Читаем Крылья земли онлайн бесплатно
Давно это было, еще до войны. В светлом и просторном коридоре учебного корпуса выстроились учащиеся аэроклуба в синих комбинезонах и новых кожаных шлемах. Перед ними стоял начальник аэроклуба Степанов — низкий, почти квадратный человек, с мрачным лицом, перечеркнутым мохнатыми сросшимися бровями.
— Алексей Костров!
Худощавый и быстрый паренек вышел из рядов.
— Я вам снова делаю замечание за то, что летаете не так, как надо.
— Я летаю лучше, чем надо. Я слышал, что вы сказали инструктору после моего полета.
— Я вас не спрашиваю, что я сказал инструктору. Вы должны были пролететь по «коробочке», а не фигуру делать. Когда я вам скажу делать фигуру, вы ее будете делать, а когда я не скажу, тогда не будете.
— Я хочу учиться лучше, а вы мне не даете.
— Я без вас знаю, как вам учиться лучше. Много разговариваете! — Мрачный человек начинал сердиться, а когда он сердился, голос у него был похож на рычание. — Я родом с Волги, есть там такое местечко Моркваши. Я вам покажу, как там галки летают! Кому не нравится моя дисциплина, буду отчислять из аэроклуба. Анархистов обучать не буду. Это я всем говорю. А вам, Костров, особенно. Станьте в строй!
— Есть стать в строй!
Костров повернулся и стал в строй.
— Невзлюбил он меня, медведь волосатый, — сказал он соседу.
— Костров!
— Есть Костров!
— Отставить разговорчики.
Низкий человек с мохнатыми бровями чуть развалистой, медвежьей походкой медленно прошел два раза вдоль строя. Все молчали и, стоя неподвижно, смотрели прямо. Слышно было только, как жалобно стонут половицы под грузным телом мрачного человека.
— Можете итти.
Учлеты, облегченно вздохнув, рассыпались по коридору…
Позже, в столовой, облизывая с ложки сметану, Костров говорил своему приятелю Васе Лосеву:
— Послать бы к чортовой матери этого медведя. Что мы, военные, что ли? Добровольное дело — аэроклуб. Я и не буду никогда летчиком, просто буду спортсмен-любитель.
Все они обучались летному делу как спортсмены, без отрыва от производства. Костров совсем недавно кончил среднюю школу и работал на заводе и там записался в аэроклуб. Сначала они занимались теорией по вечерам после работы. Но летом, когда началась лётная практика, их отпустили на три месяца с работы, чтобы дать возможность как следует освоить сложное дело. Они жили теперь в палатках около аэродрома. Утром, когда дежуришь, было видно из палатки, как занимается ранняя заря. Тем, кто не дежурил, тоже было неплохо: им хорошо спалось на свежем воздухе. Все было хорошо, кроме того, что мрачный начальник аэроклуба гонял и жучил их, как в казарме.
Костров до того полюбил это новое дело, что сам не мог бы рассказать, что он чувствует, когда поднимается в воздух и когда машина послушно поворачивается у него в руках. Ему все это давалось легко, и ему казалось, что он сам чувствует машину и уже может сделать на ней любой поворот. Тем более, что в теории он знал, как это делается, и видел, как легко делают инструкторы и сам начальник аэроклуба любую фигуру. В небе Лешку Кострова невольно охватывало беспредельное чувство свободы: можно было лететь в любом направлении, по желанию направлять машину вверх и вниз. Кругом был простор, не то что на земле. Ясно было, почему так хорошо живется птицам. Все было бы хорошо, если только угрюмый начальник аэроклуба майор Степанов, вдруг почему-то особенно невзлюбивший Кострова, не стал бы к нему придираться…
Начальник аэроклуба был человек не совсем обычный. Уже с первого знакомства он произвел на всех впечатление. Видно было, что он много пережил и хорошо знает, что такое жизнь, и это вызывало к нему уважение. Но, кроме того, видно было, что характер у него тяжелый. У него были сросшиеся черные брови на почти квадратном лице и маленькие серые глаза, которые он иногда показывал из-под бровей, и привычка, прежде чем сказать что-нибудь резкое, долго, не мигая, прямо смотреть на человека, как будто придавливая его свинцом своих неподвижных глаз. Лицо его, кроме того, было украшено не очень симметричным подбором различных шрамов. Он жил один в маленьком домике у аэродрома и возле дома разводил на клумбе цветы, и сам с ними возился по вечерам. Иногда он брал гитару, и слышно было, как он густым голосом поет одну и ту же песню:
Мало кто знал, что когда-то, когда не было еще других революционных песен, эту песню пели в ссылках, и еще меньше было известно, почему именно эту старую песню каторжников поет начальник, когда ему надоест возиться с цветами. Поэтому песня производила мрачное впечатление. Учлеты ее прозвали «Берложий гимн».
