<p>Б. А. Фабрикант</p><p>Крылья напрокат</p><p>Предисловие</p>Смиренный романтик? Ироничный? Да, скорее всего. Смиренный, потому что ему «Богу диктовать не по плечу», а ироничный, потому что крылья выданы «на два круга напрокат». Не ради каламбура я добавил бы: на два спасательных круга.
Так начинается этот полёт – со вдоха и взмаха крыла – и длится, длится на протяжении книги.
И мне по душе, что начинается он с детства, с высматривания в небе голубей, «от солнца заслонив глаза рукою», с упоминания Оле Лукойе, сочинителя снов, приходящего к детям с двумя зонтиками… – кто же не помнит сказок Андерсена? Они запоминаются навсегда. Возможно, потому, что в них много печали, которая отзывается в человеке позже, а в детстве туманно волнует и залегает где-то в глубине души.
Полёт не может прерваться точкой, и потому ни одна вещь книги не заканчивается знаком препинания под названием «точка» – не заканчивается «препинанием», то есть остановкой, которой здесь быть не может, и когда следующее стихотворение подхватывает то самое «Лукойе-вступление»: «Горячее молоко, сода и мягкий мёд, / масло плывёт, как желток, островком…» – я сразу вспоминаю, что Оле Лукойе навевал детям сны с помощью снотворного сладкого молока. А читая «там за окном зима» или «тянется Новый год», я неизбежно вижу не только радость ожидания или выздоровления, но и «девочку со спичками»… И что с того, что сказка Андерсена про девочку – с заскорузло-взрослой точки зрения – сентиментальна до неприличия, если она незабываема?
Между тем перетекание одного стихотворения в другое, подсказывающее, что это единое высказывание, что это, по сути, поэма, не делает высказывание бесформенным. Это книга, а не сборник стихов, и это Книга в той мере, в какой автор способен подняться до недосягаемого уровня. Книга, подобно собору, предполагает строгую архитектуру, когда музыка возникает из постоянной переклички отдельных элементов строения, когда есть ритм и рифма, и не важно, в чём они нашли своё воплощение – в камне, в музыке или в слове.
Каждая главка здесь названа строкой, встречающейся в одном из стихотворений этой главки, являясь словно бы его предвестием или – пусть это звучит несколько абсурдно – опережающим эхом строки, которая явится чуть позже. Количество главок – тринадцать. Счастливое число! Если читателю интересно, что такое гематрия, пусть заглянет в словарь. 13 – это и «единый», и «любовь» для соответствующих слов на иврите.
В начале книги есть такой мотив:
Брошу две монетки, сдвинется заслонка.Контролёр в фуражке песенку свистит.В очереди сзади кто-то плачет тонко,Номер на ладонях, дождик моросит.Мне по душе, что прошлое время то и дело настигает настоящее, не прикладывая к этому никаких усилий, а настоящее видит прошлое, и видит перед собой, не оборачиваясь. И жизнь переплетена со смертью, как это бывает только при жизни, и – с особой силой – в событии творчества.
Да, в начале книги этот мотив, и – «номер на ладонях» (вероятно, в какой-то очереди – мало ли мы и наши родители выстояли очередей!), а ближе к концу книги этот «элемент строения», «номер», возникнет при упоминании судьбы погибших в ГУЛАГе, и это совсем другой номер, хотя и нет его в тексте, – он есть в нашей памяти, согласной если не с историей, то с памятью автора, которая воскрешает и то, что «по ту сторону жизни».
Там паровоз летит, не зная остановки,И только стук колёс вращается вдали,Где пуля из ствола игрушечной винтовкиНавылет разнесла полглобуса Земли.Там прошлое везут без права передачи.Гудок и чёрный дым с осколками угля,И мы поём с отцом, и проводница плачет.«Едем мы друзья в дальние края».Дальние края есть по обе стороны: по эту сторону жизни и по ту.
У Оле Лукойе есть, как выясняется в последней сказке, рассказанной в воскресенье, брат, которого зовут тоже Оле Лукойе, но его второе имя – Смерть. Он приходит, чтобы закрыть глаза спящему и забрать его с собой. Может быть, в этой печальной истории есть надежда на тот день, когда она прозвучала – на воскресенье?
Во всяком случае, полёт в небеса, с которого начинается книга, заканчивается трагической историей прадеда автора и словами: «по дороге к Богу».
Круг замыкается. Но круг читателей этой книги… – да пребудет он разомкнутым для тех, кто любит поэзию!
