Читаем Кто-то оттуда онлайн бесплатно

Большое электронное табло показывало пять минут пополуночи. Табло располагалось на стене, служившей естественной границей меж двух параллельных миров. По одну сторону стены – полутемный, гулкий, продуваемый сквозняками вестибюль. Пустой и озябший, вестибюль будто нарочно являл собой полную противоположность тому, что происходило с обратной стороны гипсовой перегородки.

Девятая студия Останкинского телецентра утопала в ослепительном свете софитов. Человек, на котором фокусировались их лучи, завершал под прицелом телекамер свой привычный финальный монолог. Человек был молод и обаятелен. Именно этими двумя причинами многие объясняли его феноменальный зрительский успех. Другие выделяли в нем независимость суждений. Третьи вообще ничего в нем не выделяли и выделять не желали, потому что не любили и в момент его появления на экране с раздражением выключали телевизор. В любом случае он был популярен, популярен от Камчатки до Карпат, популярен той популярностью, какую может доставить лишь телевидение.

– Итак, уважаемые телезрители, – профессиональной скороговоркой барабанил человек, – наша передача подошла к концу. Вел ее, как обычно, Борис Квартальников, в студии работала бригада Михаила Дзюбы. Кстати, напоследок еще одна маленькая новость: с завтрашнего дня, хотя простите, – посмотрел на табло, – уже с сегодняшнего, я ухожу в отпуск. Так что до встречи через месяц, друзья, всего вам доброго.

Распрощавшись с уважаемыми телезрителями, ведущий, которого, как уже выяснилось, звали Борисом, дождался, пока операторы выключат камеры, после чего расстегнул пиджак, ослабил галстук и нырнул под стол. Что он там делал, остается для нас загадкой, но факт тот, что из-под стола он вернулся уже не один, а в сопровождении двух бутылок шампанского. В студии сразу возникло оживление. Быстро составили столы. На столах появилось съестное. Каждый со своим стулом, из всех концов студии к столам потянулись люди. Из операторской принесли несколько бутылок водки, оставленные, впрочем, на первых порах нераспечатанными.

Борис откупорил шампанское и принялся наполнять подставляемые емкости. Потом отставил в сторону пустую бутылку, поднял свой стакан и, окинув присутствующих строгим взглядом, спросил:

– Я надеюсь, никто здесь не забыл, что мы пьем сегодня в честь моего отбытия в тарифный отпуск?

Ответом ему был нестройный одобрительный гул. Толстый лысый дядька, которого все уважительно величали Иваном Ильичем, поднялся со своего места и от имени коллектива произнес нечто вроде выдержанной в шутливом тоне напутственной речи. Опорожнив бокалы, собравшиеся с воодушевлением принялись за съестное. Разложенные на нескольких блюдах бутерброды и куски пирога пошли нарасхват. Набрав обороты, застолье покатило своим чередом, когда неожиданно его размеренное течение было самым нахальнейшим образом нарушено.

– Борис Михайлович, – подала вдруг голос сидевшая неподалеку от Бориса молодая смазливая практикантка, одна из тех неугомонных особ женского пола, что не мыслят себя иначе, чем в эпицентре мужского внимания, – можно задать вам вопрос?

Гул голосов несколько притих. Многие с любопытством уставились на бойкую девицу, в том числе и сам Борис.

– Что вас интересует, Верочка? – недоуменно спросил он.

– Это, наверное, нескромно, вторгаться в чужую жизнь, но… – Верочка как бы засомневалась, стоит ли ей продолжать.

– Говорите, Верочка, не стесняйтесь, – Борис прекрасно читал все эти кокетливые ужимки, и потому голос его звучал довольно холодно. Впрочем, Верочку это нисколько не смутило. Она невинно улыбнулась и все с той же напускной наивностью прощебетала:

– Борис Михайлович, у нас в институте многие девочки интересуются, куда такой человек, как вы, ездит в отпуск. В Сочи, наверное, поедете, да? Или на Канарские острова?

