Читаем Курсоры онлайн бесплатно

Слава Богу, наступил тот день, когда с Олей стало можно разговаривать. Потому что до этого дня, а прошло примерно четыре года «мамино-дочернего карантина», с ней невозможно было не то что ласково перекинуться словами любви, например, назвать красивой, любимой, самой лучшей, но даже приветствия особо не приветствовались. Оля будто по велению чьей-то злой воли превратилась в большого мутировавшего ежика, на любой вопрос выставлявшего щетину и отвечавшего в двух манерах: «да», «нет», «не знаю», «отстань от меня» – доброжелательно и «отстань от меня!», «не знаю!», «мне все равно!», «уйди!», «не буду!» и так далее – недоброжелательно.

А тут целых полчаса мать разговаривала с ней без того, чтоб та обиделась, приняла все на свой счет, убежала в слезах или, скрепя зубами, не разговаривала несколько дней.

Этот день, когда они вдруг заговорили, как раньше, открыто и без невидимых ежевых иголок, держащих на расстоянии, мать сравнивала с днем, когда Оля пошла. Вот она одиннадцать месяцев не ходила, шустро ползала, и если ее просили ходить, водили за ручки, все равно падала на пол, как капля, и уперто ползала до синяков на коленках. Но в один день все изменилось, она просто встала и пошла. Сама. И сейчас: просто заговорила, разрешила себя спрашивать, подолгу разговаривать с ней на отвлеченные темы.

– Какой был чудесный день! – вспоминала мать те первые шажки. – Сладкие мгновения.

Даже сейчас спустя шестнадцать лет сердце заходилось от счастья, радости, умиления и гордости за дочку.

– Пошла в одиннадцать месяцев! – говорила всем мать, будто это была ее заслуга или это являлось каким-то невероятным достижением. Самое удивительное и смешное, что в памяти остались только такие мгновения: первый раз пошла, первый зубик, второй зубик, первый раз постригли волосы, первое слово, первый воздушный поцелуй.

А вот бессонные выматывающие до отчаяния ночи, особенно в период температуры, заложенности носика, тех же самых первых зубок… они забылись. А ведь в тот момент все казалось безвыходным, безнадежным, потерянным, ужасным… Таяли мечты о карьере, спорте, красивой фигуре, маникюре, вылазках с подружками, коротких и дальних путешествиях в неведомые края. Да какой там! Таяли надежды просто выспаться..! Доходило даже пару раз до развода: канула в Лету личная жизнь, а вместе с ней романтика. Тяжелые бессонные ночи оставляли след на настроении, через которое, словно через черные очки, все казалось черным и беспробудным.

Но стоило Оленьке только улыбнуться, обнять маму и папу, поцеловать их по очереди или состроить смешную или грустную рожицу, плюнуть кашкой, пукнуть… Оба взрослых оттаивали, понимая, для чего нужны эти временные трудности, ожидание, превозмогание.

И наверху услышали их молитвы, – наконец, наступил самый сладкий период жизни всех родителей, называемый «от трех до двенадцати». Когда слова «люблю», «милая моя», «зайчик», «солнышко», «дочечка» понимались и принимались, и в ответ получались «мамочка-мамулечка», «я хочу всегда быть с тобой», «я люблю тебя», «ты моя самая лучшая мама на свете». Тот же словарный поток любви лился и в сторону счастливого отца. Пришли времена цирков, зоопарков, представлений, дней рождений, где родители заново познавали этот мир через удивленные глаза своего чада.

А потом как снег на голову – карантин. Серая зона, где не знаешь, что сказать, чтоб не наступила активная фаза противостояния, где ты уже не мамочка, а тот, кто всегда не прав. «Жизнь на минном поле» – так называла про себя этот отрезок жизни мать.

И вот, наконец, счастье – карантин пройден. Оля слышит, видит, чувствует. Еще не понимает, что именно, но, по крайней мере, с ней можно разговаривать. Да не просто на какие-то там темы о горшочках-цветочках, а о мировом заговоре против человечества.

