Читаем Крупная рыба онлайн бесплатно
Убийца детей выбирал очередного друга, как он это называл, обстоятельно. Не спеша.
Он подошел к скамейке, располагавшейся неподалеку от детской площадки, старательно подволакивая ногу и тяжело опираясь на простецкую деревянную трость. Присел. Достал из кармана кожаной куртки портсигар и поблескивающую серебром зажигалку, но закуривать не стал. Портсигар положил на сиденье рядом с собой, а зажигалку сжал в правой руке, задумчиво поглаживая большим пальцем.
Взгляд убийцы был прикован к детям, играющим на площадке. Он внимательно осмотрел каждого, запоминая лица. А потом обратил внимание на сопровождающих — старших братьев и сестер, нянек, бабушек. И вот тогда закурил.
Несмотря на естественное беспокойство, не все родители заботились о том, чтобы рядом с ребенком постоянно был какой-то проверенный взрослый. Дети от семи до десяти лет, если гуляли во дворе «своей» многоэтажки, уже могли быть предоставленными сами себе. Либо же мать договаривалась с теми, кто выходил гулять в это же время.
Убийцу интересовали не те дети, которые катались на качелях, возились в песочнице или носились по дорожкам. Его интересовали старшие братья, которых отправили «караулить» малышню. Но и среди них не каждый мог подойти. Поэтому процесс выбора очень, очень, очень часто затягивался на месяцы.
Убийца точно знал, чего хочет.
И кого.
К каждому новому другу нужен свой подход. Он готов был ждать, а повторяющиеся неудачи только усиливали предвкушение. Процесс важнее, чем результат. Тем более, результат всегда один и тот же.
Мертвый ребенок.
От двенадцати до четырнадцати, со следами забитости на лице (можно и с подживающими синяками), невысокий для своего возраста, заторможенный, таящий боль в глазах и злость в плотно сжатых губах. Злость, которой не суждено вырваться.
Убийца искал несчастных детей, чтобы сделать их счастливыми. Ничего же хорошего в этой жизни их не ждет, правда?
Иногда он сомневался. Бывало даже, отказывался от своего замысла. Но такие приступы быстро проходили. Он уже не мог остановиться. И, конечно, не хотел, чтобы его остановила тюрьма. Тюрьмы он боялся до аритмии.
Иногда убийце снились страшные сны. Все они были о тюрьме. И ни одного о его собственном детстве.
Убийца свое детство просто забыл. Как забыл и ужас, и попытки задобрить отца, лишь бы снова не бил, и поиски матери, и свои первые убийства…
Он не делает ничего плохого. И никогда не делал. Он просто хочет быть счастливым. И делать счастливыми других.
Он просто хочет завести себе друга.
— Славика одного не оставляй!
Последние слова, которые он слышал от мамы. Вечно ноющего Славика хотелось взять и шваркнуть головой об угол стола. Например. Или об пол. Или об угол песочницы, где он возился тогда.
Каникулы. Лето. Хочется самому гулять, а не за этой хныксой следить.
Славика одного не оставляй.
Он и не оставлял. Потом только… пришлось. Лучше прибил бы… А что? Так безопаснее, разве нет?
Душно было в тот день ужасно. Воздух плыл над асфальтом.
В день, когда он встретил убийцу.
Последний день нормальной жизни. И вообще… жизни.
— Привет, Антон!
А это были первые слова, которые он услышал от убийцы. Тогда, понятно, он не знал, кто перед ним. Мужик какой-то. Старый. Возраста мамы, наверное. Тридцать пять лет, что ли. Может, сорок. А, может и все пятьдесят. Правда, на совсем древнего деда он похож не был. Но Антон во взрослых не очень-то разбирался. С этими, которые ходили к маме все время, он особо не пересекался. Она сразу их со Славиком отсылала куда-нибудь: поиграть-погулять на улице, к соседке теть-Нине, брезгливо поджимавшей губы и кормившей их кислым супом. После того, как маму бросил Олег, она «вообще вразнос пошла» по ворчливому выражению теть-Нины. Олег единственный хороший был. Его Антон успел по-настоящему полюбить. Но почему-то никогда не звал папой. Наверное, потому что четко понимал, Олег — не папа, папа умер. Как мама один раз сказала, «вырастешь — расскажу, как он умер, а сейчас не приставай».
