Читаем Курочка Ряба онлайн бесплатно
Подхваченная цепкими лапами невидимой птицы мышка выжидала. Она уже проделала всё, что требовалось в этой ситуации: она билась за свободу, трепетала, извивалась в когтях врага, она изо всех сил изворачивалась и судорожно, до крови и ран, дёргалась. Она делала это ровно столько, сколько бы боролась за себя любая другая мышь. И потом замерла. Она бессильно повисла, давая знать, что силы исчерпаны, что тельце её обессилело и отчаялось. Она всё делала так, как делала бы простая мышь в жуткой ситуации пойманности. А теперь она ждала признаков своей победы: поймавшая её птица должна была поверить в отчаяние и сломленность жертвы.
Они летели высоко.
По чистому небу медленно катилось оранжевое светило. В его лучах бескрайние леса казались зелёным океаном.
Ветер прогуливался широко по вершинам деревьев, и тёмно-зелёное море волновалось.
И вот подтверждение обнаружилось. Враг поверил: хватка когтей ослабла, полёт стал ровнее и тише.
Внизу, среди неоглядной зелёной пучины мышка заметила пятнышко, которое быстро росло. Уже просматривался серенький пятачок с маленькой избушкой.
"Пора", - решила мышка и произвела жуткий неведомый свист, в этот же момент она рванулась всем телом, как-то сократив его, чтобы выскользнуть из оцепеневших когтей, и низринуться в бездну.
Птица спохватилась только тогда, когда мышка уже приближалась к верхушкам деревьев.
"Ещё одна победа", - не забыла отметить мышка, позволяя листве замедлять падение расслабленного тельца.
Островком, который высмотрела мышка в своем невольном полёте, оказалась большая поляна, некогда приспособленная для обитания. Обитателями были дед да баба. Жили они, были... И чем дольше они жили, тем больше БЫЛИ, нежели жили. И была у них курочка Ряба. Она появилась как бы из неопределённости - обрелась, словно пригрезилась. А с ней явились хлопоты, сонно-морочные заботы.
Дикое подворье, окружённое со всех сторон непролазным лесом, больше походило на пустырёк, с заросшим напрочь огородом, с сухой яблонькой против дома. А под яблонькой хоронилась лавка - плод безумного рукоделия деда, которую прежде бабка норовила поливать, принимая за клумбу. Однако не поливала, по забывчивости. Но забывчивость её относилась не к тому, что лавка была клумбой в её ощущениях, а к тому, что дед уже давно перестал ругать бабку и поливать лавку можно было бы совершенно беспрепятственно. И каждый день.
Дед был тих и пребывал словно бы в неотступном обмороке, отчего и бабка, и предметы, и весь мир вроде бы изошли в иное пространство. В то пространство, где деда не было.
Бабка же обреталась в третьем пространстве: в первое, где хмырел дед, она почти не просовывала свой интерес, во второе пространство, где канителился весь прочий мир, она вовсе не заглядывала, но изредка тревожно к нему прислушивалась. В третьем мире она жила повседневно и с неприязнью очень глубокой. Так было всегда.
С появлением курочки Рябы нечто сдвинулось в дедо-бабковом житьи-бытьи. Этим "нечто" навсегда могла испоганиться жизнь курочки Рябы, это "нечто" - отдалённо напоминало чадолюбие. Из этого "нечто" можно было бы предположить - что и делала курочка - желание стариков иметь деточек. Потому, что всю жизнь у них это не получалось: не было ни навыка, ни умения, ни ещё чего-то такого, что чарует тайной семени, и глухое слово "быть" заставляет звенеть животворным словцом "жить".
И когда обрелась курочка Ряба, дед славопесенно учуял дыхание жизни. Он ловил Рябу и сажал на яйца. Сажал и ждал. Курочка поначалу никак не могла привыкнуть к такому повороту и часто, улучив момент, тихо упархивала прочь. Приходилось искать её и снова водворять на место. Затея осложнялась тем, что дед, пригревшись, часто излетал в дрёму. Приходя в себя, спохватывался и глындливо ругая себя, начинал искать по закоулкам неверную птицу.
