Читаем Квинтет из Бергамо онлайн бесплатно

Annotation

Комиссару Ромео Тарчинини приходится покинуть любимую Верону, супругу и детишек, чтобы оказать профессиональную помощь коллегам из уголовной полиции Бергамо.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

notes

1

2

3

4

5

6

7

Шарль Эксбрайя

КВИНТЕТ ИЗ БЕРГАМО

Перевод с французского О. В. Захаровой

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Весь трепеща от нетерпения, ступил комиссар Ромео Тарчинини в узенький виколо Кортичелла, где размещалась святая святых веронской кухни.

Мягкое и свежее весеннее утро уже сменялось днем, когда Ромео с блаженной улыбкой на устах появился в этом благословенном переулке, заранее ловя подрагивающими ноздрями нежнейшие запахи, доносящиеся с кухни непревзойденного мэтра Джоко, священнодействующего в своем знаменитом ресторане «Двенадцать апостолов». Влекомые репутацией ресторана иностранцы при виде Тарчинини всякий раз оборачивались, словно не веря своим глазам. И было отчего: для весны 1967 года комиссар являл собой зрелище, мягко говоря, весьма анахроническое, вызывая откровенный смех у молодых и умиленные взгляды у людей более зрелого возраста, словно вдруг перенесшихся во времена своей юности. Маленький словоохотливый толстячок, не способный и слова сказать, активно не помогая себе при этом руками, с закрученными кверху усами, с черепом, почти лишенным растительности, жалкие остатки которой — в зависимости от гидрометрического состояния атмосферы — были либо старательно завиты, либо лежали волнистыми прядями, с украшающим безымянный палец массивным перстнем с печаткой, Ромео Тарчинини, один из самых известных и почитаемых обитателей Вероны, и вправду выглядел довольно странно. Причем, его наряд не только не сглаживал, но лишь подчеркивал несообразность того, что дала ему природа. Из-под тугого крахмального воротничка спускался внушительных размеров галстук, а под черным шерстяным пиджаком белел пикейный жилет, гармонирующий со столь же ослепительной белизны гетрами, почти целиком закрывающими сиявшие зеркальным блеском лакированные башмаки. Солидный бриллиант не давал разойтись с большим старанием уложенным складкам темного галстука и сиял, словно маяк, если его случайно касался прямой солнечный луч. В руках полицейский держал щеголеватую шляпу с загнутыми полями.

Словно не замечая любопытства окружающих, Ромео шел спокойной поступью явно довольного жизнью человека. Конечно, добравшись до виколо Кортичелла, он не мог не задавать себе вопросов о причинах неожиданной щедрости Челестино Мальпаги, который, хоть и был другом детства, но как-никак возглавлял уголовную полицию всей Вероны. В сущности, в самом приглашении на обед не было ничего такого уж сверхъестественного — оба большие любители вкусно поесть, они частенько делили трапезы — вот чего Тарчинини никак не мог разгадать, так это какого-то странного тона, каким Мальпага произнес на сей раз это в общем- то довольно обычное предложение. Произошло эго накануне вечером, когда друзья вдруг случайно столкнулись в коридоре.

— Ромео... — задержал подчиненного Челестино, — мне надо с тобой поговорить.

— Хорошо, через пять минут буду у тебя в кабинете.

— Нет-нет, только не в кабинете.

— Вот как? Тогда где же?

— А что, если нам завтра вместе пообедать, ты как, свободен?

— С удовольствием.

— Тогда встретимся в полдень в «Двенадцати апостолах», договорились?

— Договорились, только...

— Обо всем остальном, Ромео, поговорим завтра...

