Читаем Кудыкины горы онлайн бесплатно

Мы сидим здесь давно, на этаже шумно,

в очереди в кабинет врача людно.

Никто не стесняется хвори прилюдно,

встречу с доктором предвкушая в радость,

наблюдается у каждого своя слабость.

Неврастеники нервно ломают веники.

Психопаты, затаясь, точат лопаты.

Маньяки жгут спички.

Истерички бегают и делают нычки.

Вокруг шизофреников снуют рыжие лисички.

На плече у алкоголиков прыгают черти,

но им море по колено –

алкоголики не боятся смерти.

В углу параноик на дырявом диване

лопает пузырики на целлофане.

Олигофрены дружно бьются головами о стены –

от нас вешаются все санитарные смены!

Приду и сяду в тёмный зал, чтоб насладиться.

Чтоб умереть, оглохнуть и преобразиться.

Чтобы сломать все заколоченные двери.

Кувшинку для тебя мне раздобудут ночью звери.

И фонари будут светить всю ночь так ярко,

и пчёлы будут жалить жарко,

когда я потяну за край атласной ленты,

и опадут к ногам все позументы,

и естество нагое воссияет –

оно притягивает, манит, ослепляет.

Не обман, не блажь и не фарс –

мы скоро полетим на Марс!

Всё-таки это случилось –

вчера позвонили мне,

и, наконец, сообщили:

кандидатуру поддержали все!

Меня принимают в команду,

я полечу на Марс!

Это большая ответственность,

отныне я – «Звёздный Барс»!

В команде суровые правила –

нельзя сейчас больше пить.

Доктор сказал об этом –

я должен теперь с этим жить.

Многое теперь под запретом:

водку, понятно, нельзя.

Пиво – ни в коем случае.

Даже вино нельзя!

Не буду теперь есть мясное,

только салат –

важно держать в порядке

вестибулярный аппарат.

С собою брать можно книги,

разрешили взять даже кота…

Одно мне только не ясно –

как же я там без тебя?

Сигнал подай, отзовись, прошу –

я тебя с собой заберу.

Ведь не обман, не блажь и не фарс –

мы скоро с тобой улетим на Марс!

Сносить иль не сносить – вот в чем вопрос!

Достойно ли терпеть безропотно судьбы позор

иль совершить [Роскомнадзор]?

Иль нужно оказать сопротивленье?

Восстать, вооружиться, победить!

Иль самому себя пришить?

Уснуть. На всё забить. Забыться…

На кладбище ползти, там схорониться.

В пустой квартире, неухоженной,

старик лежит, судьбою брошенный.

В одежды белые одет,

не ждёт ни радостей, ни бед.

Никто не вспомнит, не придёт,

не промурлычет чёрный кот.

Нет внуков, нет детей и нет жены –

ничто не растревожит тишины.

И лишь неслышно на плече,

иссохнув в тяжком ожидании,

его душа, молитв не зная,

тревожно ждёт и жаждет рая.

Snowstorm was blowing through whole earth

With no a limit.

A candle burned on the table,

A candle burned.

Like summer time the swarm of bugs

To flame attracted,

Snowflakes flew out from the yard

To window glasses.

The blizzard sculptured on the glass

And circles, and narrows.

A candle burned on the table,

A candle burned.

[Boris Pasternak, 1946]

По Владимирке ветхой

в веренице колёс –

имена в чёрных лентах

у разбитых берёз.

Вдоль обочин согнулись

верстовые столбы.

На постах в караулах

бухают менты.

Чьи-то взгляды по встречной,

заколоченный дом.

Остановка, харчевня –

туалет за углом.

Под бетонкой застыли

вековые следы.

На рекламных щитах:

«Кока-Кола и ты!».

Церковь, баня, сады,

пивной ларёк.

Пункт продажи, тюрьма,

на углу браток.

На табличке белой

по диагонали черта.

Одеялом серым –

ничья земля.

Я звонил богу,

но никто не взял трубку.

Может, занят он был,

а, может, сыграл странную шутку.

Или, может быть, отдыхал,

отошёл на минутку –

посидеть в тишине спокойно,

подорвать самокрутку.

А потом на дорогу вышел,

исчез, поймал попутку.

Или, может быть, в море уплыл,

сел в шлюпку.

Чтобы хоть немного дать от нас

отдохнуть рассудку!

Я с утра звонил богу,

но он не берёт трубку.

Пришлите срочно

часы по почте,

пакуйте нежно

подарок Рите.

