Читаем Крылья ангела онлайн бесплатно

Яркие не по-осеннему огромные звёзды перемигивались на небосводе, осыпаясь за светлеющий горизонт частым серебряным звездопадом. Бледнеющая луна лениво укуталась в саван из ползущих с запада громоздких туч. Ей было абсолютно начхать на пасторальную картинку просыпающейся зари. И клубящаяся растущая гроза только усыпляла слабыми громыханиями и редкими сполохами зубчатых молний.

Когда пробился первый солнечный луч, я наконец-то продралась сквозь шиповник, оставив на его колючках половину одежды и несколько клоков рыжеватой шерсти с хвоста. Овраг оказался слишком глубоким, чтоб из него можно было выбраться с первого захода. Увязнув в первых же зарослях лопуха и уткнувшись в сухую перед дождём землю, я окончательно уверилась в том, что сегодня не мой день. И вообще неделя не задалась.

Ливень хлынул — резко и сплошной стеной, окатив меня с ног до головы.

Вот и замечательно, можно не переживать за свою сохранность: дождь не солнце — вымочит не испепелит.

Моя половина лачуги встретила тишиной и запустением — словно смерч прошёл. Очередной внеочередной осмотр, чтоб их всех… Интересно, что они постоянно ищут у своих сотрудников — клочки Библии или мирру с ладаном вместо туалетной воды на столике? За последних полсотни лет этих обысков на каждый месяц по пять штук, надоели до чёртиков.

Проползла внутрь, даже не соизволив открыть дверь хотя бы ради приличия: так и прошла сквозь стену, шипя от соприкосновения с материей, изломанной пространством. Не самые лучшие ощущения даже для здорового тела, но открывать щеколду сожжёнными до кости пальцами было выше моих сил. Споткнулась и неловко вписалась в косяк, задев локтем.

— У-уу, чтоб вас всех!..

— Не ругайся, пожалуйста, — смазанный силуэт возник в проёме спальни, едва заметный и из-за раннего рассвета, и из-за проклятой жидкости, разъевшей глаза. Он всегда возникал без предупреждения. И всегда не вовремя. — Это отвращает от тебя светлый лик Девы Марии и…

— Поди к чёрту!

Его только не хватало! Сейчас начнётся проповедь во имя спасения так называемой души…

— Я так и знал! — патетично завёл этот зануда. — Я же предупреждал, чтоб ты не совалась в то логово.

— Не хочу напоминать, но у меня работа такая.

Тип прищурил лазоревые глаза, наконец-то рассмотрев, в каком я состоянии.

— Отлично выглядишь, — хмыкнул, но я поняла, что он обеспокоен и даже слишком.

— Агат, или помоги, или проваливай, — через силу выплёвывая слова прохрипела я. Потом, кажется, ноги мои подломились и я упала в пыль к его стопам, бесславно завершив столь идиотскую вылазку.

Меня аккуратно взяли на руки и унесли в спальню, содрали лохмотья одежды, пропитавшиеся сукровицей и чёрной кровью, промыли раны и зашептали их от дальнейшего разъедания. И ведь каждый раз хочу выучить его молитву, да всё никак времени не хватает, а ведь уже не в первый раз приползаю чуть ли не вывернутая наизнанку, словно все ловчие срединного мира объявили награду за мою рогатую башку.

— Чем это тебя так? — Агат осторожно расправил мой хвост, слаживая раздробившиеся позвонки. Я стиснула зубы: была б моя воля — оторвала бы его к чёртовой матери, одни убытки. Но нельзя, по рангу положен. Вот выполню ещё парочку заданий, тогда, возможно, меня и отметят чеканной медалькой "За усердие", после чего можно будет смело распрощаться с хвостом и укоротить рога.

— Святой водой. Пальнул дублетом, едва сгруппировалась. Ещё и ручкой сделал эдак приветливо, скотина одноглазая. Как старой знакомой.

Впрочем, мы с ним действительно уже однажды встречались. Лет шесть назад. Тогда он не досчитался сына и глаза, а я получила возможность избавиться от копыт и клыков.

— А хвост?

Не успела удрать — схватил за кисточку, поганец, и как следует дернул на себя, одновременно выкрикивая какую-то бесогонную молитву. Здоровенный такой, и не поймёшь — человек или медведь. Ещё и борода до колен. Для верности всё в той же святой кислоте вымочена, чтоб до горла дотянуться не смогла. И цепочка за ней припрятана серебряная с крестиком, как самый последний и запоминающийся сюрприз. Машинально скосила глаза на ладони: кожа на них почернела и взбугрилась, ещё часок-другой — и облезет, как змеиная шкура. Вот только гады её по собственной воле сбрасывают…

Хорошо хоть серебро не заговоренное, а "всего лишь" освящённое — хоть шрамов не останется.

— Наступила неудачно, — бурчу неохотно.