Владимир ГандельсманКак будто я пишу не о себе,А вижу сон под зонтиком Лукойе,Где, наконец, гоняю голубей,От солнца заслонив глаза рукою.Как будто я уже всё пережил,Но кто-то за меня считался с Богом,А я ходил всё время по дорогамЗа чистой правдой и по лужам лжи.Теченью жизни счёт ведут в годах,А я пересекал их на пароме.Какой-то незнакомый постороннийРассказывал, что там, на берегах.Начало взлёта – вдох и взмах крыла.Меж временем и Богом, жизнью, мноюДрожала тонко связка, но жила.Не знаю до поры, какой ценою.Прошедшее менять я не хочу.А планы, эти клетки с облаками,Мне Богу диктовать не по плечу.Былое сшить цветными лоскутами,И в простоте не потерять лица,И пот не путать с божьею росой.И вдруг понять, у жизни нет конца,И улететь без крыльев по косой.Уйти за горизонт не на закат,И встречный, бывший, кажется, сосед,Как в детстве во дворе велосипед,Даст крылья на два круга напрокат<p>«Было бы окошко между временами»</p><p>«Горячее молоко, сода и мягкий мёд…»</p>Горячее молоко, сода и мягкий мёд,масло плывёт, как желток, островком.Этот рецепт со мною живётвпитанный с маминым молоком.Если простуда, гланды, можно лежать-читать,в школу ходить не надо, туда-обратно.Но одеяло к печным изразцам прижать,чтобы теплом накрыть меня старым ватным.Там за окном зима, тьма на несколько дней,простуда пройдёт сама, или уйдёт за нейи отпадёт листком: веточка, календарь?Это потом dot.com, адрес простой – январь.Тянется новый год резаный на куски,счастие принесёт, или крошки с руки.Длинно журавль кричит, кличет синицу в руке.Жёлтенький островокплавает вдалеке<p>«Чтоб остановить мгновенье, я записывал…»</p>Чтоб остановить мгновенье, я записывална бумажке время и числов новогодний вечер, думал числамиприкрепить к судьбе. Но, как весло,обтекла вода, загрёб, и каплямиутекли и время и клочки.Всё делила жизнь, как лисы с цаплями,хоть не разжимал я кулачки.Но загадывай и не загадывай,знать не стоит долю наперёд.Прошлое, как в память ни заглядывай,всё равно никто не разберёт.Перемены в жизни переменами,только, как ты их ни называй,хоть победами, а хоть изменами,всё равно храни как урожай.И не трудно разобраться с числами,Разбросай колоду-календарь,выбирай любую дату чистую,на бумажку запиши, как встарь<p>«В тесных улочках памяти…»</p>В тесных улочках памятиВсе давно познакомились,Ходят в гости заранееЧерез годы и смерть.Мамы с папой, танцующих,Чтоб надолго запомнились,Сделал снимок «Любителем»,Проявить бы суметь.Мы равняемся возрастом,Им всё легче вальсировать,Иногда мне доносится,Мама песни поёт.Это память замешкаласьРядом с нашей квартироюИ по памяти старойГолоса узнаёт<p>Шестидесятые</p>За молоком с утра пораньшенам выйти очередь занять,нам с братом, я на девять старшеи мне решать.Наискосок вдоль магазинав любую пору поутру,как лента старая резины,соседи наши по двору.О чём-то их негромкий говор:«Я здесь стоял!», «Я отойду».Дверь отжимала шайбой-гровервсю эту тёмную гряду.Тогда о денежной реформе,про эти кровные своисудачили. Я в школьной формес ремнём. И по краям струидве складки черпаком литровымнам изливались с молоком.Я рубль давал за это новый,сжимая сдачу кулаком.«Неси, слабак!» – послал я брата,и он свой тяжкий крест взвалил.Не в рост. Силёнок маловато.Перекосило. Уронил.Он виноват, а я невинен.Его уж нет, не помнит он.А мне и завтра будет виденмой брат и выпавший бидон<p>«Я бежал молодым под ливнем…»</p>Я бежал молодым под ливнем,Сняв рубашку и мокрый до клеток.Время было самым счастливым,Это давнее новое лето.Мне четырнадцать или пятнадцать.Шёл троллейбус. Взгляд женщины взрослой,Взгляд, как будто игра в пятнашки.Стой! Ты пойман – десант на остров,На котором ещё я не был,Но увидел в глазах так остро,Как вблизи грозовое небо.Этот проблеск из ближней далиСквозь залитое ливнем стеклоСразу в прошлое закатали,Чтоб полгорода не сожгло<p>«Метку поставить на время любое, как вешку над снегом…»</p>Метку поставить на время любое, как вешку над снегом,столб верстовой, он для всех, но я знаком отмечу своим.Можно часами считать, можно лунами или пробегоми позабыть календарь, и конец и начало, как дым.Жизнь – это ветер, швыряющий листья неизданной книги.Сдуло, и больше не вижу себя никогда малышом.Главы о брате: учёба средь сумрачной солнечной Риги,умер в Америке, строчки о Львове карандашом.Мамина шляпка лежит в непогожую долгую среду,рядом расчёска, перчатки, ключи, кошелёк и помада,список, что надо на рынке купить на неделю к обеду,снова суббота, но сдуло страницу июльского сада.Влево склонён мамин почерк, и что на листке, я запомнил,но всё тянусь разглядеть неизвестный покуда ответ.Не увидать, что подписано в свет, что рукою заполнил,Будто охотник, зачем-то берущий свой сбившийся след<p>«Закрываю глаза, нет ни севера, ни востока…»</p> 