Старуха как бы не замечала этого. Ей что-то подсказывало, что курочка и есть тот долгожданный младенчик. Некогда в юности она видела, как матери кормят своих дитятей. И так глубоко она в себя приняла дивное событие, что все вымороченные воспоминания её жизни собрались в одном искро-точечном фокусе: отыщет она курочку, грудь свою сушёную мигом наружу - и клюёт старая своими синими сосками, тычет в куриный клювик. И приговаривает: "На, чадушко, на, любимое, кормись, дитя малое, кормись, дитя неразумное".
Иногда старуха находила Рябу на стариковых яйцах и, не замечая деда, вынимала, словно из люльки, чтобы накормить своё любимое. В пространной дрёме дед давал старухе эту сладкую возможность. А бодрствуя, от шалой невменяемости старухи впадал в трепетную бессловесную угарность, в которой недвижно пребывал долгое время. Всё шло тихо в потусторонней молчаливости.
Вот куда попала мышка.
Когда курочка Ряба впервые заметила мышку, она не поверила своим глазам. Она не подозревала, что могут быть такие мыши: ни шустрости, ни тревожности. Пушисто-дымчатая серость отливала лёгкой сталистостью. В целом мышка больше напоминала облачко, нежели существо живое. Мышка не искала, но и не избегала общения. Курочке же очень хотелось с ней познакомиться, да только повода для этого она не находила.
И всё-таки знакомство произошло, оно было неминуемо. Однажды курочка упорхнула не то со стариковых яиц, не то от старухиного кормления. И забилась под печь. Там же оказалась мышка.
- Ох, как они мне надоели, - вздохнула курочка, прямо обращаясь к мышке.
- Это ещё что! Меня в половую щель совали, - равнодушно ответила мышка.
Курочка представила себе, как мышку суют в рассохшийся пол, и недоумевала - для чего? Хотя одно только представление этого жуткого события вызвало в ней боль жалости, обжигающую её нежное куриное сердечко.
- Бедненькая, - прошептала курочка, не соображая, что это жиденькое словцо никак не подходит к чудовидной собеседнице. - Для чего... совали?
- Для оживления, - коротко ответила мышка с интригующей безучастностью.
Курочка Ряба была той женой-девой, которая, храня в себе целомудрие, тем не менее обладала в себе цветущей сердечной женственностью, любопытством и неизбывным чувством своего невежества; желания узнавать, узнавать, узнавать...
- Какого оживления? - она так непосредственно раскрыла клювик и так глубинно и широко распахнула глаза, что обычная пелена на них растворилась. И мышка соблазнилась: она привыкла к единоборству и противостоянию. И вдруг забылась и отдалась доверительности момента:
- Была я маленькой, и родители очень мешали мне быть большой. Поэтому я часто убегала из дома. Но всегда возвращалась, - начала свой рассказ мышка. - Однажды я заблудилась и не могла найти дорогу назад. Тогда я решила начать самостоятельную жизнь. Мне всё было интересно, и я не останавливалась нигде на своем пути. Можно было, конечно, вырыть себе норку в первом же подходящем месте и жить себе спокойно, но меня пасла судьба. Она не давала мне возможности остановиться до тех пор, пока я не оказалась у странного, заворожившего меня дома. Дом при первом взгляде казался ветхой развалиной, но развалюха меня пленила. Она лоснилась от старости. Её ухоженность чаровала. Хибара ласкала, ибо сама была обласкана. И я позавидовала тому жилищу.