– Мам, да про это каждый идиот знает, что засилье алкогольных, табачных и фармакологических монстров против человечества только растет, – выпучила глаза Оля, желая добавить к сильным словам также невербальную свою возмущенность тем, что мать принижает ее осведомленность насчет планов глобалистов.

– Ну так не поддавайся: не пей, не кури… – развивала мысль мать, тоже слегка повышая невербальные герцы.

– А кто тебе сказал, что я курю или пью? – тоном выше взяла Оля, по привычке тут же ощетинившись.

– Да никто не сказал. Я вообще не про тебя говорю. Точнее, про тебя, но в твоем лице обращаюсь к твоим сверстникам. Если не поддаваться, то их планы не сработают.

– А мы не поддаемся, из моих никто не курит. Ну Антон может иногда, но ему восемнадцать! – понизила голос Оля, давая понять, что в таком возрасте все мальчики хотят попробовать сигареты, и это нормально.

– Так и ты попробуй, если уж очень хочется, – сделала широкий жест свободы мать, зная, что Оля и без ее разрешения это сделает или уже сделала, но было приятно думать, что она хоть отчасти контролирует этот процесс. – Но лишь для опыта. Да и то, скажу тебе честно, я курила, когда мне было шестнадцать и даже семнадцать. И курили мы такую гадость, что тебе даже не снилось. И это бесполезный опыт, поверь, – махнула рукой мать. – Пиво пили и водку и напивались на убой на ужасных этих дискотеках, где не музыка, а трясучка какая-то стояла. Но сейчас я понимаю, что все это было зря. Это как раз те воспоминания, которые я бы легко вычеркнула из своей жизни, – серьезно и грустно сказала мать, чтоб Оля поняла, что она говорит правду. – Знаешь такой тест?

Оля отрицательно помахала головой.

– Не совсем тест, тренинг философский… Вспомни себя несколько лет назад и дай совет себе сегодняшней из прошлого. Но у тебя есть только два слова на это. Два самых важных слова, которые перевернут твою жизнь сейчас.

Оля вспомнила себя несколько лет назад.

– Ну? – подтолкнула ее мать, когда та слишком уж задумалась.

– Не дружи с идиотами. Нет! Не дружи с идиотками! – сверкнула глазами Оля, вспоминая какую-то свою историю.

От этой фразы у матери кольнуло в сердце, потому что она не помнила дочерних конфликтов с подружками того периода, а значит, Оля скрывала от нее свои чувства. Скорее всего, чтобы не беспокоить лишний раз. А все равно было больно, что матери не оказалось рядом, раз создалась ситуация, которая важна для девочки до сих пор.

– А ты? – алыверды просила дочь.

– Если б я стала опять шестнадцатилетней, я бы сказала себе сегодняшней: не пей алкоголь, – серьезно сказала мать. – Может быть, тогда мне сегодняшней, сорокалетней не надо было б столько глотать таблеток, и миллионы миллиардов нейронов и замечательная копна волос были б на месте. И еще пара скелетов в шкафу, вечно гремящих своими костями в тишине, исчезли б и не будили совесть по утрам, когда больше всего хочется спать.

Оля поджала губу, она не знала, как реагировать на сказанное. Но в глубине души поняла суть.

– А ты в самом деле думаешь, что существует мировой заговор? – вернулась Оля к первому разговору, с которого, собственно, и начался диалог во время жарки блинов.

На носу была Масленица, семья ждала много гостей, блинов легче было нажарить вдвоем, в четыре руки. И мать попросила о помощи. Оля, к удивлению, легко согласилась.

Слава Богу, с прекращением карантина у девочки потихоньку начался период интереса к кухонным экспериментам, которые забирали из семейного бюджета приличные деньги, растрачиваемые на дорогие продукты, по большей части затем выкидываемые в помойку. Мать и отец самоотверженно терпели невкусное печенье, непрожаренные котлеты и картошку, пересоленную рыбу, обугленные бисквиты и длинные чеки с перечнем продуктов.