Борис озадаченно уставился в свой стакан.

– Над этим вопросом я еще не задумывался. – Он перевел взгляд обратно на Верочку. – А почему, собственно, вас это так волнует? Знаете, любопытство, как говорится, не порок, но…

Верочка кокетливо захихикала.

– Да-да, я знаю, вы хотите сказать – большое свинство. Вы только, ради Бога, не обижайтесь, но я просто подумала… Вот если бы вы, я говорю, конечно, к примеру, если бы вы были моим мужем, вы бы наверняка на несколько лет вперед знали, где будете отдыхать.

Среди присутствующих послышались смешки. Борис почувствовал досаду, но нахлынувшая было волна раздражения быстро сошла, и ситуация представилась ему уже скорее в комическом свете. Он как бы укоризненно покачал головой и нарочито серьезным голосом произнес:

– Все наоборот, Верочка. В том то ведь и преимущество холостого человека, чтоб никто за него ничего не планировал. Вот, например, просыпаюсь я завтра утром, а тут вдруг въезжает мне в голову идея посетить, ну, скажем, э-э-э… ну, скажем, Ханты-Мансийский национальный округ какой-нибудь. И что же? Первым делом – выуживаю из-под кровати большую дорожную сумку с затертой надписью Adidas на боку. Потом кладу в нее бритву, зубную щетку, надеваю старые выцветшие джинсы и видавшую виды мотоциклетную кожанку, и вот я уже в полном сборе, могу идти, куда хочу, свободный, как ветер.

– И часто вам въезжают в голову подобные идеи? – ехидно поинтересовалась Верочка.

Борис замешкался с ответом. Глянув на Верочку снисходительно, как на малое дитя, не научившееся еще контролировать свою речь и поступки, он неожиданно грустно улыбнулся и после паузы тихо сказал:

– Никогда.

В комнате настойчиво звонил телефон. Было еще очень рано, солнечные лучи, пробиваясь сквозь неплотно задернутые шторы, доходили чуть не до потолка, и назойливое дребезжание телефонного зуммера вносило в этот заповедный утренний час совершенно непереносимый диссонанс.

Борис спросонья соображал туго и потому причину своего пробуждения опознал не сразу. Когда же немного очухался и потянулся к стоявшему на тумбочке телефону, неверным движением руки чуть было не сбросил его на пол.

Чертыхнувшись, Борис поднял трубку и севшим ото сна голосом буркнул:

– Алло.

– Алло, это квартира Бориса Михайловича Квартальникова?

– Да, я Борис Квартальников, что вам нужно? – Борис хотел спать, поэтому даже не пытался скрыть своего раздражения.

– По голосу не узнаешь?

– Вас плохо слышно, – холодно ответил Борис. – Могу лишь предположить, что вы звоните по межгороду.

– Могу предположить… Звоните по межгороду… – нарочито гнусавя, передразнил Бориса голос из трубки. – Я Веня, Веня Губбель. Теперь вспомнил, черт тугоухий?

Наступила пауза, в течение которой лицо Бориса Михайловича претерпевало ряд мимических трансформаций, в которых можно было угадать и радость, и удивление, и Бог его знает что еще.

– Вениамин! – наконец воскликнул он. – Черт тебя побери, откуда ты взялся? Пять лет, понимаешь, ни слуху, ни духу, и нате вам – в шесть утра!

– У вас шесть утра? Слушай, я тебя, наверное, разбудил? Прости, дружище, я с этими часовыми поясами вечно путаюсь.

– Что за бред, какие еще часовые пояса? Ты откуда звонишь? Ты вообще так неожиданно исчез! Заинтриговал тут всех…

– Да, Боря, я знаю, мы на эту тему еще поговорим. А звоню я из Ельников. Это станция такая, на Магистрали, восточнее Красноярска.

– На какой еще Магистрали? – не понял Борис.

