Читаем La Pesadilla (СИ) онлайн бесплатно
Annotation
Ходили слухи, что скоро законодательно запретят прикасаться друг другу, чтобы не заразиться. В таком случае они окажутся самыми большими преступниками во всем городе. Потому что не прикасаться к Тому Элиза уже не могла. И не хотела, что уж тут кривить душой.
Морозова Рита
Морозова Рита
La Pesadilla
Человек был страшный. Весь скрученный, словно столетний старик, с какой-то посиневшей кожей, насколько ее позволял видеть респиратор и низко надвинутая шляпа, и очень-очень страшный, словно живой мертвец. Элиза невольно отшатнулась от него, прижимая к груди сумочку.
Человек закашлялся, сдергивая с себя маску и вытирая рукавом рот.
На грязной рубашке остались пятна крови.
- Простите, - прохрипел человек. - Простите, Господа ради.
И двинулся в сторону Элизы. Та буквально отпрыгнула от него, ступая на пустую в это время проезжую часть и закрывая нос и рот марлевой повязкой.
- Уходите, - дрожащим голосом попросила она. - Госпиталь через два квартала. Уходите отсюда. Пожалуйста.
В конце ее шепот и вовсе оказался еле-еле слышим. Человек замер. Коснулся дрожащими пальцами крови на своей рубашке, словно не веря тому, что видит.
Почему-то никто до конца не верил в это, пока не становилось слишком поздно.
- Да, - он покачнулся и оперся плечом о стену дома, медленно сползая на тротуар. - В госпиталь. Мне нужен врач.
Он долго повторял эту последнюю фразу, пока голова его бессильно не повисла. Только частое глубокое дыхание выдавало, что в этом измученном теле еще теплилась искра жизни.
Элиза осторожно обошла его, стараясь даже не дышать. Глупость: если уж суждено заразиться, то она уже заразилась.
Человек опять закашлялся, и Элиза, беспомощно оглядевшись, бросилась бежать. Она все равно ничем не могла помочь ему, а оставаться рядом было слишком страшно. И никто не сможет обвинить ее в этом, никто.
Все хотели жить.
Перед глазами Элизы все еще стояли те плакаты* про фронт в Европе и грипп в Северной Каролине. Про тысячу погибших в боях и более десятка тысяч тех, кого проклятый грипп сразил за каких-то два месяца.
Иногда Элиза задавала себе и небесам один-единственный простой вопрос: за что им все это, чем они так провинились перед каким-то высшими силами, если их наказывают с такой жестокостью?
Ноги дрожали. Элиза с трудом дошла до ближайшей скамейки и тяжело опустилась на нее.
Скамейка была старой: на ее спинке друг поверх друга были ножом выцарапаны слова, прочесть которые не представлялось возможным. Не хватало также нескольких досок, поэтому сидеть приходилось с большой осторожностью.
Элиза медленно выпрямилась и вытерла слезы. Глаза пребольно жгло, словно их засыпало песком, а в ногах чувствовалась такая слабость, будто Элиза пробежала много километров, ни разу не остановившись даже чтобы перевести дух.
Разумеется, это было неправдой. Элиза сомневалась, что прошла немногим более двухсот метров от трамвайной остановки до этого крохотного переулка.
Ее просто выбила из колеи эта ужаснейшая встреча - не более того.
Элиза с трудом перевела дыхание. Дышать сквозь марлевую повязку она не могла привыкнуть до сих пор: ткань буквально душила ее, не давала вдохнуть полной грудью и всячески мешала нормально жить.
Но и снять ее было подобно смерти.
И дело было даже не в страшных штрафах, которые полагались всем, кто посмеет снять повязку в общественном месте.
Просто сама Элиза скорее согласится оказаться на людной площади без какого-либо предмета гардероба, чем без этой почти иллюзорной защиты от смерти, что подошла так близко.
Элиза осторожно коснулась повязки.
Так странно.
Она достаточно легко привыкла жить по талонам, привыкла краем уха весь день слушать радио и замирать каждый раз, как только доносились вести с фронтов...
