Читаем Кто моя мама онлайн бесплатно

Девочка играла на полу.

Ей было года три. Нечёсаные кудряшки торчали во все стороны. Голая спина виднелась в прорехе незастёгнутого платья.

Сидя на корточках, девочка держала в одной руке резиновую куклу, в другой — деревянную матрёшку. Она ткнула куклой матрёшку:

— Не суйся под ноги! Сдать бы тебя куда-нибудь!

Матрёшка со стуком упала на пол. Девочка сжалась и бросила насторожённый взгляд на кровать в углу комнаты. Там, прикрывшись пиджаком, спал мужчина. Он не шевельнулся.

Прижимая к себе куклу, девочка подошла к столу, уцепившись за край, приподнялась на цыпочки, оглядела неубранные тарелки с остатками еды. Дотянулась до обкусанного ломтя хлеба и стала с аппетитом жевать, время от времени тыча куском в куклины губы.

Раздался резкий звонок. Девочка вздрогнула и замерла. Позвонили вторично. Она подбежала к кровати, крикнула радостно:

— Звонят! Папа, звонят!

Мужчина задвигался, оперся на локоть и сел, растрёпанный, недовольный.

— Что там ещё? У Олимпиады свой ключ.

Он зевнул, пригладил волосы, накинул пиджак и отправился в переднюю. Следом затопали маленькие ноги.

Пришёл контролёр Электротока.

— Счётчик здесь. Счёт положите на столик. И не забудьте хорошенько захлопнуть дверь! — Мужчина вернулся в комнату.

Девочка с любопытством разглядывала контролёра, молодого однорукого парня. Пустой рукав у него был засунут в карман спецовки.

Контролёр записал показания счётчика и дружелюбно покосился на девочку:

— Что, хозяюшка, поглядываешь?

Девочка улыбнулась.

— Покажи другую руку, — сказала она.

Контролёр усмехнулся.

— Чего захотела, глазастая! А если другой нету?

— А где другая?

— На войне осталась.

— А где война?

— Да уж четыре года, как кончилась. А памятку мне вот оставила… на всю жизнь.

Контролёр потрепал девочку по щеке и вышел на площадку.

Девочка стояла и смотрела вслед. Дверь скрипнула: её приоткрыл порыв ветра. Девочка просияла: сейчас покажется хороший дяденька! Но дяденьки нет. Видно, спрятался. Чтобы его искали. Он так играет.

Девочка подбежала к двери и выглянула. Шагнула на площадку. Дяденьки не было и там.

Это был самый нижний этаж; лишь одна ступенька отделяла его от асфальта двора. Девочка спрыгнула со ступеньки.

Посреди двора шелестели летней листвой деревья. В песке копошились ребятишки. Дети постарше играли в прятки. Девочка в голубом платье притаилась за толстым стволом. У скамейки стоял мальчишка. Он вытянул шею, озираясь.

И вдруг за воротами, в другом конце этого большого проходного двора, зазвучала песня.

— Моряки идут! Моряки! — завопил мальчишка и понёсся к воротам. Девочка в голубом платье помчалась за ним. Со всех сторон бежали ребята. И маленькая растрёпанная девочка побежала тоже.

Она стояла в толпе детей. По мостовой с песней рядами шагали матросы. Девочка несколько раз хлопнула в ладоши от радости: кругом так светло, весело, поют!

Но вот мостовая опустела. Ребята убежали обратно во двор. Девочка пошла было за ними. И вдруг впереди мелькнуло знакомое платье. Мамино платье!

— Мама! — закричала девочка и бросилась за платьем. — Мама!

— Догони, маленькая, догони маму! — подбодрила проходившая мимо женщина. — Ишь, как бегает шибко! — похвалила она.

Девочка бежала во всю прыть. Платье завернуло за угол, и девочка завернула. А платья-то и не видать! Ноги двигаются со всех сторон — в туфлях, в босоножках, в ботинках, — много ног. А маминого платья, синего в белый горошек, нет!

Девочка с размаху шлёпнулась на тротуар и зашлась плачем. И уже не видела, что ноги вокруг остановились. Она взлетела куда-то в воздух — подняли её чьи-то руки.

— Найдём, найдём маму! — уговаривают её.

— К маме хочу! К маме! — плачет она.

В детской комнате девочка плакать перестала, только всхлипывала. Всхлипнет и откусит от яблока (кто-то ей сунул яблоко в грязную ручку), и опять всхлипнет.

Полная старушка, сидя на скамейке, держала её на коленях. Рядом стояли две женщины — втроём они принесли девочку в милицию.

Инспектор детской комнаты — пожилая, светловолосая, в тёмном костюме, поговорила с женщинами, что-то записала. Потом вышла из-за стола, присела на скамейку возле старушки и ласково взяла девочку за руку:

— Как же тебя зовут, потеряшка?

— Гу-аля, — с набитым ртом прошептала девочка.

— Галя, — тихонько подсказала старушка. — Галя её зовут.

— А фамилия твоя как?

— Я к маме хочу! — Девочка сморщилась — сейчас расплачется.

— Ты яблоко-то кушай, — посоветовала инспектор. — Хорошее яблочко.

Девочка посмотрела на яблоко, вздохнула прерывисто и откусила кусочек. Повозилась у старушки на коленях и произнесла задумчиво:

— Ба-бу-ся!

— Ах ты, моя крошечка! — расчувствовалась старушка. — А мама твоя, наверно, в магазин пошла? Да, Галенька?

Распухшие от слёз глаза девочки уставились в улыбающееся лицо старушки:

— И не в магазин. Её в земельку зарыли.

Старушка тихонько охнула. Женщины растерянно переглянулись.

— Одета неряшливо, — вполголоса заметила инспектор. — Не видно материнского пригляда. — Она наклонилась к девочке. — Ну-ка, скажи нам, — как твоя фамилия?

— Два года, — ответила девочка, — и половина.

— Умница какая, и сколько лет знает! — похвалила старушка. — А фамилия твоя как? Маму как по фамилии называли?

— Мо… ку-усёва, — с усилием проговорила девочка и заболтала ножками.

— Макушева она! — обрадовалась старушка.

— Похоже, что так, — с некоторым сомнением согласилась инспектор.

— А где ты живёшь?

— Дома. Я к маме хочу!

Адреса своего девочка не знала.

— Ну что же, товарищи, спасибо. — Инспектор встала. — Сейчас, Галя, я тебе игрушек дам. У нас много игрушек. Хорошие.

Старушка поцеловала девочку в щёку и посадила её на скамейку.

— До свиданья, деточка! — Потопталась в нерешительности. — А теперь как же будет? Про мать-то она что сказала, — помните?

— Ну, с кем-то она живёт, — отозвалась инспектор. — Будут искать потеряшку, у нас и найдут.

Но о Гале Маку́шевой, двух с половиной лет, никто не справлялся. Никто ее не искал.

В квартире часового мастера Мокроусова прозвенел, звонок. В дверь протиснулся мокрый зонтик. Потом показалась владелица зонтика — аккуратная старушка в добротном пальто и светлой шёлковой шали.

Хозяин, плотный, неряшливо одетый мужчина, отступил, нахмурился.

Не замечая его замешательства, старушка деловито поставила раскрытый зонтик в угол передней.

— Экий дождина хлещет! Подол хоть выкручивай. Ну, здравствуй, Виктор Анатольич! Наташа дома? Ох, я ж её и поругаю! На два письма мне не ответила! А я в Калинине заболела. Вот и прогостила у старшего сына больше трёх месяцев…

— Наташа? — вымолвил мужчина подавленно. — Наташу уже три месяца как схоронили.

— Как?! — Старушка выронила из рук свою большую, туго набитую сумку. — Наташа! Господи! Что ты говоришь?

— Так уж вышло. Заболела сильно. В больницу не хотела ложиться, а потом…

— Не уберёг, сухарь! — жёстко оборвала старушка, и слёзы потекли по её полным щекам. — А Гуленька? Здорова?

— Видите ли… Настасья Акимовна… — он замялся.

— Что? Что? — в страшной тревоге старушка подступила к мужчине. — Да говори!

— Гули тоже нет. Её… украли. В сквере.

Старушка вся обмякла, опустила бессильно руки: казалось, она сейчас упадёт.

— Это что же? Бросил ребёнка одного, аспид? Да как украли-то?

— Вы сядьте, Настасья Акимовна. Я заявил, сразу же заявил. Не могут найти.

Приткнувшись на стуле, старушка тряслась от рыданий:

— Да как это? Кто же ребёнка украдёт?

— Олимпиада Егоровна с ней гуляла в сквере. Тётка моя, помните, может? Я же работаю, за ней тётка присматривала. Ну, она, тётка Олимпиада, значит, отошла к ларьку… булочку, что ли, для Гули купить. Возвращается к скамейке, а девочки нет. Вы хоть узнайте, Настасья Акимовна, в милиции! Тогда же заявлено было… — Он назвал отделение милиции и посмотрел на часы. — Вы извините, я должен уйти, меня ждут срочные заказы. На работу опаздываю.

Придавленная горем старушка брела под проливным дождём. Зонтик свой она забыла у Мокроусова. Шёлковая шаль промокла, прилипла к голове. Старушка ничего не замечала.

Ей представлялся Стёпа, средний сын, весёлый, жизнерадостный, рядом с молоденькой женой Наташей. Все трое — отец с матерью и бабушка — любуются крошечной Гулей… И вот заводские товарищи Степана произносят речи над опущенным в чёрную яму гробом. От тяжёлого воспаления лёгких Стёпа так и не поправился — подвела старая фронтовая рана… Гуле два года; она протягивает ручонки, просит: «Баба, не уходи! Живи опять с нами!» Но она уходит, едва заслышит шаги часовщика. Новый муж Наташи не захотел, чтобы Настасья Акимовна жила с ними, и она переселилась к младшей дочери, навещает внучку в те часы, когда он на работе. Наташа всё молчит: как-то притихла. Не жалуется, но бабушка видит, что она несчастна. К маленькой падчерице Мокроусов глубоко равнодушен, — не замечает ребёнка.

«Гуленька моя! Как же ты осталась с ним без мамы?» — с ужасом думала бабушка.

Домой Настасья Акимовна вернулась в таком состоянии, что дочь и зять хотели вызвать врача. Но бабушка заставила их сейчас же ехать в отделение милиции, указанное Мокроусовым. И сама поехала, даже не обсушившись.

Действительно, месяца два назад было такое заявление, что 15 августа в Таврическом саду пропала трёхлетняя Леночка или Гуля, как её называли, Емельянова. Мокроусов не удочерил падчерицу, и она носила фамилию отца.

Вместе с дочерью Настасья Акимовна съездила за город, к тётке Олимпиаде. У неё был свой домик в пригороде.

Эта грузная сварливая женщина очень не понравилась бабушке. Тётка даже сесть им не предложила, не стала и разговаривать: «Всё в заявлении указано. Оставьте вы меня в покое!»

Заявили в угрозыск. Там обещали принять меры. Но поиски не дали результатов.

Первое время бабушка чуть не каждый день ездила в Таврический сад. Сидела то на одной, то на другой скамейке, разговаривала со сторожами. Никто не мог вспомнить, чтобы тут украли девочку. Летом, в хорошую погоду, нередко случался переполох — шум, крик, слёзы: зазевавшаяся мать не сразу находила убежавшего ребёнка. Сад большой, детей там гуляет множество. Но как будто все происшествия кончались благополучно.

С наступлением зимы бабушка стала приходить в сад реже, а потом и совсем перестала: все сторожа давно знали её, и никто не мог ей помочь.

Страшные картины, от которых холодело сердце, представлялись Настасье Акимовне: Гуля где-то бродит, с какими-то чужими, скверными людьми, голодная, в лохмотьях; её заставляют просить милостыню… Ведь хорошие люди ребёнка не украдут, только — воры, пьяницы, преступники. А может быть, девочки давным-давно нет в живых.

Ни Настасья Акимовна, ни её родные, ни сотрудники милиции не знали, что часовой мастер Мокроусов сказал неправду.

В тот день, когда Гуля вышла во двор, Мокроусов, собираясь уходить из дому, спохватился уже на пороге: «А падчерица? Не натворила бы тут чего одна, посуду бы не побила». Но возвращаться не стал: «Скоро Олимпиада приедет. Ничего с девочкой за полчаса не случится. Да и не слышно её, заснула, наверно». Со дня на день он собирался «куда-нибудь сдать» этого чужого ребёнка. Попрекал тётку: «Опять не разузнала насчёт детдома? Что ж мне, с работы, что ли, отпрашиваться?»

Вечером тётка спросила Мокроусова: «А девчонку на даче у приятеля, что ли, оставил?» Часовщик удивился. Они осмотрели всю квартиру — девочки не было нигде. «Не ушла ли сама во двор? — предположила тётка. — Вечна гулять просится». Мокроусов еле вспомнил, что спросонок открывал дверь контролёру. «Не утащил же её контролёр? Ерунда! Зачем она ему?»

Однако исчезновение ребёнка было странным. Оно могло показаться подозрительным. Конечно, если кто спросит про девочку — из дворников или жильцов дома, а дружбы Мокроусов ни с кем здесь не поддерживал, — то он всегда может сказать, что отвёз падчерицу к своей тётке за город. Но тётка Олимпиада и слышать об этом не хотела: «Нет уж, мой дом ты сюда не припутывай!» Она требовала, чтобы племянник заявил в милицию. Оба решили: если сказать, что ребёнок пропал из квартиры, — не оберёшься хлопот: будет обыск, «затаскают», как выразилась тётка. И они придумали рассказать про сквер, расположенный в другом районе.

Но Мокроусову было неудобно признаться, что две недели он молчал об исчезновении ребёнка, и он сказал, что девочка пропала 15 августа; и только начиная с 15 августа принимались во внимание случаи, когда были обнаружены потерявшиеся дети.

А Гуля выбралась во двор 2 августа.

Кончался октябрь одиннадцатого послевоенного года.

Ленинградское небо то улыбалось, то хмурилось. Окна двухэтажного дома, стоявшего посреди обширного двора на одной из улиц Петроградской стороны, то блестели, отражая солнечные лучи, то слезились каплями стекавшего по ним дождя.

Дом был длинный, с четырьмя подъездами. Его окружали старые толстые липы. Под липами пестрели клумбы с увядшими цветами, сморщенными и поникшими. Подальше торчали молодые деревца — тонкие, как прутики, берёзки и тополя. Вдоль ограды росли кусты смородины и малины.

За домом тянулись ряды чёрных, пустых уже грядок. Угол двора занимала спортивная площадка со вкопанными на ней столбами для волейбольной сетки.

В большой, светлой и тёплой комнате с цветами на окнах и вышитыми занавесками играли ребятишки.

Три мальчика что-то строили из разноцветных кирпичей. Толстый малыш пыхтя карабкался на деревянную лошадь.

Девочки, расположившись на ступеньках небольшого помоста, с увлечением играли в куклы.

Кто рисовал за низеньким столиком, кто сосредоточенно насаживал на стержень яркие кольца пластмассовой «пирамидки», кто разглядывал картинки в книжке или возился с игрушками.

Молодая воспитательница в белом халате стояла у окна и внимательно за всеми наблюдала. Но все были чем-нибудь заняты, никто не капризничал и не плакал.

Лишь один трёхлетний мальчик не играл, не смеялся. Он сидел на маленьком стуле и озирался по сторонам. Уголки губ его были опущены в плаксивой гримасе. Чёрные круглые глаза казались огромными на бледном личике. В них затаились испуг и ожидание.

Две девочки лет десяти, оживлённые, с порозовевшими щеками, вбежали в комнату.

— Здравствуйте, Елена Алексеевна! Мы пришли помочь. Гулять пойдёте?

А дети уже побросали игрушки:

— Галя и Света пришли! Галя! Галя!

Воспитательница улыбнулась:

— Здравствуйте, девочки! Погулять бы надо, конечно, да того и гляди дождь хлынет. Всё небо в тучах.

— Не хлынет. Даже проясняется, — сказала рыжеватая коренастая девочка.

Её подруга, худенькая, тонконогая, кареглазая, с двумя тонкими русыми косичками, смеясь, тормошила обступивших её ребят. Одного по голове погладит, другому шепнёт что-то на ушко, третьей расправит загнувшийся передник. Вдруг она отстранила от себя детей:

— У вас новый малыш? Что же вы молчите?

В одну секунду она очутилась возле мальчика, одиноко сидящего на стуле, опустилась на корточки, взяла за руку, спросила ласково, со смешинкой в голосе:

— Почему ты такой вытаращенный? А? Как тебя зовут?

Губы малыша задрожали.

— Мама! — произнёс он жалобно.

Слёзы покатились из чёрных испуганных глаз.

— Галя! — окликнула воспитательница. — Ты очень его не тормоши. Как приласкаешь, — он сразу в слёзы. Я нарочно не трогаю, пусть осмотрится.