Читаем Л. онлайн бесплатно
Л.
Пьеса о Льве Троцком. Для трёх масок, хора и музыкантов.
Драматургия / Поэзия / Проза / Современная прозаСпасибо, что вы выбрали сайт ThankYou.ru для загрузки лицензионного контента. Спасибо, что вы используете наш способ поддержки людей, которые вас вдохновляют. Не забывайте: чем чаще вы нажимаете кнопку «Спасибо», тем больше прекрасных произведений появляется на свет!
Для трёх масок, хора и музыкантов
Милая Дева Мария, спасибо. Я взял и написал про Льва Троцкого, русского революционера, жившего повсюду и убитого в Мексике в 1940 году. Тут есть цитаты из писем, дневников, передовиц и завещаний. Некоторые слова Троцкий правда произносил. Остальные за него произнёс я, Евгений Бабушкин.
ПЕРВАЯ МАСКА — Л., Оборванец
ВТОРАЯ МАСКА — Наталья, Фрида, Старуха
ТРЕТЬЯ МАСКА — Бумажный человек, Полицейский
ХОР
МУЗЫКАНТЫ
Вот закрою глаза и увижу лёд.
Брось. Вышло солнце. И крестьяне выламывают лозу. Суази-сур-Эколь, Шайи-ан-Бьер, Буа-ле-Руа.
Лёд под веком, и вечная степь в снегу, мёртвый тупик, молчание паровоза, двенадцать суток среди метелей. Конвой окоченел. Лёд на сером сукне, лёд на злых молодых ресницах. Помню, у часового ухо отмёрзло до черноты, но он всё пялился в бескрайний лёд и трусил кричать. Дурак.
Очнись. Солнце гуляет по деревням. А именно: Баланкур-сюр-Эссон, Понтьерри-Сен-Фаржо, Ле-Шато-де-Дам. Запиши это.
Помню: распорядитель наших похорон, ничто в шинели, большой чин, шпалы в петлице.
Пустые глаза, как рты без зубов. Тонкий, как кнут, спрятанный в рукаве. Кукла человека. Всё хвастался новой формой, выворачивал подкладку, всё показывал шлем изнутри, говорил — а летом у них по уставу фуражки, летом чёрные ремешки на фуражках.
Петлицы с малиновой окантовкой. Лица сына не помню. Но помню петлицы и ремешки.
Суази-сур-Эколь, Шайи-ан-Бьер, Буа-ле-Руа.
Аминь. Поезд рвёт чернозём, за окном разбитая на квадраты ночь, и вот, некогда тёплое море, и пароход, забытый во льдах. Серые шинели передают нас из рук в руки, мы обрезки червивого мяса. Гражданина Троцкого Льва Давидовича — выслать — из — пределов — СССР. Гражданина Троцкого Льва Давидовича — выслать — из — пределов — СССР. Однажды я забуду поднять веки и они смёрзнутся окончательно.
Смердящие подонки троцкистов, зиновьевцев, бывших князей, графов жандармов, всё это отребье, действующее заодно, пытается подточить основы нашего государства.
Народы всего мира в великих битвах завтрашнего дня сметут с лица земли, как былинку, врага народа Троцкого и его шайку, где бы она ни притаилась, какие бы новые козни ни злоумышляла, какими бы новыми предательствами, изменами и подлыми делами она им ни грозила.
Приходил человек, в руках бумага и ничего кроме бумаги.
Новости о Серёже?
О нём ничего нет.
Что же ты не находишь места?
Вот что, милая. Вот что. Иду я мимо виноградника. Работает старик, усы до земли. Охает. Что ты, спрашиваю? Сердце болит. Почему болит? Да хозяин. Что, бьёт? Нет, дочь насилует. Свою? Нет, мою. А чего хочешь, спрашиваю? Да есть одна мечта, говорит. Ну же, спрашиваю. Штаны новые, говорит! С бляхой!
Как по-французски бляха?
Ну а самая, спрашиваю, большая мечта? Так, чтоб не на задницу, а повыше? Да есть одна, говорит. Трактор хочу, говорит!.. Сволочи. Ненавижу Францию.
Не худшее место мира. Не ссылка. Не тюрьма.
Ссылка. Тюрьма. Вытяни руку — ткнёшься в кирпич. Хода нет.
Суази-сур-Эколь, Шайи-ан-Бьер, Буа-ле-Руа.