Она мечтает,

дойдет надежно,

отправьте скорее,

как только можно.

И не забудьте,

не подведите,

времени нет –

Луна в зените!

С вниманием полным,

посыл курите –

отправьте скорее

часы Маргарите!

На почту идите,

часы положите,

пришлите скорее

посылку Рите!

И не разбейте,

не проебите,

по почте Рите

часы пришлите!

На почту идите

и положите,

часы верните

скорее Рите!

По почте Рите,

посыл курите –

пришлите скорей

часы Маргарите!

Когда тоска накроет мысли,

когда разлука засосёт –

я слышу: голос твой далёкий

в Китай домой меня зовёт.

Обнять родных и риса с пару,

и поперчить со вкусом всё.

И разукрасить дадзыбао,

и полистать тайком Басё.

Я вспоминаю наших лица,

родного дома гул вестей.

И волоокая тигрица –

гроза всех рисовых полей!

Я не забыл твои ресницы,

я вижу словно сквозь окно –

в мелькании листвы и птица,

как будто чертит твоё лицо.

Над полем солнце, ручья журчанье,

биение сердца – не забывай!

Я не сдержусь, ведь ты же знаешь –

я брошу всё, вернусь в Китай!

Я вспоминаю твою улыбку,

твой голос, руки, твои глаза…

Я напишу тебе открытку,

когда мы снимем тормоза.

Мы полетим к тебе ветрами,

мы перейдём границу днём.

И над великими степями

вспыхнет небо закатным огнём.

Мы будем жить по деревенькам,

а сны оставим в городах.

Мы обогнём Большую стену,

мы будем кочевать в песках.

Я привезу тебе букеты:

кувшинки, лотос, так и знай –

я обещаю, я сумею…

Сорвусь домой! Вернусь в Китай!

Кому надо, тот поймёт – между нами сладкий мёд.

Жалят жаркие иголки, твёрк твёркают пчёлки.

Нагадай мне скорой встречи, цыганка.

Я – твой котик, ты – моя валерьянка!

В лесах далеких и густых тропических

гуляет Кошка по себе сама пластически.

Мангуст Змею кусает в шею вампирически,

и у Слонёнка нос аж до земли практически!

Однажды Наташа сказала Егору:

– Ты, мол, готов к всесоюзному сбору?

Флаги полощут и горны трубят,

ты образцовый позоришь отряд…

В месяце этом продаж у тебя –

мало, дерьмо ты собачее, бля!

Открыл глаза, чуть повернулся.

C трудом присел, слегка нагнулся.

Кряхтя, поднялся, пошатнулся,

упал, ушибся, чертыхнулся.

Побрёл на кухню, кран открыл.

Прислушался. Воды налил.

Припал к стакану, жадно выпил.

Согнулся, всё обратно вылил.

Снял аккуратно с брюк котлету.

Достал из пепельницы сигарету.

Пошарил в поисках огня:

«Не важно чувствую себя».

Затяжку сделал. Тягуче сплюнул.

Вздохнул. Бычок в салат засунул.

Пошёл обратно. Снова лёг.

Хоть что-то вспомнить… нет, не смог!

Пуштуны корчатся от злобы,

в бессильном гневе затаясь.

А я сижу себе спокойно,

пуштунов вовсе не страшась.

Пуштуны больше нестрашны мне,

я просто выключил кино.

Но нет уверенности, правда,

а вдруг теперь уж всё равно?

Да, вдруг теперь пуштуны

подстерегут меня в дверях…

Измена, братцы – я попался!

Засада будет и в кустах!

Оружие к бою! Два отряда

направить к парку у ларька!

Отправить группу к магазину –

чтобы я смог пойти туда!

Ты же ребёнок пугливый, иди ко мне!

Если задело, значит за дело,

ведь ты жеребёнок: и дико мне…

И пусть покалечилась пока лечилась,

но мы женаты – мы же на ты!

Когда под снегом скроются леса, белея,

в твои раскосые глаза смотрю, хмелея.

Ворота распахнуть, умчать, сорваться в небеса…

За дальний океан, на Соломоновы острова.

Зашёл с утра в Чебурнет –

писем что-то в почте нет.

Чебурайл не чебурнули,

Прислать обещали и снова надули!

Если бы ты дала мне номер,

я бы тебе позвонил.

Голос забыть, отписаться –

мне не хватает сил.

Всю ночь бы торчал под балконом,

Луну бы тебе подарил!

Песни печального рыцаря

я б до утра голосил.