Антону тогда было пять, когда Олег только-только появился в их жизни. Славика и вовсе не существовало. И Антону, в общем-то, очень хотелось называть Олега папой, но он не мог. Просто не мог.
— Здравствуйте, — вежливо ответил Антон, хотя мужчину (убийцу) этого не узнал.
Но он же назвал его имя. Значит, друг мамы. Или знакомый. Или как она там их всех называет. Мамин, в общем.
— Не узнаешь меня? — мужчина улыбнулся удивительно мягкой, почти нежной улыбкой.
В этой улыбке было что-то… неуловимо… мамино?.. Или просто женское? Да без разницы. Она вызывала доверие.
— Простите, нет.
— Ну да, мы давно очень не виделись, — мужчина оперся на трость обеими руками.
Антону показалось, что эта самая трость вот-вот переломится. Он подвинулся.
— Садитесь, пожалуйста. Вам же стоять, наверное, тяжело.
Мужчина осторожно присел с краю, довольно далеко от Антона, что сразу усилило едва зарождавшееся чувство приязни. Не стал мерзко приваливаться, забирая все пространство, какое есть. И вообще не лез никак. Пару раз мама говорила Антону про то, что нельзя уходить с чужими мужиками и прочее… ну, в таком же роде. Антон все это помнил. Честно.
Не помогло.
Во-первых, мужчина показался знакомым. Он назвал Антона по имени! Вел себя… лучше, чем обычно взрослые ведут. Во-вторых, Антон просто не был уверен до конца в том, что сказанное мамой важно. Что может спасти ему жизнь.
Антон вообще никогда не думал о смерти.
— Я тоже пожарный. Как Олег, — доверительно сообщил мужчина, и тем разрушил любое недоверие, какое только Антон мог к нему испытывать.
Как Олег. Значит, это Олега знакомый. Может, даже друг.
— А вы Олега знаете? — Антон сам придвинулся к нему.
— Мы с ним друзья.
Антон тогда не заметил, как странно и тревожно блеснули глаза его нового знакомого. После того, как тот сказал про Олега, Антон уже ничего не замечал. Например, того, что мужчина подошел к нему именно тогда, когда детская площадка практически опустела. Очень уж жарко было в тот день, и многие предпочли забрать детей и посидеть дома, или поехать в парк, или еще что-нибудь. Что угодно, но не сидеть в чахлой тени от трех с половиной деревьев, едва прикрывающих несколько скамеек. К тому моменту, как убийца подошел к Антону, они остались там вдвоем. Нет, еще Славик. Но Славик не в счет.
А потом убийца начал задыхаться.
— С вами все в порядке? — спросил Антон.
Да, это было глупо, — так спросить, — но он почему-то это сделал. Все остальное, что он потом делал, тоже было глупо.
— У… у меня… астма, — натужно прохрипел мужчина. — По-помоги дойти до… до… до машины. В бардачке лекарство.
Мужчина беспомощно протянул Антону руку. И Антон попался.
Оборудовать для друзей подвал его небольшой дачи оказалось несложно.
Когда-то этот подвал был намного глубже, вниз даже вела лесенка в семь ступеней. Но с течением времени места в нем становилось все меньше и меньше. Из-за нарастающих слоев бетона. Убийце даже грезилось иногда, что однажды весь этот пирог заполнит сам дом, потому что остановиться нет никакой возможности. Там уже три тела.
Ни разу не аппетитный пирог.
Тело-бетон-тело-бетон-тело-бетон.
Поверх бетона убийца каждый раз стелил линолеум. Сверху бросал матрас. В углу ставил ведро, а рядом с ним клал пачку влажной туалетной бумаги.
Ничего больше не нужно. Он все, что угодно, может сюда принести в любой момент.
Антон тогда совсем ничего не понял.
