Читаем Крушение онлайн бесплатно

Абдижамил Каримович НУРПЕИСОВ родился в 1924 году в местечке Бел-Аран на берегу Аральского моря. Вырос он в маленьком рыбацком поселке. Там учился в школе, там же в 1942 году был призван на военную службу.

Жизнь знакомила будущего писателя с различными людьми, заставляла задумываться над природой мужества и малодушия; фронтовыми дорогами провела его до берегов Прибалтики, где на Курляндском плацдарме отчаянно сопротивлялась группировка фашистских войск.

После войны весь этот запас наблюдений и впечатлений сложился в замысел романа «Курляндия».

А. Нурпеисов идет от реальных характеров. За художественным вымыслом в его романах часто стоят действительные факты. Автор хорошо знает жизнь своих героев, потому что это и его жизнь, жизнь его народа.

Трилогия «Кровь и пот», которой писатель отдал почти десять лет творчества, охватывает период предреволюционных «сумерек» 1916 года, революции 1917 года и гражданской войны в Казахстане, В этой книге слиты воедино размышления о прошлом и будущем народа, о судьбе нации на переломном этапе истории, об уходящем и нарождающемся. За трилогию А. Нурпеисов удостоен Государственной премии СССР 1974 года.

В первой книге — «Сумерки» (опубликована на русском языке в журнале «Дружба народов» в 1965 году) с большой художнической силой запечатлен процесс усилившегося перед революцией социального расслоения в казахской степи. В рыбацком поселке, куда приводит нас писатель вслед за главным героем романа Еламаном, уже не так заметны родовые отношения и привязанности. Рыбакам все равно, кто из какого рода, — лишь бы умел работать. «Общая судьба, общий и котел». Но хотя и сближал рыбаков коллективный труд, все они разные, их единство неосознанно и рушится при всяком серьезном испытании. Капитализм разлагающе действует на души людей: прежний друг Еламана Дос неласково встречает приехавшего с фронта Еламана, боится, что появление в поселке смутьяна поколеблет его благополучие. Но не может человек притерпеться к унижениям, и хотя он одинок в мире и подвластен слепой судьбе, обстоятельствам, но уже способен на протест (Еламан убивает Федорова, пославшего на верную гибель рыбаков, ведет восставших бедняков против волостного; Кален убивает волостного). Разбуженный событиями 1916 года, когда царь нарушил свою клятву не брать казахов на военную службу, казахский народ не может бездействовать, но как действовать — еще не понимает.

Во второй книге трилогии — «Мытарства» (на русском языке напечатана в журнале «Дружба народов» в 1967 году) характер Еламана, отзывчивого на чужую беду, терпеливого, упорного, обретает новые черты, связанные с сознательной социальной активностью. Годы тюрьмы, фронт, потеря младшего брата Рая не прошли даром для Еламана, никогда раньше не думал он так много, ему не хватало сердечности, сострадания к людям. По-новому оценивая измену Акбалы, ее тяжкую жизнь, по-иному он пытается оценить и окружающее.

Постепенно пережитки родового сознания уступают место сознанию социальному, классовому. Не стихия индивидуалистического бунта ведет теперь Еламана, а осознанное участие в коллективной борьбе за правое дело. В единении народов видит он противодействие байскому беззаконию и произволу.

В третьей книге трилогии — «Крушение» (журнал «Дружба народов», 1972 год) Еламан, боец Коммунистического полка Красной Армии, выполняет ответственные задания комиссара полка Дьякова. Именно Дьяков олицетворяет в романе идею интернационального объединения, совместных усилий русских и казахов в борьбе против армии Колчака.

А. Нурпеисову удалось показать в романе историческую вину и неизбежность гибели белой армии, обреченность жестоко сопротивляющегося феодального байства. С мыслью о всесветном крушении, конце мира уходит из жизни мурза Тинирберген, красивый, умный, энергичный, цивилизованный.

На страницах трилогии мы встречаемся с обаятельными женскими образами. Автор сострадает своим героиням — судьбы их изломаны средой, борьбой за существование.

Нурпеисов умеет передать движение истории через драматические перипетии человеческих судеб.

Писатель много ездит по республике. В газетах и журналах появляются его очерки о героях труда, о хлеборобах Казахстана («Сказание о белоликой пшенице» — 1971, «Хлеб — добро народное» — 1972, «Край голубых гор» — 1973, «Дума Аутена» — удостоена первой премии «Литературной газеты» за 1974 год). Эти поездки и встречи дали А. Нурпеисову материал для сборника лирических очерков о современниках «Край родной».

Русская литература всегда в поле зрения писателя. Еще в студенческие годы А. Нурпеисов переводил рассказы Чехова и Горького. В 1956 году в Алма-Ате вышел в его переводе на казахский язык сборник рассказов М. Горького «Знахарка», А. Нурпеисов пишет о Тургеневе (статьи — «Могучая поэзия жизни», «Слово о Тургеневе»). О дружбе казахского просветителя и общественного деятеля Чокана Валиханова с Достоевским идет речь в статье «На земле Чокана и Абая».

