Читаем Курьез с шедевром онлайн бесплатно

Это было очень давно. Я бегал еще в первый класс. Однажды учительница сказала нам: «К следующей пятидневке вы должны выучить по своему выбору стихотворение — какое угодно, пусть даже оно будет невелико». Мне задание понравилось: я уже знал наизусть два стихотворения, одно большое — «Песнь о вещем Олеге» и одно маленькое — «Прощай, немытая Россия». Первое много раз читал мне дед, второе застряло в памяти от старших сестер, учивших его по школьному заданию. Хотелось, конечно, прочитать «Песнь», но я был болезненно застенчивым, краснел до слез по всякому пустяку даже среди домашних и потому знал, что не смогу прочитать до конца такое длинное стихотворение. Оттого-то, когда пришел мой черед, я встал и, заливаясь краской, пробубнил восемь строчек:

Странно, учительнице мое чтение понравилось, и она предложила мне выступить с этой же декламацией на предстоявшем общешкольном вечере. Покраснев до корней волос, едва не плача, я промямлил и на вечере:

И опять успех! Мне дали премию — сборник басен Демьяна Бедного.

С тех пор я встречал это стихотворение великое множество раз: и на школьных уроках, и на студенческих лекциях, и в книгах самого Лермонтова, и в книгах о нем, и в передачах радио, и в передачах телевидения, и в газетных статьях о патриотизме русской литературы, — словом, оно сопутствовало мне всю жизнь, и при этом о нем всегда говорилось как о «замечательном восьмистишии», «одном из важнейших произведений великого поэта», «одном из самых сильных и смелых политических произведений» его, «одном из шедевров русской политической лирики» и т. п. Однако от столь частых встреч стихотворение стерлось в моем сознании до безликости затасканного клише, ничуть не волновало и утратило для меня всякий интерес. Но в каком-то литературном разговоре меня поразила однажды фраза: «Как мог Лермонтов с его пронзительной любовью к родине назвать Россию «страной рабов»?!» Эти случайно услышанные слова вдруг в неожиданном свете представили мне все стихотворение. Действительно..

Я стал читать и перечитывать знаменитое восьмистишие, обдумывая каждое слово, обратился к работам исследователей, заинтересовался историей его публикации. Исследователи спорят о том, когда оно было написано, какую его редакцию следует считать истинной, характерны ли для Лермонтова тот или иной эпитет, та или иная рифма и т. д. Меня же под влиянием многих открывшихся фактов и долгих раздумий заинтересовало нечто более существенное, я пришёл к глубокому сомнению: да точно ли, что Лермонтов автор этих широко известных строк?

До сих пор решительно и определенно авторство Лермонтова не ставил под вопрос, кажется, никто. Но некий отблеск сомнения порой все же блуждал на некоторых лицах, тревожил иные умы, но тут же, впрочем, решительно гасился, как дьявольское наваждение. Любопытнейший образец этого мы встречаем у литературоведа-текстолога Е. Прохорова. Ему нравятся слова академика Павлова «факты — воздух ученого», он считает полезным напомнить их в своей статье о стихотворении «Прощай…» Но вот другой литературовед, М. Ашукина, привлекает наше внимание к тому факту, что публикатор этого стихотворения П. И. Бартенев плохо знал почерк Лермонтова и, следовательно, мог ошибочно принять один из попавших ему в руки текстов за авторскую рукопись. Как же поступает, столкнувшись с этим фактом и вполне резонным допущением, на нем основанным, последователь Павлова? Довольно неожиданно. Он заявляет: «Такой вывод необоснован, так как (!), делая подобные «допущения», можно дойти и до утверждения, что это стихотворение вовсе не Лермонтова». Ничего себе «так как»! Это очень похоже на то, как если бы на врачебном консилиуме один его участник высказал основанное на фактах исследования предположение, что больной неизлечим, а другой участник именно по причине неизлечимости и неотвратимой смерти больного решительно и убежденно отверг бы предположение коллеги. Как видим, наш текстолог просто испугался вывода, к которому могла привести логика фактов и умозаключений, он просто отмахнулся от него. Оказывается, воздухом-то он считает не все факты, относящиеся к предмету исследования, а лишь те, которые не противоречат желательному для него выводу. Вот вам и Павлов…

Наблюдая сегодня случаи подобной интеллектуальной робости, как не вспомнить образцы великой смелости ума и духа, оставленные нам титанами прошлого! Маркс вопрошал: «разве не первая обязанность исследователя истины прямо стремиться к ней, не оглядываясь ни вправо, ни влево?» А мы в иных обстоятельствах так часто вертим головой и вправо, и влево, и назад, даже задираем вверх, что в конце концов сбиваемся с правильной дороги, не доходим до цели и не обретаем ничего, кроме головокружения.