Я проникла в дом и стала присматриваться. Я узнала хозяйку, хромоватую, бодрую старуху. Она всё время что-то шептала и припевала. Её облик поражал изменчивостью. Временами она выглядела такой старой, что удивляло, как они двигается. Но в другое время её нельзя было узнать - в ней кипела жизнь, сочное ясное лицо могло принадлежать только сильной женщине средних лет. Когда она пела, лицо её делалось ласковым-ласковым. А её легкая хромота меня особенно подкупала. И я решила не прятаться.
"Какая ты маленькая!" - умилилась бабуся, когда увидела меня первый раз. А потом поставила молока и хлеба. С тех пор она регулярно кормила меня. И кормила так, что я сама чувствовала, как становлюсь сильнее и крупнее. А потом пришёл ТОТ день. Она меня взяла на ладонь, как делала это часто, долго гладила и рассматривала, гладила и приговаривала:
"Радость моя, утешеньице моё, как ты выросла и всё равно махонькая. Но ведь ты проворненькая? Сумеешь порадовать старенькую. Сумеешь? Ишь какая стала. Ещё краше будешь!" - бабуля голубила меня в том же духе и со мною забралась на печь. Там она улеглась, а меня на грудь поместила. И шептала мне, и посмеивалась. А потом вдруг сунула меня к себе под юбку! Как страшно было! Я рвалась, задыхаясь... Аж перед глазами небо звёздное встало, а потом оно сменилось алыми разливами. Наконец хватка ослабла. Выскользнула я наружу, а тут меня её руки поджидали. Со мной паралич, пошевелиться не могу. Она разомлела, телом подрагивает, но держит меня крепко.
- Зачем ты так? - спрашиваю.
- Потом, - обещала она.
В полусне, в полуобмороке прошли день и ночь. Бабка меня так в руках и продержала. Я хотела убежать, но во мне никакого движения не было. И только под утро я почувствовала, как от хозяйкиной руки в меня вливается новая сила. Мне стало очень хорошо. Правда, та сила была жёсткой и сухой, но она казалась мне непривычно правильной. И, по мере наполнения ею, окружающее становилось отчетливее. И тогда, ощущая как приходит удвоенная сила, я поняла, вернее - во мне забрезжила догадка: всё это бабуля проделала не просто так и не ради простого удовольствия, но благодаря ей я избавилась от чего-то и обновилась.
Утром, когда страх тела немного забылся и случившееся накануне осветилось солнцем сквозь маленькое окошко, во мне уже постанывало любопытство.
- Неужели такое можно простить?! - искренне удивилась курочка Ряба.
Мышке вдруг показалось, что она сделала серьёзную ошибку, рассказав о своем. Предположение, что она не будет понята и, больше того, напрасно опустошена неуместной исповедью, заставило её тельце вздрогнуть и попятиться. Но курочке её неизбывная сердечность подсказала какой-то неуловимый вздох, от которого мышке стало спокойнее, хотя продолжать свой рассказ она уже не могла. Тут и старуха нарушила их уединение, зашерудив под печкой кочергой. Мышка мгновенно исчезла, а Ряба вновь подверглась насильственному кормлению...
Старик за последнее время совсем остервенел: он решительно приготовлялся стать отцом. Не унимаясь, он преследовал курочку. Оба похудели и осунулись. Старик почти не спал, сторожил. Старуха же переживала совсем иное: в ней иссякло чадолюбие, и она почти забыла про Рябу. Но и в курочке после рассказа мышки нечто изменилось. Мышкина бабуля не выходила у неё из головы. И больше того - рассказанное всё глубже погружалось в Рябино сердечко. И то, что старик почти безраздельно овладел ею, она воспринимала теперь спокойнее.
Она пообвыклась и почти смирилась с обстоятельствами. Изредка в ней проскальзывало ощущение, что старик не так уж неправ: что если старуха всегда была такова, то нет ничего удивительного в том, что хочется старику. И как "женщина некоторым образом", Ряба несла в себе яйцовость оправдания.