За заслуги в развитии казахской литературы А, Нурпеисов награжден орденами Трудового Красного Знамени и «Знак Почета». За участие в Великой Отечественной войне— боевым орденом Красной Звезды.

— Заходи! Кто там? — крикнул Мюльгаузен, заслышав стук прикладов и грубый топот сапог в сенях.

Мюльгаузен в нетерпении вышел из-за стола, но там, за дверью, не спешили. Перед тем как войти, задержались у слегка приоткрытой двери, сморкаясь и глухо переговариваясь. Кто-то старательно откашлялся, прочищая простуженное горло, будто собирался петь. Кто-то поспешно докуривал самокрутку, а потом сплевывал и гасил, тщательно растирая каблуком окурок по грязному полу. Наконец человек шесть командиров в разномастной одежде ввалились в комнату.

«Вояки!» — подумал Мюльгаузен, разглядывая их. В комнате было пусто, голо — несколько грубых скамеек и стол. Мюльгаузен ходил перед столом, пока остальные рассаживались, и под сапогами его потрескивали рассохшиеся половицы.

— Все собрались? — громко спросил он, останавливаясь. — Готовьте людей, выступаем.

— Куда?

— В долину Жем.

— От… продотряда известия? — спросил Ознобин. Голос его вдруг сел, и он закашлялся.

— Помощи просят.

— Там же тихо было. Опять Дутов?

— Ну, готовьте бойцов. Только быстро!

Командиры торопливо поднялись, вывалились гурьбой, затопали в сенях и по крыльцу. Остался один Ознобин. Он сидел понурясь, крепко сжимая узловатыми пальцами свою старую замасленную кепку, с которой не расставался ни зимой, ни летом, и терпеливо ждал, когда наконец Мюльгаузен заговорит с ним. Длинный, сутуловатый, он совсем согнулся и сидел неподвижно, словно вечерняя тень.

— Ну, что скажешь? — спросил Мюльгаузен, разглядывая его.

— Как у них там дела?

— А я откуда знаю? Небось несладко…

— Патронов у них мало… Ты с дивизией не связывался?

— А?

— С дивизией, говорю…

Мюльгаузен только гмыкнул. Переспросить Ознобин не решился. Он не любил, когда у Мюльгаузена становилось кислое лицо, говорить с ним в такие минуты было тяжело.

— Свяжись с дивизией, — все-таки выговорил он. — Они ближе к долине Жем, чем мы, скорее подойдут на помощь.

— Гм… Еще чего скажешь?

— Там ведь у нас есть еще продовольственные отряды. Вот бы их объединить! Пока Дутов с ними возился бы, мы бы и подоспели…

Мюльгаузен сел за стол, нахмурился. Взял какую-то бумагу, начал читать, потом бросил, усмехнулся.

— Я гляжу, на кой нам комиссар со стороны? У нас свой есть.

— Тут не до шуток…

— А я не шучу.

Ознобин поднялся и, напяливая на ходу кепку, вышел. Голову держал он понуро, руки поматывались, будто пришитые. «Вот старый хрен!» — подумал Мюльгаузен.

Не успели затихнуть шаги Ознобина, как хлопнула дверь и в комнату торопливо вошла телеграфистка. Мюльгаузен поднял на нее настороженные глаза.

— К нам комиссар выехал!

Она протянула ему телеграфную ленту, но Мюльгаузен не взял ее, холодно рассматривая возбужденную девушку: «Дура! Чему радуется? Нам бы боеприпасов побольше, а не комиссара…» Телеграфистка положила телеграмму на стол, растерянно поглядела на Мюльгаузена и ушла.

Оставшись один, Мюльгаузен откинулся на стуле, покосился на ленту издали. «Приедет хам какой-нибудь в кожаной тужурке!» — подумал он. Поднялся, обошел стол, на ходу захватил, смял в кулаке ленту. Опять начали скрипеть половицы под тяжелыми шагами.

Ему почудилось было, что кто-то поднимается на крыльцо. Он круто остановился. Короткая, с бычьим загривком шея его не поворачивалась, и, остановившись, он по-волчьи, всем телом поворотился к двери. Но никто не вошел. Мюльгаузен подошел к окну и оперся о подоконник.

Старый карагач, зимой и летом возвышавшийся над домом, теперь изгибался под ветром, шелестели засохшие листья, скрипели и гудели ветви. Со станции донесло гудок паровоза.

Мюльгаузен закурил, жадно затянулся. То ли звуки, шорохи с улицы, то ли табачный дым так подействовали на него, но он успокоился и решил доложить о неприятных известиях командиру дивизии. Он потянулся было к телефону, но раздумал. Прежний командир дивизии погиб в бою под Эмбой, а с новым Мюльгаузен не ладил. Они еще не видались друг с другом, но уже одна фамилия нового командира приводила Мюльгаузена в ярость. Хан-Дауров! Надо же — Хан-Дауров!