Тюрьма народов. Добро пожаловать. Здесь никто не знает, как по-французски бляха. Знают только простые слова: есть, спать, Бог, ещё, сдохни. Наступает чужая речь. Крестьянину-французу зазорно копаться в навозе, пусть это делают грязные испанцы, нищие итальянцы, тупые поляки. Сам-то он гражданин чистенький, полноценный. Сам-то он наденет новые сине-бело-красные штаны, с бляхой, и будет нюхать ягоды солнца, он забыл, из чего растёт лоза.
Баланкур-сюр-Эссон, Понтьерри-Сен-Фаржо, Ле-Шато-де-Дам.
А лоза-то растёт из говна и трупов. Французский крестьянин выпил столько вина, выдавленного из говна и трупов, что всё забыл. Всё забыл. Он твёрдо помнит лишь господина Рено. Потому что господин Рено продаёт ему тракторы. Вот скоплю стопку франков со словами «свобода, равенство, братство» и куплю трактор. Свободой, равенством и братством расплачусь за новенький трактор господина Рено.
Красиво. Не забудь это записать.
Пустое. Но лозе, чтоб расти, нужно новое говно и трупы — и вот однажды господин Рено покроет тракторы бронёй, и это будут танки. А господин Даймлер покроет бронёй свою продукцию, по ту сторону.
И это запиши.
Гром грянет, выйдет солнце, я куплю утреннюю газету, а крестьянин покатится по горам, по лесам на бронированном тракторе господина Рено во славу господина Рено, и он будет весело петь, что броня господина Рено крепка, и она крепка, очень крепка, но не крепче снаряда из пушки господина Даймлера. Я вижу горы и леса, изрытые машинами и равномерно покрытые горящими и догорающими людьми, и будет много чужой речи — такая и сякая, и эдакая — потому что перед смертью человек очень разговорчив, все люди.
Пауза.
Впрочем, Лев Троцкий не скажет этих слов и записаны они не будут. Поняла, Наташа? Прохожий имеет право на отчаяние, писатель — нет. Шум в голове. Скоро ликвидация.
Скоро ликвидация.
Вот за это крестьяне и прозвали меня идиотом. Ходит, высматривает, злится чего-то. Бессмысленный старик. Над поляками не смеётся, тракторы не продаёт. Я им злость продаю, да только не покупают.
Пауза.
И у меня были силы всё изменить. Выбросить к чёрту все штаны и тракторы мира. Всё повернуть заново. Сломать эту землю и сделать новую.
Землю без смерти?
Хотя бы без господина Рено. Вот закрою глаза и не увижу лица нашего сына. Но эти поля и людей в огне я вижу чётко.
Вижу. Чётко.
Новости о Серёже?
О нём ничего нет. Где ошибся? Ошибки не было. Или — или. Так или сяк. Жить без границ. Границы, выложенные трупами. И всё-таки этот порядок подкопал себя безнадёжно. Он рухнет со смрадом.
Подкопал себя безнадёжно. Рухнет со смрадом.
Вот это надо записать.
Запиши.
Так и запишем.
Пустое. Повторы. Мало мяса. Я — говорил: приказываю идти и умереть свободными — и люди шли умирать свободными. Говорил: класс угнетателей обречён погибнуть — и мир распадался под ударами моих армий. Почему слова больше не работают?
Здесь работают другие слова: солнце, гулять, трава, Париж, люблю. Зачем ты жив? Пиши. Жив, чтобы писать. Мир сломают и без тебя. Завтра. А ты ешь еду, держи меня за руку и пиши. Сегодня. Сейчас.
Шум в голове, лёд в глазах, чужая речь, нет никаких других, нет никакого сегодня, руки увязли во вчера, и я не могу писать. А без меня — не будет никакого завтра. Без меня не будет никакого завтра. Без меня не будет никакого завтра.
Брось. Подожди. Вот что. Сказка! Знаешь, как появился виноград?
Виноград?
Подожди. Отдыхай. Требую, чтоб ты отдыхал. Смотри на солнце, щурься. Трогай мою руку. Слушай птиц.
Птиц?
Виноград. Знаешь, как он появился? Собака родила кусок дерева.
Откуда это?
Из книг. Оресфей, сын Девкалиона, сына Прометея жил себе и жил. Вот как мы. И остался он один. Вот как мы. Он завёл собаку. Вот как нашу. И она родила кусок дерева.
Хорошо было твоим грекам: крепко знали, где напортачили, и погибали, не сходя с места.
И вот Оресфей, сын Девкалиона, сына Прометея в яму закопал этого собачьего сына, и вырос виноград.
