. — Назад пошел!

Юная медсестра нервно хихикнула:

— Как будто просит: «Мама, роди меня обратно!»

Роженица хотела что-то спросить, но не смогла: нечто непонятное и ужасное происходило у нее внутри, и это странное и страшное движение доводило ее почти до потери сознания.

Однако Елена сама себе поклялась держаться до последнего. Она должна, она обязана держать ситуацию под контролем, она ни за что не пропустит момента, когда ее дети появятся на свет!

— Ох ты, Господи, черт побери, мать твою, ядрена вошь, блин! — разразилась вдруг акушерка целой обоймой междометий. — Что вытворяют!

— Ч-что вытв-воряют? — из последних сил спросила роженица. Пот заливал ей глаза, к горлу подступала дурнота, руки и ноги похолодели.

— Похоже… просто-напросто дерутся! — предположил главврач.

— Они, блин, местами меняются! — завопила акушерка. — Который вторым шел — тот первого отпихивает! Гля, гля, видно же!

Елена Семеновна и сама чувствовала, что внутри у нее происходит некий поединок. А тут еще медсестра тоненько протянула:

— Точно! Как боксеры на ринге. Ух ты!

— Пацаны будут! — уверенно заключила акушерка. — Провалиться мне на этом месте! Девки такими боевыми не бывают.

Медицинский термин «схватки» обретал буквальный смысл это и вправду была схватка, поединок.

Во взгляде доктора вспыхнула искорка исследовательского интереса:

— Любопытно! Первый подобный случай в моей практике. Действительно, два плода борются за право старшинства.

Елена Синичкина с трудом улавливала нить разговора.

— Это опасно? — еле слышно выдохнула она в короткой паузе между ударами, которыми обменивались ее чада. — Они будут живы?

— У них, по-моему, жизни на четверых хватит, — озабоченно сказал Комаров. — Хватило бы у вас!

Подумав и переглянувшись с коллегами, он с сомнением добавил:

— Может, надежнее сделать кесарево…

— Нет! Не хочу! Справлюсь сама, я сильная! — пообещала молодая женщина, стараясь, чтобы голос звучал как можно громче и тверже, будто она чувствовала себя превосходно. Просто лучше некуда! Поглубже вздохнув, вновь принялась читать стихи:

Такая слабенькая женщина — и такая сильная…

Дети разрывали на куски ее хрупкое тело, и сердце тоже, казалось, готово было разорваться…

«Сердце? — подумалось ей. — Ах да, у Пушкина тоже что-то было про сердце… Только у него — что-то хорошее, душевное…»

Последняя строчка: «И жизнь, и слезы, и любовь» — совпала с первым криком новорожденного.

— О-ля-ля! — торжествующе выкрикнул Комаров. — Номер первый!

Возможно, это радостное «О-ля-ля» и предопределило имя, которым вскоре нарекли старшего ребенка: Оля.

Акушерка недоумевающе вертела дитя в руках, совсем забыв о том, что предстоит принимать еще и вторые роды:

— Девица?! Ущипните меня, не верю!

А «девица» надрывно и гневно орала на нее хрипловатым баском, протестуя против того, что кто-то усомнился в ее женственности.

Акушерку привел в себя резкий оклик доктора:

— В чем дело? Эмоции потом! Резать пуповину, живо! Не то второго придушит!

Что было дальше — Елена Семеновна впоследствии помнила смутно.

Опять слышались команды «Тужься!» и «Дыши!», мелькали шприцы и какие-то сверкающие инструменты, в разном темпе проплывали мимо лица белые халаты, на секунду показывались в поле зрения руки в окровавленных резиновых перчатках…

А она заставляла себя повторять все одно и то же, как самое сильное заклинание:

— И жизнь, и слезы, и любовь… И жизнь, и слезы, и любовь… И жизнь, и слезы, и любовь!

Сработало!

Второй крик огласил родильное отделение: этот был не хрипловатым, а звонким и жизнерадостным.

И пока молодой матери показывали двух здоровеньких, совершенно одинаковых, но орущих разными голосами девчонок, главный врач саратовского родильного дома Комаров подошел к окну. Он широко распахнул его в летнюю жару, бессовестным образом нарушив стерильную герметичность помещения, и крикнул на всю улицу:

— Порядок! Девочки!

— Молоток, предок! — отозвался снизу его сын, Комаров-младший.

И тут же торжествующе заголосила, заверещала, затопала и с ликованием зааплодировала толпа школьников. Самые старшие совсем непочтительно схватили за руки и за ноги учителя английского языка Виктора Анатольевича Синичкина и принялись подбрасывать его в воздух — ведь сейчас он был никаким не преподавателем, а счастливым молодым папашей!

И дочурки его родились не в какой-нибудь заурядный день, а шестого июня, как великий Пушкин!

…Таким было рождение близнецов Ольги и Юлии Синичкиных. Юля могла бы стать старшей, но Оля нс позволила, оттеснила ее еще в материнском чреве.

И потом, подрастая и взрослея, она так же всегда пыталась сохранить за собой первенство.

А что же Юля? А Юля, как правило, уступала. Не потому, что была такой уж податливой, а просто…