– На Транссибирской, на какой же еще? Да, так слушай, чего я позвонил… – Вениамин из трубки вдруг замешкался. Потом неожиданно просительным тоном произнес: – Слышишь, Боря, приезжай ко мне, а?

Борис был настолько удивлен как самим предложением, так и сопутствовавшей ему интонацией, что поначалу даже не знал, что сказать. Он так прямо и сказал: не знаю, говорит, Веня, что тебе сказать.

– Да ты послушай, – голос в трубке моментально переменился, исполнившись неподдельного энтузиазма, – только представь себе: бревенчатая изба среди тайги, вокруг кедры, медведи, бурундуки, зверье всякое. Приезжай, не пожалеешь! Когда там у тебя будет отпуск, так прямо сразу давай ко мне. Ну так что, лады?

Борис натянуто рассмеялся.

– Ну ты даешь… Молчал, молчал – и вдруг, как ком с горы – приезжай, и точка. Скажи лучше сперва, чем ты там хоть занимаешься, среди своих медведей и бурундуков?

– Я их стреляю, – хладнокровно ответил Вениамин. – А шкуры потом сдаю в заготконтору. Так как, ты приедешь? Слушай, я тебе сейчас объясню, как добираться. Значит так: сперва доезжаешь на поезде до Ельников. Это после Красноярска. Короче, там спросишь. Затем находишь в Ельниках аэродром. Тут, километрах в пятидесяти от моей заимки, геологи копаются, так к ним с этого аэродрома каждую неделю летает вертолет. Пролетает он, как правило, прямо над моей избой. Я договорюсь с ребятами, они тебя по пути забросят. Каждый вторник, запомни, вылет в 10:00. Подгадай приехать так, чтобы не опоздать, а то потом будешь неделю куковать.

Сказать, что Борис был озадачен – не сказать ничего. Губбель в тайге! Губбель с ружьем!! Губбель промышляет звериные шкуры!!! Театр абсурда!

После некоторой паузы, заполненной героическими усилиями не подавиться полученной порцией сногсшибательных новостей, Борис растерянно проговорил:

– Послушай, старик, все это как-то слишком неожиданно. Ты меня прямо за горло берешь.

Он опять немного помолчал, и, уже скорее с иронией в голосе, продолжил:

– Да и потом ты так подробно все расписываешь, куда ехать, где завернуть, как тормознуть… Но ведь прикинь, я еще даже и не согласился.

Некоторое время на том конце провода было тихо, потом каким-то незнакомым голосом из трубки произнесли:

– Вы сами говорили, Борис Михайлович, все были заинтригованы. Смотрите, упустите сейчас свой шанс, очень потом будете жалеть.

Борис опешил.

– Кто это говорит? Веня, алло, это ты?

Вениамин будто и не расслышал вопроса.

– Короче, Боря, – сказал он уже вполне своим голосом, – запомни: вертолет каждый вторник, в 10:00. Если не застанешь меня, располагайся в избе и жди, двери я не запираю. Все, старик, до скорой.

Борис хотел что-то возразить, но донесшиеся из телефона короткие гудки упредили его намерения, едва лишь он раскрыл рот. Сеанс межконтинентальной связи был окончен.

Борис положил трубку. Он был крайне озадачен. Звонил его старый друг, друг детства. Они жили в соседних домах, вместе ходили в школу, вместе учились на журфаке. Потом Бориса взяли на телевидение, а Вениамин устроился в одной молодежной газете. Несколько лет назад он поехал в командировку и исчез. Родители его регулярно получали денежные переводы, иногда Губбель звонил им по телефону, но где он, что он, чем занимается – об этом так никто ничего и не знал.