И они расстались. Разговор оставил Тарчинини в полном недоумении. Челестино он держал за человека рассудительного, чрезвычайно расторопного и — ко всеобщему удовлетворению — справляющегося со своими нелегкими обязанностями и к тому же унаследовавшего от своих пьемонтских предков ту сдержанность в жестах, словах и поступках, которой так недоставало самому Ромео. С чего бы это вдруг такая таинственность? Почему он отказался немедленно принять его у себя в кабинете? Но поскольку все эти вопросы не касались ни его непосредственной работы, ни семьи, Ромео очень скоро перестал ломать себе голову. И от этой мимолетной встречи у него осталась лишь мысль, что его ждет отличный обед.

Едва Тарчинини толкнул двери «Двенадцати апостолов», как его сразу же охватила та смесь восторга и смирения, которые чувствует верующий, переступая порог священной обители. Огромный зал был еще пуст, и перед вновь прибывшим тут же выросла круглая, улыбающаяся физиономия хозяина заведения.

— О, синьор Тарчинини! Какая честь...

— Ну что вы, синьор Джоко, это для меня большая честь. У нас тут назначена встреча...

— Знаю, синьор, знаю. Синьор Мальпага уже звонил сегодня утром, и думаю, вы оба будете довольны.

— Что касается меня, то я в этом даже не сомневаюсь! Как поживает супруга, как детишки?

— Тысяча благодарностей, синьор, грех жаловаться.

Джоко олицетворял в глазах комиссара его любимую Италию, для хозяина же «Двенадцати апостолов» полицейский представлял собой Италию, о которой с восторгом рассказывала ему мать,— ту, какой она была до начала войны 1914 года. Хотя разница в возрасте между ними не превышала каких-нибудь пятнадцати лет.

Тарчинини с почестями, к которым был он, надо сказать, чрезвычайно чувствителен, провели к отведенному для друзей столику. Когда наш Ромео уже удобно уселся, Джоко, наклонившись над ним, любезно предложил:

— Может, чтобы убить время, принести вам пока «американца»?

Тарчинини был не из тех, кто легко переносил одиночество. Оставшись без собеседника, он впадал в хандру. Если не с кем было поделиться мыслями, Ромео тотчас же погружался в размышления наипечальнейшего свойства и чувствовал себя очень несчастным. Вот и сейчас, стоило предложить ему «американца» — всего-навсего безобидный американский коктейль — как он тут же вспомнил о Бостоне, где жила теперь его любимица Джульетта, вторая в семье, кто носит это имя, ибо супругу его тоже звали Джульеттой. Любимая дочь вышла замуж за американца. Сидя в одиночестве в этом почти пустынном ресторане, комиссар вдруг осознал, как. далека от него любимая старшенькая, и этот географический факт причинял ему невыразимые страдания.

Появление Челестино Мальпаги оторвало его от этих печальных размышлений.

— Ma che^[1], Ромео, что это с тобой? На тебе же лица нет!

— Я думал о Джульетте.

— О жене?

— Нет, о дочке.

— Ты что, получил какие-нибудь дурные вести?

— Да нет...

— В чем же тогда дело?

И голосом, в котором прозвучала вся скорбь мира, добрейший Ромео простонал:

— Но ведь она так далеко отсюда...

— Не дальше, чем вчера, а?

— Ma che! Думаешь, мне от этого легче?

— Насколько я понимаю,— проговорил Челестино, усаживаясь напротив гостя,— ты сегодня явно не в том настроении, чтобы получить удовольствие от вкусной пищи, а?

— Я?! Это почему же?

— Ну, ты такой грустный!..

— Да, я грустный... и голодный тоже. Что, разве так не бывает?

Вместо ответа Мальпага подозвал метрдотеля и велел подавать закуски.

Покончив с колбасой, которая была подана со свежим инжиром, и опорожнив стаканчик «Соаве», Тарчинини поинтересовался:

— Ну а теперь, Челестино, может, перейдем к делу?

— Погоди, Ромео, всему свое время…

Эта отговорка настолько насторожила Ромео, что далее помешала ему наслаждаться супом с лапшой и красной фасолью, чей ядреный аромат еще больше оттенял неповторимый букет нежнейшего вина.

— Ты когда собираешься в отпуск?