А что, прикажете говорить, что меня, как поганого котёнка, за хвост покрутили да и выкинули за ненадобностью? И кто? Какой-то жалкий человечишка! Оплеванный в родительских чувствах отец. Тьфу, дуристика. Вместо того, чтоб скорбеть по умершим или душевнобольным, лучше б завёл нового и перестал морочить голову и себе, и другим.

— Кто это был, разглядела?

Агат, как заправский садист нажал на тонкий позвонок — единственный не сломанный, а выбитый, вправляя его на место. Моё шипение заглушила предусмотрительно втиснутая в зубы деревяшка. Ненавижу этого паршивого спасителя. Ведь обязательно же вынет всю… хе-хе, "душу", нахмурит высокий лоб и с непроницаемым лицом начнёт вычитывать морали. Ещё и заповеди вспомнит. Но с другой стороны, если я сейчас не отвлекусь, то просто сойду с ума.

— Влацлав, возможно, Яромир. А, может, и Стефаний. Или отец Агафий.

Все они в своё время предъявляли мне счёт за поломанные годы, разбитую жизнь и прочие несущественные или несуществующие понятия. У последнего так даже, почитай, получилось вбить в меня каплю раскаяния (я тогда почти раскаялась в том, что так и не сменила обличье, и этот приставучий червь выследил меня через двадцать пять лет на другом конце земли). Вспоминая о той встрече, до сих пор скриплю зубами: старик оказался потенциальным святым, а поскольку умер в мучениях, вознёсся прямиком в небесные кущи, оставив мне на память крестообразный ожёг на лбу и стойкую аллергию на священнослужителей.

Но эта бородатая горилла не была ни Яромиром, ни Влацлавом, ни каким-то там Стефано-Агафием. Его имени я не знала. Как и большей части своих "почитателей". В лучшем случае я помнила, за что они пытаются открутить мне башку, или хотя бы могла это предположить, ибо память услужливо стирала все ненужные события, смешивая все их жалкие "мести" в одну сплошную серую мешанину. Это для них я краеугольный камень, на котором держится весь смысл их жалкого существования. Для меня же они никто и звать их соответственно.

— Почему ты молчишь? — Руки Агата плавно заскользили по моему лицу, вниз по шее, к ключицам, двумя крыльями разошлись по рукам, выискивая новые повреждения, возможно, не замеченные ранее. — Надеюсь, это твоё раскаяние запечатало тебе уста.

Уста мне запечатали выплеснутая в лицо святая вода и банальная усталость.

— Агат, будь человеком…

Едва слышная ухмылка. Действительно, называть его человеком так же глупо, как причислять к тому же презренному племени и меня. Но если его собратья относятся к людям достаточно терпимо, с той непередаваемой нежностью, с которой влюблённая мама вытирает пузыри своему сопливому дитяте, то мы предпочитаем видеть в них пушечное мясо, своеобразные батарейки и относимся весьма потребительски: пришёл — увидел — употребил.

— Хорошо, тогда будь другом…

Опять ухмылка. Теперь довольная. Выдрать из меня подобное ему ещё не удавалось. Друг… Какая между нами может быть дружба, когда единственное чувство, которое держит нас вместе и не даёт мне запустить зубы в его цыплячью шейку — это чувство долга? Его, между прочим.

…Весь следующий день и большую часть ночи меня выворачивало наизнанку. Агат мужественно таскал тазики и менял холодные компрессы на лбу, хотя лучше от этого мне не становилось — скорей прибавлялось раздражение от мокрой подушки и сырых нашлёпок на больные глаза. Мои завывания и скулёж на него почти не действовали — притерпелся уже. За столько-то лет. Потом повреждённая кожа на лице и руках восстановилась и вот тогда-то я сообразила, почему Агат так мужественно не высказывался по поводу моей так называемой "работы" и её последствий. Решил оттянуться по полной, а для душеспасительных бесед обсмаленные уши и расплавившееся лицо подходят мало.

— Выпей! — его рука настойчиво ткнула в меня стаканом с подозрительной малиновой жидкостью.

Я принюхалась, скривилась и отмахнулась. Злополучная склянка описала кривую дугу и со всей силы вписалась в сервант, разбрызгав подогретый кагор по разгромленной посуде и стене. Агат недовольно нахмурился. Сколько бы я не выводила его из себя, по-настоящему разозлённым не видела никогда.

— Я сказал, выпей, — следующий стакан ткнулся в губы. И через две секунды присоединился к своему безвременно усопшему брату-близнецу.

— Решил травануть под шумок?

Агат выпустил две струйки пара из своего римского носа — очень эффектно, особенно в сочетании с небесно-перламутровыми глазами, золотыми кудрями и снежно-белой кожей.

— Клин клином вышибают, глядишь и поможет. А если и нет, так хотя бы прочувствуешь на себе все прелести адских мук грешников, что лижут раскалённые сковородки. Весьма поучительно, кстати.

Наивный, считает, что лизанием сковородок и вытягиванием жил всё и заканчивается. Была я однажды пролётом, в одном из адских колец, насмотрелась всякой жути, потом спать не могла недели две. Брр! Наши умники такого навыдумывали: глаза на заднице и уши на затылке — самые невинные шутки.