Лев Толстой, человек совсем иных философско-исторических параметров, но такого же нравственно-интеллектуального бесстрашия, признавался в связи с одним духовным исследованием, предпринятым им: «Я никак не ожидал, что ход моих мыслей приведет меня к тому, к чему он привел меня. Я ужасался своим выводам, хотел не верить им, но не верить нельзя было. И как ни противоречат эти выводы всему строю нашей жизни, как ни противоречат тому, что я прежде думал и высказывал даже, я должен был признать их». Не ожидал, но согласился. Не хотел верить — но поверил. Ужаснулся — но признал. А мы в наших поисках — всякий ли раз соглашаемся с тем, чего не ожидали? Всегда ли верим выводам, которые вполне логичны, но неприятны для нас? Признаем ли факты, которые неопровержимы, но ужасают?

Факты, обстоятельства, соображения, побуждающие сомневаться в принадлежности восьмистишия «Прощай, немытая Россия» перу Лермонтова, составляют как бы несколько восходящих витков спирали.

Первый виток — все, что связано с авторской рукописью, источниками текста стихотворения и первыми публикациями его.

Как известно, авторской рукописи восьмистишия нет. Почти за полтора века она так и не обнаружена.

Наличие авторской рукописи произведения есть прямое и самое убедительное доказательство авторства. Но отсутствие ее, разумеется, не может быть доказательством, что произведение создано не тем лицом, которому приписывается. Такое отсутствие — лишь изъятие из системы аргументов, утверждающих данное авторство, однако в иных обстоятельствах это весьма и весьма существенное изъятие. Думается, в нашем случае дело обстоит именно так.

Нет автографов многих знаменитых произведений. Так, не сохранился автограф стихотворения Пушкина «Во глубине сибирских руд». Но есть убедительная система косвенных доказательств пушкинского авторства. Например, имеется двадцать источников текста — рукописных копий, в большинстве своем относящихся к пушкинской поре. Кроме того, существуют воспоминания современников (в частности, декабриста И. Д. Якушкина) об обстоятельствах создания стихов, о том, когда и как они были переправлены декабристам в Сибирь и т. д. Наконец, всем известен ответ декабриста А. И. Одоевского на это поэтическое послание, и он адресован не кому-нибудь, а именно Пушкину. Можно еще добавить, что стихотворение пушкинское опубликовано впервые спустя менее чем двадцать лет после смерти поэта, и притом человеком, заслуживающим полного доверия — Герценом. Какие могут быть колебания при таких данных?

Или взять последние шестнадцать строк стихотворения самого Лермонтова «Смерть поэта». Автограф тоже не сохранился. Но опять-таки есть большое количество списков — двадцать три, причем семь из них относятся к 1837 году, а два даже датированы февралем и мартом этого года, то есть временем, предельно близким тому, когда стихотворение могло быть написано. И так же, как в первом случае, сохранились свидетельства современников о том, когда, при каких обстоятельствах оно создавалось. Известны, в частности, конкретные показания об этом друга Лермонтова, губернского секретаря С. А. Раевского, привлеченного к ответственности за распространение стихотворения, есть письмо А. М. Меринского к библиографу П. А. Ефремову от 3 февраля 1862 года, в котором тот сообщает, что посетил поэта в день, когда были написаны эти шестнадцать строк и тогда же списал их с автографа и т. д. Наконец, мы знаем, что именно этими строками вызвано дело «О невозволительных стихах, написанных корнетом лейб-гвардии гусарского полка Лермантовым, и о распространении оных губернским секретарем Раевским», в результате чего поэт был сослан. Ну, и остается присовокупить, что впервые стихотворение было опубликовано все целиком, вместе с пламенной концовкой тоже сравнительно скоро после смерти поэта, спустя лишь пятнадцать лет, и тем же самым Герценом. Как видим, и в данном случае были бы странны всякие сомнения относительно авторства.