С самого утра начальник появлялся на аэродроме и ходил по полю, грузно переступая короткими ногами в квадратных сапогах, сшитых по особой мерке. Всюду, где он только бывал, он наводил порядок. К вечеру он снимал насквозь пропотевшую фуражку и вытирал ее платком, говоря: «На сегодня хватит, отлетались». Иногда он сам садился в самолет, переваливаясь в него ловко, как привычный кавалерист садится на коня. Летал он «как бог». У него была любимая поговорка. Когда он сердился, он говорил угрожающим голосом: «Я родом с Волги, есть там такое местечко Моркваши. Я вам покажу, как там галки летают!» Никто еще не видел, как там летают галки, но создавалось впечатление, что лучше бы на это и не смотреть.
…Возвращаясь из учебного корпуса, начальник аэроклуба сказал начальнику учебной части:
— Никакой еще дисциплины нет. Нельзя их выпускать на пилотаж. Завтра пусть снова летают по «коробочке».
Это означало, что будут делать только самое простое — взлететь, сделать в воздухе квадрат и снова сесть. И так весь день.
— Может быть, Кострова отчислить? Лучше с одним расстаться, тогда другие подтянутся, — сказал начальник учебной части.
Грузный человек остановился и поднял на собеседника свои сердитые глаза.
— Я лучше со всеми расстанусь, чем с одним Костровым, — сказал он. — Такие попадаются раз в десять лет. Это настоящий талант, у него в воздухе есть седьмое чувство. У него только практики еще нет, но со временем, когда будет практика, вы еще о нем услышите. Я его поэтому буду обдирать больше, чем других. Я из него вышибу разговорчики и покажу, где галки летают! В воздухе без дисциплины — надо заранее гроб самому себе выбирать. А я его не хочу хоронить раньше времени.
Учлет Костров тем временем доел в столовой сметану и сказал своему другу Васе Лосеву:
— Медведь этот совершенно несправедливый. Посмотри на эту пару — сидят себе и воркуют, и настроение у них хорошее. Это потому, что они инструкторы, начальство, и он своих не трогает. А мы для него учебная скотинка.
Пара, о которой говорили учлеты, вовсе не ворковала, а просто ела за соседним столиком кашу. И Костров злился на них совсем без причины, потому что их обоих все уважали, и было за что их уважать. Батраков был инструктором аэроклуба и, кроме того, известным спортсменом. Последнее время он уже не работал с учлетами, потому что получил разрешение командования на рекордный перелет и теперь готовился к этому перелету. Каждый день он тренировался на различных машинах. Она тоже была инструктором, и звали ее Маша Власова. У нее была сильная рослая фигура и загорелое лицо с суровыми сильными чертами. Многие были в нее влюблены, но совершенно безнадежно, потому что она была строгим и требовательным инструктором, а кроме того, неожиданно вышла замуж за Батракова.
Учащийся аэроклуба, а сокращенно учлет, Костров был невысокого роста, худощав, с зоркими светлыми глазами. Он отличался находчивостью, и смелостью и упорством, и строптивым характером. Как-то шли они группой мимо столовой, где сидела на цепи здоровенная злая собака, прозванная «Иммельман». Собака не любила учлетов, потому что они ее дразнили. Она рвалась на цепи и опрокидывалась назад, когда цепь ее душила, и за это ее прозвали Иммельманом.
Случилось так, что собака отвязалась. Ребята заметили это только тогда, когда уже стало слышно у них за спиной ее хриплое дыхание. Увидев собаку, все бросились врассыпную, хотя это было безнадежно, потому что бежать через поле было далеко, а в руках ни у кого не было ничего пригодного для обороны. Кого-то из бежавших в разные стороны она должна была все-таки выбрать. Поэтому беглецы оглядывались и вскоре остановились, не видя за собой собаки. Они увидели, что собака не бежит за ними, потому что Костров остался на месте.
— Беги, Лешка, сожрет она тебя! — крикнул в испуге простодушный Вася Лосев.
Костров ждал. Это была большая собака, и она не станет рвать штаны, а прыгнет сразу, чтобы свалить. Собака прыгнула ему на грудь. Он ударил ее снизу в челюсть и устоял на крепко расставленных ногах, потому что еще раньше, чем летному делу, обучался боксу. Главное было в том, чтобы быть быстрей собаки и ударить точно. Она перевернулась в воздухе, стала на ноги и прыгнула снова. Теперь он ударил ее слева, и, прежде чем встать, она лежала. Потом она прыгнула снова, но уже ниже, и он ударил ее ногой под челюсть. Она стала медленно отходить к себе назад, к конуре, и там легла. Глаза у нее были мутные. Ее стало тошнить. Костров принес ей в миске воды и поставил рядом. Она следила за ним злобными глазами, но не могла встать. Тогда он взял цепь и привязал ее к ошейнику, там, где шерсть стояла дыбом.
— Смотри, цапнет она тебя. Будешь уколы делать от бешенства, — сказали ребята.