Всех трубадуров собрал бы,

куплеты в уста им вложил…

Видеть тебя в печали

мне не хватает сил.

Иннокентий простудился,

простудился, простудился.

Как случилось не врубился,

как-то так, сам удивился!

С жарким вирусом свалился,

грезил, бредил, веселился,

но потом микстур напился,

выздоровел, преобразился.

Сидим тихо, все молчок!

Эх, лук-лучок.

Прожоги уж местами,

свалявшись, засалясь,

зацепами запали,

на вытравках вспушась.

Пирует моль в закрасах,

и мех рядком шерстит –

затёкам и заломам

Химбыт не повредит.

Раз в год, раз в год

встречаются сова и кот,

раз в год, раз в год.

Всё позабыв, всю ночь болтают,

на дубе сидя у ворот –

всего лишь раз за целый год!

Пас. Удар. Угловой!

Набегаю, бью головой.

Тренер кричит: «Пиздец!

Нужен, блять, гол, наконец!

Сколько можно ебать мозги!

Да прицелься ты уже и въеби!».

В вечерней полутьме

стоял я на балконе и курил.

Внизу прохожие туда-сюда сновали,

я предавался размышлениям в печали.

Неподалёку у дороги

на куче мусора рабочий отдыхал –

весь день траншею он копал.

За ним с утра я наблюдал.

Время от времени я сверху помогал.

Подсказывал, корректно направлял.

Но он меня куда-то отправлял,

куда не знаю – было плохо слышно.

Улов в тот вечер был неплох –

у тротуара вдоль аллеи

двенадцать женских стройных ног

торчало из траншеи!

Они белели в полутьме призывно…

О, было бы весьма наивно

рассчитывать, что мне за помощь

хоть что-нибудь перепадёт.

Сейчас он вытащит трофеи,

пересчитает, перевяжет всех.

С тяжёлою поклажей, гад,

бесшумно скроется за тенью!

Таким я предаваясь размышлениям,

с утра стоял, курил, боролся с ленью.

Яков, братец, не муди –

еби лёжа, как все мы.

Не гневи святых отцов,

ебахота-яйцесов!

[к Радославу, 1140–1160 гг.]

Каждому по способностям,

каждому по квартире,

нищих нет, всего до хрена!

Денег не нужно – деньги утопия.

Время вперёд, нет ни рубля.

Просто приходишь, берёшь то, что нужно,

ходить на работу больше не нужно.

Роботы служат, везде электроника,

трезвый народ поёт под гармонику.

Вологда-гда-гда, святая душа,

Луч коммунизма нам светит всегда.

Привет, привет…

Привет, страна!

Белгород, Новгород, Судогда,

Химки, Ногинск, Кашира.

Калуга, Смоленск, Саранск, Шатура,

Псков, Петербург, Вологда.

Чебоксары, Самара, Саратов, Уфа,

Владимир, Ульяновск, Кострома.

Тула, Рязань, Оренбург, Кинешма,

Нижний, Казань, Йошкар-Ола.

Пенза, Воронеж, Ростов-на-Дону,

тепла в Норильск и в Воркуту!

Кемерово, Пермь, Волгоград,

Горно-Алтайск, Салехард.

Нальчик, Грозный, Тюмень, Чита –

от края до края большая страна!

Томск, Барнаул, Сыктывкар,

Архангельск, Сургут, Нарьян-Мар.

Липецк, Орёл, Тамбов и Брянск,

Краснодар и Красноярск!

Астрахань, Киров, Челябинск, Ижевск,

Сочи, Анапа – моря плеск.

Ебург, Курган, Улан-Удэ –

мы живём в большой стране!

Сахалинск, Хабаровск, Магадан,

Биробиджан, Чёлны, Абакан.

Омск, Благовещенск, Кызыл, Якутск,

Новосибирск, Байкал, Иркутск.

От Балтийска до края на Восток,

Тихий Океан – Владивосток.

Калининград, Элиста.

Мурманск, Находка. Большая страна!

Девять часов солнце бежит.

Девять месяцев снег лежит.

Петрозаводск, Владикавказ,

Махачкала, Майкоп, Магас.

Ставрополь, Тверь, Иваново,

Черкесск, Ярославль, Боговарово.

Анадырь, Валдай, Сахалинск, Ухта,

Суздаль, Камчатский и Москва!

Открыл вино, зажёг я свечи.

О, как боялся этой встречи.

И в предвкушении трепетал.

И звал её, средь ночи звал!

И вот она уже раздета.

На мне уж тоже ничего надето.