Но война, в которую они вступили больше года назад, всегда была такой далекой. Она была там, за океаном и совершенно точно никогда не доберется до них: слишком коротки у немцев руки.
У Элизы не было ни братьев, ни отца: ей не за кого было переживать на фронте. Нет, она беспокоилась о каждом солдате, что сражался за свободу в Европе, но не за кого-то определенного.
Ее намного больше волновали те очаровательные двойняшки, за которыми она присматривала, с которыми читала книжки и ходила гулять еще до войны, целую вечность назад.
Смерть была за тысячи километров, а здесь была жизнь, хоть и отягощенная той далекой войной.
Наверное, именно поэтому Элиза и упустила, когда впервые заговорили о том страшном необъяснимом море, что бушевал на Пиренейском полуострове. Но, Господи ты Боже, где Испания и Западное побережье?
А газеты всегда имели свойство раздувать шумиху из-за мелочей. В мирное время это случалось едва ли не каждую неделю, так что причин для беспокойства просто не могло быть.
Элиза всегда считала себя разумной девушкой, не поддающейся пустой панике. Поэтому, именно поэтому, а не из-за страха или, того хуже, некого предчувствия, она так старательно закрывала глаза на любые упоминания о новой эпидемии.
Все это вздор: их она не коснется, как не коснулась и их солдат, а ведь они были совсем близко к очагу заражения.
А потом эпидемия деликатно постучалась в их двери. Она началась как-то неожиданно для всех и столь стремительно, что остановить ее оказалось почти невозможным.
Мимо с громким смехом промчались двое мальчишек. Один из них ехал на велосипеде, а второй бежал следом, крепко держась за сидение. Лица их были почти полностью закрыты плотными марлевыми повязками.
Элиза проводила мальчишек застывшим взглядом.
Сколько раз до этого она видела подобную картину? Но тогда все это было правильным. А сейчас из-за этих повязок все происходящее больше напоминало пир во время чумы.
Это не было превосходством жизни над смертью.
Это была, скорее, агония.
И от этого хотелось кричать и плакать.
Элиза вообще любила детей. Сколько себя помнила, ей всегда доставляло удовольствие сидеть с соседскими ребятами, учить с ними уроки и играть в чехарду, и сама она тайком мечтала преподавать в старших классах.
Кто знает, не случись в их жизни семнадцатого года, может, ее мечта имела все права на жизнь?
Элиза медленно встала. Колени ее все еще чуть дрожали, но сама она уже вполне уверено держалась на ногах. Поэтому Элиза лишь поправила платье (любимое серое льняное платье с ярко-красным пояском), потерла зачесавшийся нос и неспешно пошла дальше.
Идти оставалось совсем немного.
*http://ic.pics.livejournal.com/vikond65/53941713/2244864/2244864_original.jpg
***
Интересное наблюдение: Элиза хорошо ладила с детьми, даже с самыми откровенными хулиганами, которые искренне ее любили, но вот с их родителями отношения обычно бывали несколько прохладными. И дело было даже не в том, что те частенько платили Элизе, как платили бы любой другой няне, просто ее несколько вспыльчивый характер нередко становился причиной если не конфликтов, то определенного рода споров.
Элиза любила детей, но считала, что именно родители, а не она, должны были каждый вечер читать им сказки. Или гулять по набережной по выходным, или играть в парке.
В их городе чудеснейшие парки: сама Элиза была влюблена в Грант парк и часто гуляла там, пусть ее маршруты и проходили обычно в другой части города.
Только большинство родителей почему-то считали иначе. Нет, никто не говорил об этом прямо, но сама Элиза прекрасно понимала намеки.
Так и появлялась в их отношениях дистанция, которую никто не собирался нарушать. Поэтому, уходя от той или иной семьи, Элиза встречалась со своими бывшими подопечными исключительно на нейтральной территории.
И тем удивительнее выглядело ее решение сходить в гости в одну семью.