Но не все было так плохо. Что-то да получалось. Практика, терпение и одобрительные отзывы повышали качество каждого нового кулинарного шедевра. В конце концов, Олю можно было спокойно попросить сделать что-то нехитрое, ею уже много раз виденное и проделанное: пожарить оладушки или блины, например. Вот как сейчас.

– Я думаю, мировой заговор против человечества реализуется самым активным образом, – ответила мать, переворачивая красивый румяный блин. – Я вспоминаю мои годы молодости: в мире творился хаос, особенно в нашей стране, но по сравнению с тем, что творится сейчас, – это просто цветочки.

– Может, это случайность? – Оля зачерпнула целый половник красивого густого теста и вылила его на шипящую от удовольствия сковороду, которая тут же хаос и брызги превратила в стройное идеальное существо – блин.

– Не верится в случайности, дорогая. Чем больше живешь, тем меньше верится, к сожалению. Понимаешь, сколько нужно случайностей, чтоб блин стал блином? Помнишь у тебя тесто для блинов с десятого раза только начало получаться?

– Да какой там! – Оля рассмеялась. – С двадцатого, наверное, если не с пятидесятого! – она устыдилась своей блинной неумелости.

– Вот именно! Ингредиенты, температура, материалы, сотни деталей, тонкостей, поворотов, которые влияют на процесс… – продолжала восторженно мать, будто рассказывала не о блинах, а о создании искусственного интеллекта. – И ведь знаешь, встанут две женщины, примутся жарить блины по одному и тому же рецепту, и у обеих получится по-разному! Ну совершенно неодинаково! Хотя грамулечка в грамулечку все то же самое.

– Точно! Вот у тети Веры блины какие-то другие! Ну просто обалденные! Я не понимаю, как она их делает?! – удивлялась Оля, следуя логике рассуждений матери. – И ведь все то же самое, как у меня или у тебя или у других. Но у нее вкуснее. Извини, конечно.

– Да! Именно! Ты права! – не обиделась мать, потому что это являлось проверенным фактом: у тети Веры блины выходили шедевральными. – А тут целый мир, представь! И одна и та же тенденция, – мать положила последний блин на тарелку, смазала жирным сливочным маслом, накрыла все это другой тарелкой, обернув сверху чистым полотенцем, и оставила ждать до вечера.

– Какая? – следя за материнскими движениями и ожидая ответа, наконец спросила дочь.

– Идиотизм. Зомбирование. Войны. Катастрофы. Революции. Деградация. Инволюция.

– Ну ты скажешь! – не согласилась Оля. – В некоторых вопросах очень даже эволюция. Мы, например, в музыке, лет на 200 отстали от американцев и африканцев. У них такие биты, нашему совку даже не снились.

– А я вижу одну деградацию, – мать схватила Олю за рукав, потому что та собиралась уйти от этого разговора о музыке, в которой считала себя специалистом. – Нет, правда. Я докажу. На музыке же!

Оля осталась.

– Эволюция – это движение от простого к сложному, правильно? Ну не может, гусеница быть продолжением бабочки?!

– Ну бабочка откладывает личинки гусеницы, то есть можно сказать, может, – усмехнулась Оля.

– В этом смысле да, но сама по себе бабочка, красивая, великолепная, с невероятными способностями аккумулировать ультрафиолет, разносить пыльцу, в танце находить партнера, мимикрировать под окружающее пространство, короче, из бабочки должно получиться другое существо, более потрясающее, фантастическое, более сложное, идеальное, понимаешь? Уж никак не гусеница, чья основная задача – набрать вес для будущих трансформаций, – своими словами через понятные ребенку примеры пыталась донести идею об эволюции мать. – Гусеница – да, ее идеалом эволюции бабочка может служить. Но никак не наоборот.