Тарчинини не спеша отер губы, бросил меланхолический взор на пустую бутылку «Соаве», потом ответил:

— Через три дня.

— А куда ты едешь?

— На Адриатическое море... Кузина Эузебия возьмет на себя заботу о малышах, она приедет послезавтра из Удине....

— Небось, никак не дождешься, а?..

— Да не сказал бы... Знаешь, для меня каждый день, проведенный вдали от Вероны, можно сказать, потерян... Это все Джульетта...

В этот момент принесли «ризотто»¹ с куриной печенкой, один аромат которого невольно заставил бы улыбнуться любого веронского гурмана. И он тут же напрочь забыл о странном вопросе друга, целиком отдавшись изысканным гастрономическим удовольствиям. Бутылочка настоящей «Вальполичеллы» довершила дело, и комиссар впал в состояние эйфории, в которой мог выслушать невесть что. Инициатор неожиданного обеда, воспользовавшись тем, что поблизости не было официанта, приступил, наконец, к основному разговору.

— А что бы ты сказал, Ромео, если бы я попросил тебя немного отложить отпуск?

Тарчинини, начавший было погружаться в блаженную истому, даже вздрогнул.

— Ma che, Челестино! Ты в своем уме?

— Вроде не жалуюсь...

— Тогда скажи, в чем я провинился, за что ты собираешься лишить меня заслуженного отдыха?

— Прошу тебя, не заводись!

Но Ромео уже понесло.

— Ни слова больше, Челестино,— проговорил он с искренним негодованием,— я и так все понял! Твой обед это просто ловушка! Я всегда считал тебя другом, а ты оказался настоящим Иудой! Ты воспользовался тем, что я люблю хорошо поесть! Ты злоупотребил моим аппетитом! Ты хочешь погубить меня, Челестино!

— Ты кончил?

— Нет, не кончил! Не хочу я больше твоего обеда!

Тарчинини встал и, преисполненный достоинства, добавил:

— Пожалуйста, извинись за меня перед Джоко, но я не могу больше оставаться в обществе человека, к которому потерял теперь всякое доверие! Прощай, Челестино.

— Может, хоть выпьешь на прощанье еще стаканчик «Вальполичеллы»? Не каждый день выпадает пить такое вино, как здесь...

Ромео слегка поколебался, потом, так и не присев, взял в руку стакан.

— Просто не хочу тебя обижать...

В этот самый момент официант водрузил на стол блюдо с жареным карпом. Сразу потеряв всякий интерес к Ромео, Мальпага принялся разделывать рыбу, от которой Тарчинини не мог отвести восхищенных глаз. Когда шеф уже принялся мирно жевать, Ромео как-то глухо пробормотал:

— Знаешь, пожалуй... пока я окончательно не рассердился... может, все-таки объяснишь... за что это вдруг такая немилость, а?..

— С человеком, для которого отпуск дороже дружбы,— пожал тот плечами,— нам больше не о чем разговаривать.

— Челестино, да как у тебя язык повернулся!.. Разве можно вот так, одним махом, зачеркнуть нашу многолетнюю дружбу?.. Нет, никогда себе не прощу, если не сделаю последней попытки... Так и быть, я согласен снова сесть с тобой за один стол. Как карп?

Карп оказался превосходным, и Ромео снова развеселился. Еще один стаканчик «Вальполичеллы» довершил дело.

— Так почему же все-таки ты решил лишить меня отпуска?

— Да не лишить, просто немного отложить...

— Так бы сразу и сказал, это же совсем другое дело...

Тарчинини явно сдавался. А появление метрдотеля с говяжьей вырезкой, запеченной в тесте и фаршированной печенкой и сыром «горгондзола», окончательно убедило Ромео, что, в сущности, просьба шефа не так уж страшна, как ему показалось вначале.

— А по какой же такой причине, Челестино, — поинтересовался он между двумя кусочками вырезки, — тебе вдруг приспичило нарушать все мои планы?