Это случилось в конце февраля. Их солдаты уже воевали на фронтах Европы, но из Канзаса еще не подоспели те ужасные вести о смерти, которая пришла к ним из казавшейся такой далекой Испании.
Миссис Элиот никогда близко не общалась с Элизой: слишком была занята общественной деятельностью. Но и детей - двух очаровательных девочек-близняшек - она искреннее любила.
Наверное, именно поэтому Элиза и поддалась на уговоры Мэри зайти в гости.
Там ее напоили изумительным душистым чаем с настоящими медовыми пряниками. Элиза уже давно не ела подобного лакомства. Наверное, с самого начала войны.
Миссис Элиот была настроена весьма благодушно и почти искреннее интересовалась делами Элизы. Мэри и Мари наперебой рассказывали о своих успехах в школе, о мальчике, который нравился им обеим, но ухаживал за воображалой-Самантой.
И, хитро улыбаясь, шепотом поведали о соседе, который наконец-то вернулся домой.
Элиза тогда вспыхнула до корней волос и поспешила сменить тему.
Она работала у миссис Элиот четыре года назад. И кто не знает, насколько легко влюбиться в загадочного молодого человека, любезно открывающего перед ней двери парадной и говорящего с легким акцентом, как не в семнадцать лет?
Вот и Элиза влюбилась. Впервые в жизни так сильно и так быстро.
Краснела каждый раз, как сталкивалась с ним на лестничной клетке, что-то бормотала в знак приветствия и спешила скрыться, умирая от стыда и неловкости. Вот куда в это время девался ее острый язычок и умение держать себя в руках?
Томас - Элиза была в этом уверена - точно знал о ее глупых чувствах, но никогда не говорил об этом. Лишь все так же любезно пропускал вперед и пару раз делал комплименты ее внешнему виду.
Смешно, но Элиза все еще помнила его хрипловатый голос.
Но потом он уехал на Родину - куда-то в Европу, а сама Элиза уволилась.
И вот сейчас хитрюги Мэри и Мари сообщают, что он вернулся. И вернулась она сама.
- И давно он приехал? - как можно спокойнее спросила Элиза, ставя хрупкую чашку из фарфора на блюдце.
Пока миссис Элиот нарезала пирог на кухне, они могли говорить без опаски. Мэри и Мари переглянулись словно бывалые заговорщицы и громко захихикали. Элиза закатила глаза. Ну какие они еще дети в свои тринадцать, право слово.
В углу комнаты негромко бормотало радио, иногда делая перерыв на музыкальные паузы, когда играли что-то возвышенно-патриотическое, чему было невозможно не подпевать.
Элиза и сама начала почти про себя мурлыкать в такт мелодии, когда Мари тихо и быстро зашептала:
- Он вернулся почти сразу, в четырнадцатом году, - она чуть подалась вперед, кончик тонкой косички окунулся в чашку с чаем, но Мари этого даже не заметила.-Растерянный такой, просто жуть. Отец с ним еще ругаться ходил и требовал, чтобы Том переехал.
- Переехал? - так же тихо и быстро спросила Элиза. Судя по звукам, миссис Элиот уже закончила с пирогом. - Но зачем? Что он такого сделал?
Близняшки одинаково забавно округлили глаза от удивления.
- Ты что, не знаешь? - с нажимом произнесла Мэри. - Он же немец. Именно тогда в Европе Австро-Венгрия объявила войну Сербии, а там уже подтянулась и Германская империя. Ты вообще газеты читаешь?
Ответить Элиза не успела - на пороге гостиной появилась миссис Элиот с пирогом, поэтому разговор пришлось отложить.
Закончить его в тот день они не смогли. И именно поэтому Элиза согласилась заглянуть на чай и на следующей неделе.
И нет, ей совершенно не хотелось увидеть еще и немца Томаса, живущего двумя этажами ниже.
Они встретились только через месяц, в самом конце марта, когда эпидемии еще не было и в помине, но уже в самом воздухе словно витало напряжение*.