Оля молчала, переваривая информацию про бабочку.

– Ладно, другой пример. Языки, – мать махнула рукой, как бы отделяя одну тему от другой. Оля дожарила свой последний блин, проделала ту же процедуру по сохранению тепла в блинной стопке, что и мать, и, скрестив руки на груди, продолжила слушать.

– Язык – сложная система правил, произношений, звуков, начертаний, короче, целый мир параллелей. Нам говорят, что созданный случайно, даже хаотично, поэтому столько языков сейчас существует на планете, – мать подняла палец вверх. – Утверждается, что в основе всех европейских языков лежат греческий, римский ну и еще парочка. Но эти – два основных.

– Да, в Википедии всегда либо на одном, либо на другом идут переводы всех слов, даже русских, – согласилась дочь, желающая вставить что-то свое в столь интеллектуальный разговор, который, видно, занимал ее ум. На лице блуждали разнообразные эмоции, но в основном любопытство. Эмоция, толкающая к развитию ума.

– Да, – согласилась мать, слегка усмехнувшись про всезнающую паучью сеть, которую саму бы хорошо проверить на ложь и подтасовки! – Так вот, все труды истории, науки, философии, этики, короче, всех дисциплин, на которых строится наша современная жизнь, – выходят из этих языков, в алфавите которых было не более двадцати букв поначалу. Понимаешь? – воскликнула мать, чуть не хлопая в ладоши от нахождения прекрасного примера.

– Нет, – по-детски наивно ответила дочь.

Мать нахмурилась, но потом усмехнулась. Задала она задачку девчонке в шестнадцать лет! И вдруг вспомнила себя неумную в этот период и опять усмехнулась.

– Ладно, по полочкам. Основы мироздания описаны, как говорит паучья сеть… надо бы еще задуматься, чья она, паучья сеть-то? – прищурила глаз мать, видя, как дочь впитывает каждое слово, хоть и делает вид, что ей особо не интересна тема, которая вот уже полчаса… Или нет! Битый час, мать краем глаза глянула на часы, увлекала их обеих, что за это время они нажарили и даже сами того не заметили две внушительные горы блинов, причем Олина была выше! Вот молодец! Научилась жарить более тонкие, более узорные блины. – Основы мироздания описаны, как говорит паучья сеть, примитивным, очень неудобным праязыком «латынью», из которого вышли всеми известные и такие любимые языки, как французский, итальянский, испанский, румынский и прочие.

– Ну! – подтвердила Оля, что до этого момента понимала ход материнской мысли.

– Но в латыни было 26 букв, большинство современных языков имеют или столько же или меньше. Многие правила канули в Лету с некоторыми языковыми реформами разных правителей. Современные представители этих народов не могут прочесть и понять не только латынь, но даже свой собственный язык столетней давности.

– Ну так это нормально, ты ж сама про гусеницу мне тут втирала, мол… Подожди, – Оля потрогала лоб и на нем прыщ, который от нервозности и высокого интеллектуального напряжения взяла и напрасно раздавила, хотя берегла лицо, пудрила, мазала ночными кремами.

– На праязыке написаны трактаты, поэмы, оды, конституции, по канонам которых живет большая часть планеты.

– Подожди, тут что-то не сходится тогда. Или римляне были примитивны со своими… сколько там?

– Двадцать шесть букв, – напомнила мать.

– Двадцатью шестью буквами, но как они тогда сочинили эти … как их там?

– Талмуды, – опять пришла на помощь мать. – И заметь, латынь – мертвый язык. На нем больше не говорят. Если вообще когда-либо говорили!

– Да уж! Тогда получается, почему у нас тридцать три буквы, а мы еще не бессмертные? Или, по крайней мере, не живем на Венере? Или у всех нет по квартире, даче и миллиону денег, как у тех Цезарей, что говорили по-римски? Ты к этому?