Он не стал ее больше трогать, но вечером принес ей котлету от ужина. Котлету он ей кинул, не подходя, и стал издалека с ней разговаривать. Но собака смотрела так, что видно было: она никогда не простит ему обиды. Костровым овладело упрямство. Он стал каждый вечер приносить ей еду и разговаривать с ней. Через месяц Костров добился своего. Сначала она стала есть то, что он приносил, потом уже перестала, встречать его рычанием, но к себе не подпускала.
Заметив эти действия Кострова, начальник аэроклуба сказал:
— Она на вас всех рычит, потому что вы ее дразните. Собака никогда зря не тронет.
Он подошел к ней и властно положил на загривок тяжелую волосатую руку. Собака послушно легла — ничего удивительного: она давно знала, кто здесь хозяин.
— Я сделаю так же, — сказал Костров.
— Если она тебя цапнет, будешь месяц ходить с больной рукой и тогда забудь об аэроклубе, — сказал начальник.
Костров немедленно подошел и положил свою руку на шею собаки. Она лежала смирно, поместив голову между квадратными сапогами грузного человека и ботинками Кострова.
— С собакой все же легче справиться, чем с самолетом, — сказал тогда начальник аэроклуба майор Степанов. — Посмотрим, как пойдет дело завтра. Завтра у нас будет комиссия, запомните все, чтобы был полный порядок.
Вечером, ложась спать в палатке, Костров пожаловался другу Васе Лосеву:
— За что он меня так не любит? Аж почернел весь, когда я подружился с Иммельманом. Собачьей дружбы и то ему стало жалко. Сам он хуже собаки. Вот увидишь, что завтра будет ко мне придираться.
На другой день приехала комиссия обследовать аэроклуб, и они летали в присутствии знаменитых летчиков с орденами. А у одного полковника, старшего в комиссии, была даже Золотая Звезда Героя.
Когда Костров поднялся в воздух, Степанов сказал полковнику, старому своему знакомому по совместной службе на Севере:
— Вот этот парень будет у меня орлом. Только никак не могу приучить к порядку. Никакого понятия о дисциплине. Как был сорванец-мальчишка, так и остался.
— Что ты от него хочешь, он же хорошо летает, — заметил полковник.
— Ты его не знаешь. Это только потому, что я вчера его наказал… А то бы он выкинул сейчас штуку сверх программы. Ему все себя показать хочется. Нашел кого удивить!
— Он хорошо летает, будет из него толк, — сказал полковник, глядя вверх.
Костров уже выполнил свое задание. Дело было простое — взлететь и сесть точно у посадочного знака. Показать точность расчета. Конечно, на глазах у такой комиссии хотелось сделать что-нибудь еще, но это могло для него плохо кончиться. А вдруг и вправду выгонят из аэроклуба. Медведь и так его не любит. Все-таки Костров волновался и сел немного хуже, чем делал это обычно.
— Хорошо сел, лучше других, — сказал полковник.
— Он может еще лучше. Это он на меня сердится, что я ему крылья связал.
Когда Костров подошел с рапортом, начальник сказал ему:
— Вы сели хорошо, лучше других. Но обычно вы можете еще лучше. Не надо волноваться. Повторите задание.
Костров повернулся и снова пошел к самолету.
— Ты сам его дразнишь, — сказал полковник. — Для парня это скучное дело, а ты его второй раз мучаешь.
— Пусть научится прежде всего молча делать то, что прикажут. Это самое главное. Без этого я его при всех талантах за версту не пущу к авиации. Я из него человека делаю, это потруднее, чем лошадь объездить или облетать машину.
Костров сел лучше, чем раньше, но все-таки хуже, чем мог. Он никак не мог еще справиться со своим волнением. Когда он снова подошел рапортовать, Степанов сказал ему:
— И все-таки вы можете лучше. Если сами не возражаете, попробуйте еще раз.
Светлые глаза Кострова сразу вспыхнули. Степанов заметил это и в упор придавил его своим тяжелым взглядом. Костров молча повернулся и снова пошел к машине. Так же как и первые два раза, он уверенно поднялся и сделал круг над аэродромом. Все следили за ним: ребята, знавшие характер Кострова, прекрасно понимали, что сейчас две воли ломают одна другую.
— Куда же он пошел? — спросил полковник, из-под ладони глядя в небо. Машина Кострова шла на посадку, но не в центр поля, а к самому краю — туда, где стояли жилые строения и учебные корпуса и где никто не садился.
— Сейчас выкинет штуку, — спокойно сказал Степанов. — Жаль, если все же придется выгнать из аэроклуба.
Костров стал садиться. Он садился у самых строений, и вот уже колеса коснулись земли и побежали по ровной площадке перед столовой. Здесь тоже хорошо можно было сесть. Машина пробежала до конца площадки и остановилась только тогда, когда колеса ее попали на клумбу с цветами — у дома начальника аэроклуба.
— Вот стервец, — спокойно сказал Степанов.
Костров издалека шел рапортовать. Лицо его было бледно и губы сжаты.
— Машина посажена точно на три точки, — сказал он, глядя прямо в глаза угрюмому человеку.
Степанов только чуть шевельнул бровью:
— В дежурную комнату, посиди там и подумай.