Как же со всем этим обстоит дело в случае со стихотворением «Прощай, немытая Россия»? О, тут картина совершенно иная! Прежде всего, известно лишь два его рукописных текста, выполненных к тому же одним и тем же человеком — П. И. Бартеневым. Первый текст — заметим, что это вообще первое письменное упоминание о стихотворении — относится к 1873 году, второй года на три-четыре моложе — к тому времени со дня гибели поэта прошло примерно тридцать пять лет, а со дня предполагаемого создания, может быть и все сорок, так как одни исследователи говорят, что восьмистишие написано в 1841 году, другие — в 40-м, а третьи — что в 37-м, — полной уверенности ни у кого нет. А при каких обстоятельствах оно могло быть написано? Если в 37-м, то при одних, если в 40-м, то, естественно, совсем при других, если в 41-м, то опять при иных, и во всех случаях обстоятельства известны нам лишь в самых общих чертах: никаких показаний современников о создании стихотворения нет, как нет и достоверных свидетельств о его распространении в 37-м, 40-м или 41-м годах. Первую публикацию восьмистишия предпринял П. А. Висковатов в 1887 году, затем в 1889-м, — через сорок шесть — сорок восемь лет после смерти поэта!

Уже то отмечавшееся обстоятельство, что письменное упоминание о восьмистишии «Прощай…» и его текст мы впервые встречаем лишь в документе, относящемся к 1873 году, то есть спустя тридцать лет после смерти поэта, а до этого ни в дневниках, ни в письмах оно не было обнаружено, и что известен еще только один-единственный более поздний текст, сделанный тем же Бартеневым, сильно настораживает. Такая запоздалость и скудость следов произведения никак не соответствует уверениям некоторых современных наших авторов, будто оно широко ходило по рукам после смерти Лермонтова. Вот уж если «Во глубине сибирских руд» или «Смерть Поэта» ходили действительно широко, так это и подтверждается обилием и свежестью упомянутых «следов».

Но еще более, чем первое столь позднее письменное упоминание, настораживает первая публикация стихотворения. Она состоялась, как мы уже говорили, в 1887 году, то есть спустя почти полвека после смерти поэта. Такой срок невольно наводит на новые раздумья, рождает особенно много сомнений.

Действительно, ведь были же гораздо раньше достаточно благоприятные времена и обстоятельства для обнародования. Разве не странно, например, что восьмистишие, которое широко ходило по рукам, не попало на страницы «Полярной звезды» или «Колокола» еще в 50—60-е годы? Почему? Ведь Герцен и Огарев настойчиво, жадно искали тогда для своих зарубежных изданий произведения подобного рода, и им удавалось всеми правдами и неправдами — помогали доброхотные корреспонденты — получать из России и предавать гласности многие запрещенные или еще ненапечатанные сочинения Рылеева, Пушкина, Белинского, Некрасова, Михайлова, Вейнберга и других писателей. Так, уже в 1856 году в «Полярной звезде» публикуется упоминавшееся нами послание Пушкина декабристам «Во глубине сибирских руд». В 1860 году в «Колоколе» появились всего два года тому назад написанные «Размышления у парадного подъезда» Некрасова. В 1861 году в огаревском сборнике «Русская потаенная литература 19-го столетия», вышедшем в Лондоне, печатается знаменитая эпиграмма Пушкина на Аракчеева — «Всей России притеснитель» и т. д. Там, за границей, у Герцена и Огарева впервые являются на свет стихи и самого Лермонтова: в 1858 году в «Полярной звезде на 1856 г.» — «Смерть Поэта», позже в «Колоколе» — «Увы! Как скучен этот город…»

Среди корреспондентов Герцена были такие литературно осведомленные писатели, критики, публицисты, как Добролюбов, Тургенев, Бакунин, Анненков и другие. Почему же никто из них не отправил в Лондон, а потом в Женеву пропагандистски столь эффектное произведение великого поэта, будто бы ходившее по рукам так широко? Почему не сделал этого сам Бартенев, обладатель копии, сделанной якобы с подлинника? Быть может, между Бартеневым и Герценом не существовало никаких отношений или они сложились неприязненно? Ничего подобного! Еще в 1858 году Бартенев передал Герцену «Записки Екатерины Второй», которые и были незамедлительно опубликованы в Лондоне на следующий же год. Вот бы при этом и восьмистишие-то передать! Ан нет…

Но не только в безцензурной заграничной печати, — судя по многим фактам, стихотворение «Прощай, немытая Россия», могло проникнуть на страницы некоторых изданий и на родине — за несколько десятилетий до того, как это случилось. В самом деле, подходящая общественно-политическая ситуация складывалась в стране в конце 50-х — начале 60-х годов, в пору, непосредственно предшествовавшую отмене крепостного права, и сразу после — в годы известной либерализации и многочисленных реформ, а также — в начале 70-х. Многие крамольные произведения появились в печати именно тогда благодаря помянутой ситуации.