Элиза тогда несла с собой огромный бумажные пакет, в котором были скромные подарки для близняшек - на днях им исполнилось четырнадцать. Пакет был тяжелый и неудобный, и Элиза как раз стояла перед входной дверью, пытаясь взяться за ее ручку.
Но не успела: дверь открылась раньше, открылась так резко и внезапно, что Элиза невольно ойкнула и удержалась на ногах только потому, что ее успели подхватить за локоть.
- Осторожнее, мисс, - услышала она знакомый хрипловатый голос.
Элиза быстро облизнула пересохшие губы. Тогда еще разрешали появляться в общественных местах без масок, поэтому Элиза могла разглядеть лицо Тома.
Казалось, тот почти не изменился, разве что пара глубоких морщин засела в уголках глаз. А ведь ему было всего тридцать. Том, в свою очередь, рассматривал ее. Поняв это, Элиза невольно покраснела, но смело взглянула ему в глаза.
Томас ее не узнал.
- Спасибо, - произнесла Элиза и перехватила пакет. Тот, казалось, стал еще тяжелее.
- Вам помочь? - спросил он, все так же придерживая ее за локоть.
- Не откажусь.
Право, как она вообще могла даже помыслить об отказе?
Нет, она еще не сошла с ума. Тем более пакет действительно был очень и очень тяжелый.
Руки чуть заныли от усталости, когда Том забрал у нее пакет. Том пропустил ее вперед и закрыл за ними дверь парадной.
Не сговариваясь, они поднимались медленно, на секунды останавливаясь на каждом лестничном пролете и украдкой улыбаясь друг другу. Том коснулся ее руки, когда отдавал пакет перед дверью квартиры миссис Элиот.
- Вы живете здесь? - спросил он несколько напряжено. Видимо, он помнил мистера Элиота.
- Нет, - Элиза покачала головой. - Я раньше работала здесь: сидела с близняшками. А сейчас я просто в гости.
- Хорошо, - улыбнулся Том и приподнял шляпу, прощаясь. - Надеюсь, мы еще увидимся...
- Элиза.
- Элиза. До встречи.
- До свидания, - Элиза не удержалась и тоже коснулась на прощание его руки. - Я приду через неделю. В это же время.
Том, успевший отойти на пару шагов, обернулся. Элиза прикусила губу. Не следовало ей говорить последнюю фразу, ой, не следовало.
- Я буду ждать.
Элиза еще долго стояла на лестничной площадке, чувствуя, как сильно бьется ее сердце.
В этот момент она забыла обо всем. И об идущей войне, и о смутных слухах о загадочной болезни, которая набирала силу и уверенно шла по всей стране.
Сейчас Элиза была просто счастлива.
*По одной из версий именно 11 марта на одной из военных баз были выявлены первые случаи заболевания на территории Соединенных Штатов. Но военная цензура - такая военная цензура, что писать о подобном начали только в мае - июне.
***
Элиза сама не заметила, как дошла до нужного ей дома. Самый большой и самый красивый, он всегда нравился Элизе. Было в нем какое-то свое очарование, которое невозможно объяснить словами. Словно вышедший из сказки, с украшенными балконами и барельефом, он совсем не был похож на обычные скучные серые здания, что стояли в округе.
Здесь жили близняшки Мэри и Мари. Здесь жил и Томас. И сейчас Элиза пришла именно к нему, а не к девочкам.
Еще каких-то полгода назад об этом невозможно было и подумать. Незамужняя девушка идет к холостому мужчине без сопровождения: где это видано?
Но сейчас, когда не хватало даже врачей и медсестер, палаточные госпитали были на любой доступной площадке, а люди умирали тысячами, подобные приличия волновали мало.
И уж точно не волновали Элизу. Она спешила на встречу, которую про себя, практически тайком, называла "свиданием".
Томас был галантен и вежлив. На протяжении нескольких месяцев наливал ей легкое вино, кормил сладостями, которые достать сейчас было почти невозможно, слушал ее рассказы и целовал на прощание руку, с каждым разом прикасаясь губами к ее ладони все дольше и дольше.