Вообще, нельзя сказать, чтобы Борис был слишком удивлен исчезновением своего закадычника. Несмотря на их крепкую дружбу, с некоторых пор Веня Губбель стал для лучшего друга большой загадкой. В первый раз по-настоящему остро Борис почувствовал это лет двадцать назад, когда они оба еще учились в школе. Словно ключ от ящика Пандоры, тот давний случай неожиданно отчетливо возник перед внутренним взором Бориса, потянув за собой череду воспоминаний. Там, в своих воспоминаниях, Борис видел все необыкновенно ясно, будто неким бестелесным сгустком сознания перенесся в свои школьные и студенческие годы, заново переживая все то, что хоть и не выветрилось полностью из памяти, но, по крайней мере, как казалось, безнадежно затерлось наслоениями последующих лет.

…Сперва он увидел лес у окраины большого города, той окраины, где они с другом Венькой провели свое детство и юность. Лес этот был исхожен ими вдоль и поперек и стал для них чем-то вроде родного существа. Но ведь мир устроен так, что даже в том, что является для тебя самым дорогим и близким, всегда можно найти некий зловещий уголок, источник страха и отчаяния.

Впрочем, по поводу страха и отчаяния – это, конечно, преувеличение. Лес был обихожен, если не сказать одомашнен. Светлый, широколиственный, исполосованный прямыми просеками и извилистыми утоптанными дорожками, рядом с которыми местами громоздились выполненные из толстых грубо обработанных дубовых брусьев скамейки, столы, беседки и спортивные снаряды типа гимнастических бумов или турников. Вдоль магистрального шоссе, разрезавшего лесной массив на две части, располагались многочисленные пансионаты, профилактории и пионерские лагеря.

И все же зловещий уголок, источник если и не страха и отчаяния, то, во всяком случае, слухов и всевозможных темных историй, в этом раю для пионеров и пенсионеров все же существовал. Назывался этот зловещий уголок соответственно – Черной Дорогой. Хотя черной эта дорога вовсе не была. Да и дороги, собственно, никакой не было. Черная Дорога – это было место. Место, пользовавшееся дурной репутацией, место, к которому окрестные мальчишки испытывали суеверный страх, однако оно, это место, одновременно обладало для них огромной притягательной силой, ибо было настоящей сокровищницей для всей этой малолетней шатии. Покопавшись в земле, особенно в районе Осинового оврага, там можно было найти гильзы от патронов, пули, иностранные монеты и пуговицы, даже ордена, а иногда находили и, страшно сказать, – черепа. Ходили слухи, что во время войны в этих местах был фашистский концлагерь. Много позже, после начала пресловутой «перестройки», появилась новая версия, согласно которой это НКВД еще перед войной расстреливало тут то ли поляков, то ли кого-то еще.

Не надо объяснять, что все эти находки и связанные с ними сплетни ужасно интриговали местных мальчишек. Любимым их занятием во время школьных перерывов было набиться галдящей оравой в сортир и рассказывать там друг другу всякие жуткие истории про черные ужасы Черной Дороги. И вот однажды, когда на одной из переменок (кажется, это было перед последним уроком) Лешка-мегафон, прыщавый верзила с луженой глоткой, сидя на подоконнике, травил окружившим его одноклассникам очередную байку, Вениамин, находившийся рядом и с неприкрытым скептицизмом внимавший рассказчику, вдруг возьми да и брякни сдуру:

– Ладно трепаться, фигня все это.

Сказал – и сам испугался сказанного. Наступила нехорошая тишина. Лешка, еще секунду назад веселый и оживленный, замер, как хищник, почуявший добычу. Не поворачивая головы к сидевшему сбоку от него Веньке, он произнес:

– Не понял, что фигня?

В его голосе звучала угроза.

– То, что ты тут нам наплел, то и фигня, – Вениамин понимал, что нарывается, но остановиться он уже не мог. – Что, думаешь, как здоровый, так ничего тебе и сказать нельзя? А я, между прочим, несколько раз ходил на Черную Дорогу ночью. Ночью! Ни хрена там нет никаких привидений, понял?

Лешка встал, повернулся лицом к Губбелю и начал разминать кисти.

– Я тебе щас рога обламывать буду, – спокойно, как человек, знающий свое дело, объявил он.