— Чрезвычайные обстоятельства.

— Вот как?

— Теперь ты вроде уже успокоился, так что выслушай меня хорошенько. Тебе известно, что Манфредо Сабация, шеф уголовной полиции Бергамо, мой старый школьный товарищ?

— Да я и сам его знаю. Очень славный парень. Передай-ка мне «Вальполичеллу».

— Так вот,— продолжил Мальпага, исполняя просьбу,— Манфредо попал в очень скверную переделку. С некоторых пор Бергамо стал превращаться в крупный перевалочный пункт торговли наркотиками. По чьей-то воле этот тихий городок стал прямо-таки каким-то распределителем зелья по всей Северной Италии.

Захваченный профессиональным азартом, Ромео слушал, боясь пропустить хоть единое слово, и так увлекся, что даже не заметил, как прямо у него под носом вырос торт, а официант, ответственный за напитки, с величайшими предосторожностями и почтением откупорил бутылку «Аммандолато». Одного глотка этого божественного напитка оказалось достаточно, чтобы растроганный Ромео был готов принять близко к сердцу все несчастья Манфредо Сабации, сути которых он, впрочем, пока еще не знал. Покончив с десертом и в ожидании кофе, он с нетерпеливым вниманием ждал дальнейших разъяснений своего друга и шефа.

Опасаясь, что все его сотрудники слишком хорошо известны в городе, Манфредо попросил прислать ему кого-нибудь из Милана. К нему направили одного очень толкового полицейского, Лудовико Велано, крупного специалиста по части борьбы с торговлей наркотиками...

— И что дальше?

— Два дня назад обнаружили его труп, неподалеку от железной дороги...

— Несчастный случай?

— Нет, убийство. Лудовико Велано получил две пули, одна попала прямо в сердце...

— Насчет убийц ничего не известно?

— Нет, ничего.

Внезапно вкус «Аммандолато» показался Тарчинини не таким приятным, как вначале.

— Но... ведь, должно быть, накануне гибели Лудовико обнаружил что-нибудь такое, с чего можно было бы возобновить поиски?

— Это неизвестно.

— Что это за басни ты мне рассказываешь?

— Это чистая правда, Ромео. Единственное, что Лудовико успел сообщить Манфредо Сабации: он подружился с неким Эрнесто Баколи, который живет в старом городе. Этот Эрнесто был художником, молодой, немного богемного типа. Похоже, Лудовико был уверен, что с его помощью ему удастся добиться цели.

— Эрнесто Баколи уже допросили?

— Нет.

— Почему?

— Потому что он исчез.

— А что, неизвестно, где он живет?

— Нет, неизвестно.

— Ma che! Что-то даже не верится...

— Единственное, что остается предположить — парень не назвал Лудовико своего настоящего имени...

— Выходит, сообщник?

— Ну, это не факт. Может, у него были серьезные основания опасаться полиции, и он не захотел раскрывать своего убежища.

— Но ведь ты же сам сказал, что они с Лудовико стали друзьями?

— Может, он рассчитывал расплатиться за прежние грехи? Кто теперь нам скажет, что там пообещал ему наш товарищ?

Оба замолкли. Словно бы напрочь позабыв о только что закончившейся роскошной трапезе, они были целиком поглощены заботами своего нелегкого ремесла.

— Ma che, Челестино,— покончив с кофе, первым спохватился Тарчинини,— а при чем же здесь мой отпуск?..

— По моему мнению,— перебил его Мальпага,— в этом деле с самого начала была допущена грубейшая ошибка. Не успев появиться в Бергамо, Лудовико сразу же отправился в уголовную полицию. Нет никаких сомнений, что его сразу же раскрыли. Он много раз показывался в кабинете у Манфредо Сабации. Это тоже было известно. Значит, те узнали и о его знакомстве с Эрнесто Баколи... И как только поняли, что он недалек от цели, тут же его прикончили.

— Выходит, ты думаешь, что и этого Эрнесто...