Новости о Серёже?
О нём ничего нет.
Суази-сур-Эколь, Шайи-ан-Бьер, Буа-ле-Руа.
Баланкур-сюр-Эссон, Понтьерри-Сен-Фаржо, Ле-Шато-де-Дам. Путешествия позади, мы обречены на Францию, и о Серёже ничего нет.
Вот что, Наташа. Вот что. Приходил человек, в руках бумага и ничего кроме бумаги. Видимо, из префектуры, чиновник с лицом неумелого подлеца. Сыпал намёками. Спросил, читал ли я газеты.
Только и делаешь, что читаешь газеты. И охота тебе знать про новое платье Рузвельта и телят с двумя головами?
Мы просим нынешнего министра внутренних дел без фраз и без промедления выдворить Троцкого. В случае надобности мы ему поможем.
В отношениях Франции и Советского Союза, говорит этот человек, наступили перемены. Положительный поворот. Добрая воля. Мирные инициативы.
Во Франции нет места опасному агитатору.
Троцкому лучше покинуть страну, говорит этот человек из префектуры. Срочно, говорит человек.
Троцкому Льву Давыдовичу.
Я… устала. Мы успеем собрать вещи?
На дворе тридцать пятый, нравы невиданно смягчились, а Европа так стара и деликатна, серых шинелей не будет. Никаких лишних неудобств, если пропадём тихо. Мы пропадём тихо?
Мы пропадём.
Ты была со мной в Петрограде, Париже, Лондоне, Вене и Вашингтоне.
И в Стамбуле.
Впереди ещё много чужих столиц. Много работы!
И о Серёже ничего нет.
Он, должно быть, уже в земле. Я люблю тебя.
На воротах виллы третьего дня появилось объявление — «Продаются собаки». Покидая Францию, Троцкий должен расстаться со свирепыми псами, сторожившими его покой. Секретаря, подошедшего к воротам, журналисты спросили: зачем продаются собаки? Быть может, Троцкий нуждается в деньгах?
Быть может, Троцкий и нуждается в деньгах, но собаки ему, во всяком случае, больше не нужны.
Советский народ и вслед за ним и вместе с ним все миллионы рабочих и трудящихся всех стран и всех народов клеймят презрением и ненавистью Троцкого — врага народа.
Троцкий — враг народа, — с этим названием после приговора Верховного суда вошел он сейчас в сознание миллионов.
Ха!
Проклятием они покрывают его имя. В предвидении великих новых битв с тем большей ненавистью говорят они о нем, укрывшемся под охраной еще не павших капиталистических твердынь.
Вы — жалкие единицы, вы — банкроты, ваша роль сыграна. И отправляйтесь туда, где вам отныне надлежит быть: в сорную корзину истории.
Привет, старуха.
Привет, оборванец.
А у меня два песо. Эй, старуха, хочешь, куплю твою любовь?
А у меня три песо. Куплю трёх таких женихов, как ты, оборванец.
Эй, публика! Денег дай.
Зачем тебе деньги? Хлеба возьмёшь?
Давай-давай! Зачем хлеба? В самой главной лавке на самой верхней полке стоит портрет нашего президента. Куплю его, буду вылизывать ему щёки и громко петь.
Зачем щёки?
А потому что жопу на портретах не рисуют.
А зачем петь?
От радости.
Чему радоваться? Хлеба-то нет.
Зато президент есть! В костюмчике! Улыбается!.. Давай любовь.
Разойдись. Всех поколочу. И тебя, старуха. И тебя, оборванец.
Зачем ты бьёшь людей, сеньор полицейский?
Люблю это дело. Ты всё плачешь, старуха. Ты всё попрошайничаешь, оборванец. А я всё колочу.
Я не плачу.
Что ж тогда глаза мокрые, дура?
А у меня убили сына. Расстреляли в далёкой стране и положили мимо земли. Мне снятся его кости и клетчатая рубашка, и глаза плачут сами.
А я не попрошайничаю. У меня слишком старые руки и длинный язык. С такими данными только в уличные актёры.
Чепуха. Всё на месте — две ноги, две руки, язык не торчит. Поколочу.
Недолго тебе колотить. К нам плывёт товарищ Троцкий на длинном стальном корабле! Враг полицейских и вождь оборванцев. Он сам тебя поколотит.
Он вернёт мне сына?
Все мертвецы покойники. Но ты станешь меньше плакать.
Тогда я пойду за ним. Почему бы не пойти за хорошим человеком?