Телефонные разговоры с Хан-Дауровым только злили Мюльгаузена. Он не выносил рокочущего в трубке командирского баса, раскатистого, как рык медведя в берлоге, с кавказским акцентом, и даже трубку отстранял от уха.

Видит бог, это он нарочно посылает к нему комиссара, чтобы связать его по рукам и ногам. Ну что ж, пускай приезжает! Пускай попробует связать! Гм… Хан-Дауров! Бывший царский офицер. Теперь лижет задницу красным. И ведь новый человек, ни черта не знает, не разбирается в здешней обстановке. У населения нет хлеба, у рабочих отрядов — патронов! Вот о чем надо заботиться. Нет, он посылает ему комиссара!

После того как атаман Дутов захватил Оренбург, положение рабочих отрядов стало критическим. Связь с Москвой была прервана. Доставка боеприпасов, оружия и продовольствия прекратилась. Дней пять назад кое-как сколотили рабочий отряд во главе с одноруким сыном Ознобина и отправили в долину реки Жем выбивать хлеб. Завтра или послезавтра отряд должен был вернуться с хлебом. И вдруг страшная весть — появились передовые сотни атамана Дутова! Ах сволочи, ведь разобьют отряд!

Мюльгаузен все же позвонил в штаб дивизии. Только он начал было рассказывать об отчаянном положении продотряда, как начальник штаба перебил его и сообщил новость почище: узнав о подходящих частях Дутова, казаки подняли мятеж в Акбулаке и Мартуке.

— Грузи бойцов в эшелон и с ходу подавляй мятеж! — приказал начальник штаба.

Мюльгаузен побежал на станцию. Все это лето стояла жара. Но со вчерашнего дня погода испортилась, с севера задул пронзительный ветер. Туго охватывая тело, он проникал в рукава, за пазуху. Глаза Мюльгаузена сразу начали слезиться. Он пошел боком, загораживаясь рукавом. Стоило чуть повернуться, как песок начинал сечь лицо.

Ветер вылизал землю, отшлифовал ее, словно доску. Сапоги по земле стучали, как по камню. Мела песчаная поземка.

Мюльгаузен сплевывал скрипящий на зубах песок и думал, что в такое время опасен любой мятеж, даже самый малый, что злоба вспыхивает как порох, тронутый огнем.

Подходя к станции, Мюльгаузен увидел знакомую суматоху перед отправкой. Слышались торопливые обрывки команд, крики, звон котелков и фляг. Бойцы тащили подсумки с патронами, бегом катили пулеметы, карабкались в вагоны. На двух платформах в конце эшелона громоздились два орудия. Они смутно темнели и издали были похожи на залегших в золе верблюдов.

Мюльгаузен пошел вдоль вагонов. Плоская коробка маузера, болтаясь на длинных ремнях, хлопала его по ляжке. Круглая шапка с красным бантом была сдвинута набекрень. Любуясь сам собой, он все поглядывал на часы, подзывал к себе то одного, то другого, торопил, покрикивал густым, севшим на ветру голосом.

Но когда суета у эшелона прекратилась и Мюльгаузен собирался уже подать команду к отправлению, его внезапно позвали к телефону. На проводе был Хан-Дауров.

— Мы бросаем на подавление мятежа Ташкентский отряд… — рокотал в трубке кавказский бас.

— Но мы уже погрузились…

— Ничего, разгрузишься! Отряд держи под ружьем, понял? У кавалерии Дутова ноги длинные, сегодня здесь, завтра у вас. А мы, дорогой, вовсе не намерены сдавать еще и ваш город.

— Ну, а может быть, что он сюда и не сунется?

Все может быть, дорогой.

— Так что нам у моря погоды ждать?

— Зачем так говоришь, зачем погоды? Нездоровые настроения у тебя, дорогой! Не погоды ждать, а заниматься боевой и политической подготовкой в отряде. Кстати, почему молчишь о комиссаре? Комиссар прибыл?

— Нет еще…

— Как нет? Алло! Алло! Давно должен быть. Разыщи его, звони на все станции, головой отвечаешь, понял? Ал-ло… Алло!.. — надрывался на другом конце провода Хан-Дауров.

Мюльгаузен швырнул на рычаг трубку и вышел на улицу. Постоял, сплевывая и матерясь про себя, потом закурил, сунул руки в карманы и пошел в штаб отряда. Сжатые кулаки его были круглы и тяжелы, как булыжники. Скорым шагом он уже подходил к двухэтажному дому, где расположился штаб отряда, когда какой-то верховой поравнялся с ним. Мюльгаузен покосился на шубу и тумак всадника и отвернулся, решив, что это один из назойливых аульных казахов, ищущих, чем бы поживиться возле отряда. Всадник в шубе не отставал, ехал рядом, наконец сказал:

— Салам алейкум, Петька!