Обречённо зажмурилась, ненавистная жидкость расплавленным оловом влилась в горло, я закашлялась, но этот небесный поганец почувствовал, что решимость моя тает, и прижал стакан к губам. Пока я отплёвывалась, Агат сходил на кухню и вернулся уже с чистой посудиной, тут же и использованной мной по назначению.

Потом были долгие часы лихорадки, занудных лекций и тяжёлая реабилитация после сильнейшего отравления этим самым кагором.

Силы хаоса, когда же это прекратится? И почему именно он должен спасать мою шкуру?

Сдать отчёт я смогла лишь через полторы недели, когда Агат наконец решил, что я полностью восстановилась и в конце концов оставил меня в покое. Прощанье вышло как всегда душевным — он пожелал мне всех благ и всего самого-самого, я традиционно послала его к чертям. После чего мы разлетелись в разные стороны: он вверх, я вниз.

Контора, к которой была прикреплена моя сущность, была вмурована в средние пласты Земли, поэтому жар ядра до неё почти не доходил и посещать её было бы сплошное удовольствие. "Бы" — это потому что наш начальник портил всю малину и большинство сотрудников предпочитало любоваться прелестями Тринадцатого отделения ровно столько, сколько необходимо, чтоб поздороваться с боссом, сдать доклад и, прихватив следующее задание, поскорей утащить свой чахлый хвост.

Я пользовалась некоторыми привилегиями, соответственно могла себе позволить задержаться, а иногда и покрутить хвостом перед начальственной шишкой. Но дальше плоских шуточек или намёков дело никогда не заходило, здесь с этим было строго: хочешь развлечений — подымись наверх или найди суккуба, а моя фигура, хоть с хвостом и рогами, принадлежала к более высокому рангу. "Соблазнить — это вам не чихнуть, здесь мозги нужны, — говаривала когда-то одна старая хрычовка, учившая меня искусству обольщения. — Тут бёдрами не так пошевелишь и вся работу насмарку. На шестой размер любой тупица поведётся, а вот поди заставь этого придурка скакать под твою дудочку, да ещё и внушить ему, что ты его самая большая заветная мечта".

Любовь… В нашем провонявшем серой мире это слово было всего лишь пустым звуком. Но оно двигало горы в мире наземном, а потому стало ключом к податливым человеческим сердцам. Но вот освоить эту науку нашему собрату оказалось не под силу: как научится тому, чего не понимаешь и не чувствуешь? Нам были доступны лишь простейшие чувства, основанные на болевых ощущениях и физических желаниях или искажения светлых, которые проповедовали наши белокрылые оппоненты — ненависть, похоть, боль, страсть, презрение. Таких, как я, сумевших постичь столь тяжёлую науку (но всё равно ничего в ней не понявших — нам, скорей, удавалось удачно имитировать) было очень немного и ценились такие имитаторы на вес человеческих душ.

— Но почему мы не можем любить? — соплячка, едва разменявшая второй десяток лет в рогатой шкуре, никак не могла вникнуть в сложную систему человеческих взаимоотношений. Ей было невдомёк, что вникать, в общем-то и не обязательно, главное — запомнить, что человек обычно привязан к своим кровным сородичам и тем больше, чем сильней эта кровная связь.

— Да потому, детка, — сквозь зубы процедила страшная как смертный грех демоница (даже не верилось, что когда-то она считалась лучшей в своей области), — что любовь разъедает нашу сущность, как серная кислота человеческую плоть. Ни наши тела, ни наш разум не предназначены для такого испытания. Это всё равно, что человека засунуть в жерло нашего центрального вулкана и искренне надеяться, что он там приживётся.

— Но ведь бывают же исключения?

Карга смачно прожевала обвислыми, как у обезьяны губами, одарила приставучую девицу мрачным взглядом. Дискуссия длилась не первый час, а глупая ученица всё никак не могла поверить, что чудес на свете не бывает.

— Были дураки, которые к моему искреннему изумлению всё-таки смогли полюбить. На моей памяти таких оказалось двое и каждый из них сдох, как собака, наивно пологая, что улетает на небеса вкушать нектар и амброзию. Один из них влюбился в человеческую девку, но чего-то там переборщил с пылкой страстью и от девицы осталась лишь горстка пепла да клок волос в его медальоне. Собственно, медальон — это всё, что осталось от самого, хе-хе, любовничка. Он сгорел с первыми лучами солнца, решил просветлиться напоследок. Их всех почему-то тянет просветлиться. А второй со своим заданием подружился. Вместо того, чтоб вынуть из человека душу, он стал с ним общаться, дурак. И наивно полагал, что всё так и должно быть, что ему за это ничего не будет. Этот испарился чуть позже. Видно, любовь всё-таки более заразная дрянь…

Потом я подняла архивы и накопала ещё штук десять подобных случаев: любовь, сострадание, дружба и, как неизбежное, доброта разъедали наши сущности. Сначала незаметно, но всё же с одним и тем же результатом.