Вот только что друг Олега задыхался, хромал, подволакивая ногу и тяжело опирался на его, Антона, плечо, чтобы дойти до машины. Вот только что просил залезть в бардачок и достать небольшой баллончик с лекарством. И тут Антону в лицо бьет струя резко пахнущей жидкости. И сначала он только удивляется, — ведь у него-то астмы нет, зачем же друг Олега так сделал, наверное, рука дрогнула, ошибся, — а потом теряет сознание.
Прочухивается мальчик в темноте. И ему становится страшно. Глаза горят и слезятся. Сначала ему кажется, что он ослеп, поэтому кругом одна только чернота. Он трет крепко зажмуренные веки кулаками, чувствует, как кривится лицо.
Темнота все же не совсем полная. Открыв глаза, Антон понимает, что видит тонкие лучики теплого света, просачивающиеся сверху.
Наверное, он где-то под землей.
Свет прогоняет темноту, заставляя Антона снова жмуриться и закрывать лицо руками. Раздается приглушенный «бум!», окружающее как будто трясется. Антон понимает, что рядом кто-то есть, но глаза болят и слезятся, свет режет, и он очень долго не может открыть их.
Тот, кто находится с ним рядом, дышит очень тихо, и, кажется, шевелится, потому что Антон чувствует, как движется воздух.
Наконец он может открыть глаза.
Это подвал.
Антон сидит на матрасе, а рядом — друг Олега. Антон отшатывается от него, жмется спиной к стене. Его сердце скачет в груди так быстро и сильно, что становится больно.
— Не бойся, — мягко шепчет мужчина. — Тебе со мной нечего бояться.
— Вы не друг Олега, — почти обиженно говорит Антон.
Тот пожимает плечами.
— Мне пришлось немного соврать. И я прошу у тебя прощения за это. Мирись, мирись, мирись, и больше не дерись?
Мужчина протягивает Антону узловатый длинный мизинец. У Антона начинает кружиться голова и мурашки бегут по коже. Во рту сгущается слюна, приходится сглотнуть, и это вызывает острый приступ тошноты.
— А если будешь драться, я буду кусаться, — продолжает мужчина, склоняет голову к плечу и улыбается. — Ты не хочешь узнать, как я кусаюсь, дружок, так что не зли меня.
Крохотные волоски на шее Антона встают дыбом.
— Отпустите меня домой, я никому ничего не скажу, — голос срывается, тошнота усиливается, и Антон замолкает.
И вдруг вспоминает о Славике.
Славика одного не оставляй!
Славик, даже если остался один, сейчас где-то там — на солнечной душной улице. И рядом с ним не сидит высокий страшный мужчина с длинными-длинными пальцами, похожими на белые гибкие лианы, которые мгновенно схватят тебя и…
Мужчина засмеялся.
Антон вскрикнул от неожиданности и, стремясь оказаться подальше от этого ужаса, облеченного человеческой плотью, скатился с матраса и на четвереньках пополз в угол. Забившись туда, он во все глаза уставился на мужчину (убийцу), боясь, что, если на него не смотреть, он мигом окажется рядом.
— Ты никому ничего не скажешь, потому что это все, — мужчина обводит плавным движением руки весь подвал, — будет нашим с тобой секретом, дружок.
— Не трогайте меня, пожалуйста, — снова заговаривает Антон, с трудом справляясь с чувством тошноты и головокружения.
Теперь желудок у него сжимается и холодеют ноги. Как будто с каждой минутой, проведенной здесь, становится все хуже и хуже.
Мужчина медленно спускается с матраса, точно так же, как сам Антон, и на четвереньках придвигается к нему вплотную, заслоняя собою свет. Антон зажмуривается и даже закрывает лицо руками: он так делал, когда был еще маленький, когда видел страшный сон, когда Олег ушел.
Пусть это все окажется сном! Пусть это все окажется сном! Пусть!..
Антон чувствует, как мужчина тыкает его в бок. Вынужденно открывает глаза и раздвигает пальцы, все же не отнимая от лица рук. На лице мужчины широчайшая улыбка. Он тыкает Антона в бок пальцем один раз, и второй, и третий.