Мышка тем временем пребывала в рассуждениях. Ей хотелось соизмерить соделанное: она ввела постороннее существо внутрь себя, и это отягощало её.
Кого же она ввела? Если бы курочка была просто соседкой, то она, мышка, ни в коем случае не позволила бы себе откровенности - но соседка была ещё и наседкой. А это меняло многое, потому что она являлась не просто наседкой, но Зловещей наседкой: Ряба высиживала не простое яйцо, она высиживала как бы НЕБЫТИЕ хозяина. Её внутреннее нынешнее яйцо должно стать наружным яйцом, как внутреннее небытие стариков постепенно изворачивалось и обнаруживалось не-бытием вовне. Магия Рябы направлялась, таким образом, на высиживание яви стариковского не-бытия.
В подобных размышлениях мышка постепенно приходила к выводу, что их общение не только оправдано, но и направлено свыше. Возможно, для того, чтобы мышка стала метафизической повитухой курочки Рябы.
Ни курочка, ни мышка не торопились возобновить прерванный разговор. Тем не менее, он должен был состояться.
Однажды их взгляды пересеклись так прочно, что не было никакой возможности скосить глаза в сторону, притвориться и спрятаться за озабоченностью или сонностью. Мышка засмотрелась на всегда пленявшую её поволоку в глазах Рябы, а сердечность Рябы вспыхнула слишком явно.
- Для какого оживления? - неожиданно для себя спросила курица, разом восстановив прерванный разговор.
- Ах, ты об этом? - мышка была готова к продолжению рассказа. - Бабуля так круто со мной обошлась, потому что... была Мастером.
Мышка выговорила эти слова и долго, молча, смотрела на Рябу. Курочка тоже молчала, но пелена с её круглых карих глаз сошла. И теперь она не смотрела, а взирала. Мышку устраивало такое превращение, и она продолжила:
- Бабуля была мастером Томления, и у неё был сарай Томления. Вообще Томление было её судьбой. В сарае бабуля культивировала Его. Это сложнее, чем выращивать капусту или горох. Когда я впервые попала в этот сарай, я захлебнулась в сильнейшем невыразимом чувстве, мои кости едва не расплавились от беспричинного, на первый взгляд, томления. До нытья в костях мне захотелось чего-то...
"Теперь я бываю тут редко", - сказала бабуля. - "Мне достаточно вспомнить об этом сарае, чтобы обрести нужное состояние".
- Какое состояние? - спросила я её.
"Состояние непременного торжества. Цель каждого существа - быть Победителем. Обыватель побеждает, и тогда к нему приходит торжество. У Обывателя от поражения или победы зависит всё, у меня - наоборот. Для меня торжество - способ жизни, начало всякого действия. Основа победы, а не результат её. Не торжество, как результат, - а торжество, как основа. Не торжество в моей жизни произрастает из побед, а победы произрастают из торжества".
- Бабуля явно желала вдолбить мне эти отношения навеки. - "Для моего существования торжество остается подкладкой, изнанкой, но для полноты нужно кое-что ещё".
- "Что?" - спросила я, надеясь получить совершенный рецепт для всех ситуаций.
"Для всех разное", - ответила она. - "Для меня это Томление".
Мы ушли из сарая и вернулись в избу. И там бабуля поведала мне многое о Томлении. Половину я, глупая, забыла...
- А что было потом? - спросила курочка.
- Пойдём отсюда к лесу, - предложила мышка.
Курочке не терпелось услышать продолжение мышкиного рассказа, и она, не сомневаясь, приняла приглашение.
- Бабуля в сарай меня больше не пускала. И запретила ходить туда одной, - продолжала мышка свою историю. - Она расспрашивала меня: откуда я взялась, и как долго блуждала. Мне казалось, что ей действительно интересно, и принялась рассказывать попросту, но у бабули была совершенно иная цель. Она оборвала мой рассказ о родителях и скитаниях в каком-то месте и сказала:
