Читаем Ксения онлайн бесплатно

В лето 7090 от сотворения мира ноября месяца на тринадцатый день случилось в Александровой слободе великое несчастье. Сначала среди ясного, не осеннего вовсе дня явилась над царевым двором черная тучка. На тучку на эту никто не глядел, пока она не метнула в землю яркую молнию и не грохнула, как царь-пушка. Тут все и задрали головы. Только один юродивый Васька Большой Колпак, царский любимец, на небо не посмотрел, а бормотнул себе под нос:

— Знаю, что будет.

— Молчал бы ты, Вася, — укорила его одна из сенных боярышень, но сама не смолчала, подругам проговорилась, а по цепочке, обсылкой и до царя Васькино слово дошло.

В тот день, как и во все последние, царь Иоанн Васильевич проснулся не в духе. Про тучку ему рассказали, да и про Ваську. Царь велел кликнуть юродивого к себе. Сказал сурово:

— Говори, что будет.

— А что будет, тому не миновать,— ответил Васька Большой Колпак.

— Куда туча-то метила?

— А пойдем покажу,— сказал Васька.

Вышли на двор. Здесь у резного столба с павлином показал Васька горелую ямку, метку от молнии.

Царь сначала не понял.

— Что мыслишь?

А Васька тут же потыкал в след сапога, что виднелся на слякотной, не мерзлой еще земле.

— Аль ты забыл, Ваня?

Царь насупился.

— Чего еще помнить?

— Ты, Ваня, вчера тут стоял, думу думал, а потом еще говорил: «Чтоб мне тут деревом врость». Говорил али нет?

Царь вспомнил, лицом потемнел. Тут он и вправду вчера остановился посреди быстрого шага, это случалось с ним чаще и чаще, потому что поражала вдруг некая мысль и что-то рвалось в сердце, он словно спотыкался, не мог долго двинуться с места.

Да, след был его.

— Меня хотело поразить небо? — спросил он юродивого.

— Если б хотело, то поразило. Пока упреждает,— ответил Большой Колпак,— Знаешь ведь, как прозвали тебя в народе?

— Ну, говори. Еще раз послушаю.

— Иваном Мучителем.

Царь засмеялся:

— Гусеница тоже воробья мучителем кличет, а кто прав?

Васька громыхнул веригами.

— Я тебе разъяснил, Ваня. Всевышний огненным пальцем показал в то Место, куда врость пожелал. А не смиришься, пальцем тем по головке погладит.

Царь задумчиво оглядел юродивого.

— Ступай, Василий, слова твои я обмыслю и впредь прошу говорить все, что думаешь. Тем ты мне и мил, тем я и велик, что всякую мошку слушаю.

Повернулся и пошел в палаты. Однако, пока дошел, стиснутый волей гнев все превозмог и вырвался наружу. Царь тяжело задышал, стиснул зубы и метал по сторонам дикие взгляды, ища жертвы.

Не видя перед собой ничего, ошибся переходом и уперся в палаты Олены, великого князя Ивана жены. Ворвался туда, разметав обомлевших мамок и сенных боярышень. Царевна, сидевшая в исподнем на лавке, встретила его расширенными от испуга глазами. Поднялась, придерживая руками округленный живот, пробормотала:

— Батюшка государь, не чаяла...

— Не чаяла? — тяжело дыша, сказал царь.— Аль не хозяин я здесь? Аль не могу, где желаю, ходить? В каком пребываешь виде? Чему учишь девок? Не знаешь, что надо царевне носить, иль голышом скоро пойдешь по двору?

— Не мочно мне, батюшка государь,— залепетала Олена.— Страдаю. Чадо во мне колыхается.

— Не мочно? Колыхается чадо? Еще на свет не явилось, а туда же, бунтует! Окаянные! Чтоб вмиг золотные одела шубы да явилась перед мои очи достойно одетой.

— Батюшка, невмоготу мне,— возразила Олена.

— Сгною! — крикнул царь и посохом хлопнул царевну по плечу.— Делай, как я говорю! Чтоб сей час явилась ко мне в цветном да чистом!

Повернулся и быстрым шагом ушел с царевниной половины. По дороге еще двоих огрел посохом, а стольника оттаскал за бороду неизвестно за что. На том стал успокаиваться. В своей палате начал уже мыслить о государственных делах, а про царевну и вовсе забыл.

Но царевич Иван напомнил. Вошел, не кланяясь, и стал у стены, скрестив на груди руки. Лицо бледное, глаза смотрят в пол.

— Что врос столбом? — вглядываясь подозрительно, спросил царь.

Царевич Иван молчал, только грудь вздымалась.

— Аль не знаешь, как со мной говорить? — вкрадчиво спросил отец.

— Не знаю, как и говорить с тобой, батюшка,— выдавил царевич.— Весть хотел тебе донести.

— Ну?

— Жена моя царевна Елена только что разрешилась от бремени, младенца пяти месяцев из себя выкинула.

Царь молчал.

— Вот я и думаю, батюшка, с чего бы ей разрешаться до времени? Все было ладно, все шло к тому, чтоб наследник явился.

Царь продолжал молчать.

— А ведь ты виноват, батюшка,— быстро проговорил царевич и метнул на отца ярый взор.— Побил ты Оленку, испугалась она, от страху слова сказать не может...

Иоанн глубоко вдавился в тронное кресло, голову вобрал в плечи, руки сцепил вкруг посоха.

— Неладно, батюшка-государь, неладно,— бормотал царевич.— Не овцы мы тебе, человеки. Я сын твой, она мне жена. Не то ты творишь, не дело. Гнев изливаешь свой понапрасну, мало что землю свою затравил, на немецкие кинулся. Кругом у тебя одни вороги, смута, измена, жить невозможно доле...— И много еще говорил царевич слов жарких, обидных, каких доселе не слышал царь из уст родного сына.

Сунул было голову в дверь Годунов, любимый советник, но, увидев оцепеневшего в кресле царя, услышав страшные царевича речи, тотчас убрался обратно.

— ...ты первой жены меня лишил, братца лишил, теперь наследника. Может, и голову мою хочешь взять? Так бери, она сыновняя...

*

Страшный звериный крик всполошил все палаты. То царь Иоанн, выпрыгнув из кресла, бороду разметав, рукава, полы, с воздетым посохом кинулся на царевича. Схватил его, покатился с ним по полу, молотя чем попало, руками, посохом, серебряным кубком. Распахнув двери, вбежал Годунов, закричал:

— Помилуй! Батюшка государь,, помилуй!

Но и его бил царь чем ни попадя. Когда решились вмешаться ближние люди, окровавленный царевич пластом лежал на коврах, а Годунов, тоже в крови перемазанный, все бормотал:

— Помилуй, государь, помилуй...

*

Четыре дня метался царевич в жару. Пользовали его иноземные лекаря и простые знахари. Васька Большой Колпак не выходил из горницы, тоненьким голоском распевая песенку:

Царь беспрестанно молился в соседней палате, не спал, не ел, жег себе руки свечкой. В одну из ненастных ночей вышел на крыльцо, смотрел в небо, а потом рухнул без памяти и чуть не помер на холоде.

Оделяли нищих милостыней, голубей кормили освященным пшеном, в темное время жгли костры, молились, молились...

Но все было тщетно. Царевич Иван, старший сын, наследник российского престола, скончался. В ту ночь подошла к слободе невесть откуда взявшаяся стая волков, но не выла, а в молчанье просидела до самого рассвета и, не тронутая никем, молча ушла в леса...

*

Борис Годунов целый месяц не появлялся при дворе. Тяжко болел от ран, полученных в страшный день. Царь и не помнил о нем. В простой монашеской рясе бродил по дальним углам дворца, ни с кем не вступал в разговор, ел только хлеб, пил воду.

Через месяц, бледный, осунувшийся, спросил:

— Где Годунов?

Ответили, что недужен.

— Подать коней.

И поехал к Годунову.

Годунов, упрежденный, в тревоге ждал у дверей. Весь в целебных повязках, ходил еще плохо, еле стоял на крыльце.

— Чем недужен? — строго спросил царь.

— Хворость нашла, государь,— слабо проговорил Годунов,— С коня пал, под копытом побился.

— Ну-ка раскройся,— приказал царь.

Осмотрел воспаленные раны, поморщился.

— Узнаю, узнаю копыто... Жалую тебе сто золотых на леченье.

— Не заслужил, государь,— сказал Годунов.— Одно то, что ты в гости, великое нам лечение.

— Какой же я гость? — Царь с усмешкой оглядел свое монашеское облачение.— Я странник.

Годунов молча склонил голову.

— Слыхал я, что дочь родилась у тебя нынче?

Годунов еще раз поклонился.

— Божьим промыслом, нашими мольбами, твоим благословением, государь.

— Как мыслишь назвать?

— Великой то будет для нас наградой, коль подскажешь, государь.

Царь Иоанн задумался.

— А что? В честь моего гостевания так и назови. Есть ведь подобающее имя.

Годунов напрягся.

— Не припоминаю, государь.

Царь усмехнулся.

— Неучи все. Знаете мало. А имя такое есть. Ксения. То и означает — гостья, странница, посетившая дом.

— Имя напевное, ладное,— согласился Годунов.

Иоанн кашлянул.

— Не мне, грешнику, имена раздавать, да, может, выйдет удача. Приложится имя к дочке твоей, а мне за то малый грех спишется.

Когда царь уехал, Годунова отвели в постели, и, улегшись, он попросил показать ему новорожденную. Принесли белый сверточек, отвернули кружевную пеленку, и, вглядываясь в крохотное личико, Борис шептал:

— Живи, дочушка. В хмурое время родилась ты на свет. Да я ведь в обиду тебя не дам. Спи, Ксенюшка, будешь счастливой.

В ответ сморщилось личико, и первая улыбка раздвинула младенческие губы.

Она проснулась от ощущения счастья. Месяц был май, ночь на Бориса, и уже светла, но не тем нежным светом, какое дает небо весны, а тусклым и серым. Не щелкали соловьи, хоть и взращено было под окном соловьиное дерево, взятое из заморских стран прямо с кадкой невиданной красной земли. И дерево то любило приманивать серую птичку, давало ей сладкое угощенье, а сам соловьиный царь в серебряном плащике и короне из аметиста мог пролететь над деревом и подарить счастье той, которая глядит на дерево из окна.

Где же ты, царь-соловушка? Который день над Москвой сеется дождь, который день стоят холода, приходится печку топить и накидывать шубку. Но на душе тепло. Особенно под утро, после хорошего сна. А снился ей кто-то скакавший на белом коне. Она собирала цветы, пахнувшие сухим полем, а он промчался мимо, не глядя, так, что пришлось отшатнуться, и только потом, когда столбом взошла пыль, он вздыбил коня, обернулся, и сквозь распавшуюся пелену она увидала его лицо, вспыхнувшую улыбку, нездешний иноземный наряд и вскинутую руку с рудо-желтым взвеянным к небу платком. Потом конь совершил невиданной силы прыжок и унес всадника прямо в небо, а она осталась обомлевшая, с прижатым к груди букетиком жестких цветов.

«Ах, какой сон! Тому, видно, и быть,— подумала она.— Это он мне снился». И сердце сжалось сладко, болезненно, а на глаза навернулась слеза.

Сквозь эту слезу, как в кривом пыльном зеркале, поплыли вкруг стены и потолок новой горницы. Прямо над головой в желтого сукна подволоке расхаживала изумрудная птица с красной гроздью в клюве, а рядом с птицей сидел зверек и смотрел на нее почтительно, как слуга на хозяйку. Дальше расходились замысловатые узоры с виноградными лозами и плодами, а между окном и резной ореховой подпорой возлежал золотой лев, озирая горницу строгим глазом.

Она еще тут не привыкла. Вот ведь и окно. Такого ни у кого нет во всем царском дворе. Она настояла, чтоб делали большое, стекольчатое, да не простого стекла, а цветного венецийского с окончиной из белого крепкого олова. И глухих заволок не разрешила, только ставни, обитые скарлатным сукном. Да и само окно было не глухое, а растворное с серебряными ухватными кольцами и серебряной же задвижкой. Окно ночью не велено открывать, но она оставляет щелку, и это секрет, который знают лишь Марфа с Оленкой.

Вот и сейчас сырой майский воздух колышет прозрачную шторку, и слабый рассвет помалу высветляет ее расписную горницу. Скользит по глазурным кафлям печи, оживляет стену, обитую золотистой тканью, разгоняет тьму в переднем углу. Там спит Оленка. Слышно ровное ее дыханье, и белый ворох волос уже виден на темной шкуре.

Интересно, что снится Оленке? Она старалась припомнить, разглядеть внутренним взором лицо того, на белом коне. Но оно уже удалялось в глубину сознания, и только та вспышка, которая соединила их взгляды, еще горела в душе, и снова у нее сжималось сердце.

Кончалась ночь на Бориса. Наступал день. Именины батюшки. Великого государя, царя, самодержца всея Руси. А для нее милого родителя, наказчика да советчика, ласкателя да защитника, который сулил ей сладкую жизнь и счастье.

*

А в тот же час под соловьиным деревом, под окном Ксении, в сером тумане дождливого утра безмолвно стоял человек в черном монашьем куколе и, слившись с деревом, охватив его длинными руками, жадно смотрел в чуть приоткрытые ставни, различая малое движение шторок и, как казалось ему, дыхание спящих. Глаза его блуждали по брусяной стене хором, выискивая каждую засечину, и руки сжимали ствол, впиваясь в его кору, как если бы впивались в стену. Напрягались ноги и тело, потому что мысленно он уже карабкался по стене и проникал в комнату, пробирался к резной лавке, на которой спала она. Только взглянуть, только прикоснуться жаждущим взором, только увидеть ее простоволосой, раскинувшей руки, незащищенной... Потом так же крадучись отойти, выпрыгнуть в окно, помчаться, вздымая руки, и, может быть, приподняться, как птица... Только взглянуть...

Тяжело дыша, он обернулся. Нужно идти, светает.

Хорошо хоть, туман оседает к реке. И эта морось. Вторую седмицу морось. Надвинул куколь по самые брови, огляделся еще раз, пошел от дерева.

— Эй! — вдруг слабый возглас.

Стрельцы! Выступили из-за ближней стены. И побежали сразу, пригнув бердыши. Он скакнул в сторону и катышем кинулся с откоса. Первый стрелец запутался неловко и покатился вслед за ним. Но где там с бердышом да саблей! Он уже был внизу и побежал к деревянной стене, что вела к реке от казны. Еще несколько шагов, и он ловко переметнулся на ту сторону, а там уж мимо Судной палаты и двора князя Сицкого достиг стен Чудова монастыря. Вдалеке слышал крик: «Имай! Имай!» Но они безнадежно отстали. С детства бегал он хорошо. Пригнув голову, стелющимся шагом догонял иную лошадь. А тут неуклюжие стрельцы.

— Куда там! — произнес он вслух и усмехнулся.

Но ярость билась в груди. И, проходя мимо забора, схватил кол, с силой дернул, развалив целую заплетину, а потом хряснул колом по забору так, что кол разлетелся в щепы.

— Смотрите же,—сказал он,— не долго буду от вас бегать.

*