— Не трогайте меня, пожалуйста, не надо, — мальчик срывается на крик и отползает в сторону.
— А то что?
В голове бьется дурацкое детское «я все расскажу маме», но Антон понимает: ничего ему не поможет, маму он больше не увидит и никогда ничего ей больше не расскажет. Да и не особо часто они друг с другом разговаривали. Вот Олегу он бы рассказал… Вот Олег бы его защитил. Так что Антон не знает, что сказать. В голове пусто и звенит. Горло разбухает от чувства тошноты. На глаза наворачиваются слезы. Он отнимает руки от лица и выставляет вперед в нелепой попытке защититься хоть как-то.
— Я же сказал, что тебе со мной нечего бояться, — раздраженно говорит мужчина.
Похоже, он начинает злиться. Впрочем, тут же его настроение меняется. Он мягким движением отводит пряди челки, налипшие на вспотевший лоб Антона. И в этот момент мальчика начинает рвать. Он наклоняется вперед и обливает убийцу горячей, дурно пахнущей жидкостью. Убийца с отвращением отшатывается, падает, глупо барахтается на полу. Пытаясь сохранить достоинство, он поднимается (но не может выпрямиться во весь рост, уже давно не может, из-за слоев бетона), коротко, почти без замаха, бьет Антона по голове и отходит к квадратному люку в потолке, откуда льется яркий свет.
Антон лежит на полу, чувствует, как медленно гаснет сознание от боли, а вместе с ним и свет, который убийца, выбравшись из подвала, забрал с собой.
Такое уже случалось. Убийца не был удивлен. Только немного расстроен, что этот друг сломался так быстро. Обычно тошнить их начинало куда позже. Когда было от чего. А тут… Он едва дотронулся до мальчика, ничего даже не сделал. Он никогда не стремился как можно быстрее перейти к играм, всегда старался сначала подружиться.
Убийце даже в голову не приходило, что реакция ребенка абсолютно естественна, а единственный, кто здесь что-то делает не так — это он сам.
Отстирывая рубашку от рвоты, растапливая баню и уже даже перейдя к готовке еды — убийца продолжал обижаться. Обида его росла, росла и росла, заполнив мозг под завязку, пока не вылилась в руки. Он как раз достал тарелку из сушилки, собирался поесть сам, а потом уже пойти и отнести ужин другу.
Намеренно не контролируя себя, он грохнул тарелку об пол. И почувствовал почти физическое облегчение.
Не нужно обижаться, на друзей не обижаются. Он просто попробует еще раз. Наверняка получится лучше. Ведь он столько времени потратил на этого мальчика: месяцы выслеживания, подслушивания разговоров, сочинения легенды. Будет жаль, если такие усилия пропадут втуне.
Он попробует еще раз. А если не получится…
У Антона уже очень давно ничего не болело. И это было странно. Но не слишком странно. Он постоянно забывал, что это странно. У него с головой вообще странные вещи стали происходить. Как будто он превратился в самого настоящего шизика.
Антон рассеянно поглаживал синяки и ссадины, обводил пальцем полукруглые укусы, задумчиво рассматривал открытые раны, кровь из которых почему-то не текла, и прислушивался к ощущениям в теле. Ощущений не было. Словно он весь сделан из ваты.
Антон не знал, что это значит. Но отсутствие боли ввергло его в состояние почти исступленной радости, которая тускнела только когда он слышал шаги над головой.
Мужчина-который-соврал-что-он-друг-Олега к нему не заглядывал больше. И не приносил еду. Но Антон почему-то не был голоден. Никогда. Наверное, желудок совсем уже к спине прилип, и теперь ему ничего не нужно. Ну и ладно.
Зато ничего не болит.
Правда, скучно. Нет, он очень-очень-очень рад, что тот Мужчина-который-соврал-что-он-друг-Олега, не приходит. Но сидеть здесь тоскливо и печально. Хотя, конечно, Антон сразу понял, что его уже никогда не отпустят. Или, может, если…