И правда голая во всей красе

мне показала – где мы все!

Если скучно и не спится,

если вечером один,

я включаю телевизор,

посмотреть на Телемир.

Первый я смотрю канал:

слёзы лью под сериал –

Дон Гарсия любит Розу,

не дождусь никак финал.

На канале на втором

разговор о том о сём:

муж привёл подругу в дом –

как нам жить теперь втроём?

Третий нам канал даёт

представление о том,

кто кого по чём имеет,

кто кого полил дерьмом.

На четвёртой кнопке кореш

сдал ментам в почин братву.

Пацаны за это дело

сносят голову ему.

Дальше новости культуры –

выставка: «Опять в Париж»,

инсталляция: «Мы – дуры»,

и спектакль: «Кури гашиш!».

На шестом канале новость:

ужас, мрак, большой облом!

Президент всех успокоил –

я забылся тихим сном.

Замела хвостом

следы кошка хитрая.

Пустое блюдце.

Смеются дети –

поймать не может лапой!

Весёлая игра.

Между нами, между нами

одеяло с облаками,

томик Пруста и альбомы –

мы с тобой давно знакомы.

Между нами, между нами

не сказать всего словами,

мы всё ближе, уже рядом,

электрическим разрядом

по нейлону и атласу,

кожей тёплой, током сразу,

на коленях и на бёдрах,

ближе-ближе, шёпот, шорох.

Вдруг звонок и на пороге

возвышается громадный

папа Веры, папа Веры

после очень долгой смены,

после очень трудной смены

папа Веры, папа Веры!

Гематома, гематома,

сотрясение, глаукома –

папа Веры, папа Веры

на заводе мастер смены.

И по боксу мастер спорта,

золотой призёр района,

фрезеровщик суперкласса,

горы мышц, большая масса.

Здравствуй, Вера! Здравствуй, Вера!

Всё отлично даже слева!

Я уже почти в порядке,

сняли гипс, с утра зарядка.

Да, конечно, можно в гости,

все уже срослися кости:

А кто там на остановке?

Направляется к подъезду…

В глазах огонь, дымится сера –

папа Веры, папа Веры

после очень долгой смены,

после очень трудной смены

папа Веры, папа Веры,

взглядом рубит даже стены,

трудовой отличник смены,

утончённые манеры!

Пустые бокалы, выпит мартини,

мы с тобой одни в пустой квартире.

За окном метель, на стене картина –

под солнцем тёплым цветёт Аргентина.

На площади люди танцуют танго,

между нами мороз, а у них там жарко!

Аргентина смеётся – всё не как раньше,

пары танцуют, а мы всё дальше.

Пустые бокалы, выпит мартини,

давай потанцуем, как на картине.

Как в Аргентине, в пустой квартире,

как будто бы мы – одни в этом мире!

Строим планы наперед мы на годы,

а на пути сплошные пень-колоды.

Вот прекрасно был б жить в Киото,

но срываться, что-то неохота.

Но ведь важная это работа –

из болота тащить бегемота.

Встать с печи и побежать за ворота.

Но шевелиться прям, вообще, неохота!

От кошмарных новостей безнадёга,

и нарастает постоянно тревога.

Засосало прямо в центр водоворота,

и ничего, вообще, неохота.

Просыпаешься с утра – непогода,

и тянет в сон с дремотой зевота.

Щас бы ванну, шоколад и ризотто,

а на войну, что-то неохота!

Страшно так, что нападает икота,

и прямо хочется, как будто бы чего-то.

Бьёт баклуши на районе басота:

О, боже, как же на войну неохота!

Ночью тень с косой у порога,

не хочу, это не моя дорога.

Побросала винтовки пехота –

хватит, братцы, на войну неохота!

На плаху голову склоня,

отчаянно шепчу молитву.

Палач беззлобно, не тая,

вострит проржавленную бритву.

Рукой по шее проведу –

как гармонично всё едино…

Спустя минуту, вознесусь,

а голова нырнёт в корзину.

Сквозь зеркала, сквозь призм систему,

настроив фокус на судьбу,

фотограф вспышкой краткой срезал

событие, время, глубину.

И вот, смахнув с картинки жёлтой,

пыль вековую рукавом,

склонятся головы седые

в воспоминаниях о былом.

Пошамкав ртом почти беззубым,

усугубив печаль вином,

вздохнёт старик: «Ты помнишь бабка…

Какой был вид за тем окном!».

Море пива есть у немца,

и лягушек ест француз.

У меня в карманах пусто,

перед дамами конфуз.