Читаем Кровный омут онлайн бесплатно

Часть 1 Глава 1 Сейчас «Господь милосердный… Губы привычно шепчут молитву, а зубы непроизвольно стискиваются». «Не молю прощения у тебя, Господи, для нее… Грех ее темный и тяжкий, пусть не будет даровано покаяние убогой ее душе». Гроб опускается медленно, плавно… И я чувствую, как становится легче. Все легче, легче… Какая долгожданная смерть! Слава тебе, Господи! Сердце ликует. Пресвятая Дева Мария, Заступница, не пускай эту черную душу во врата небесные, потому что самое место ей в бездонном пылающем аду! – Тьфу! – Я плюнула в могильную яму, к сильному удивлению гробовщиков. – Закапывайте. На сердце было так легко, как не было уже давно. «Благодарю тебя, милосердный Господи». Я подняла глаза к небу – легкомысленные облака равнодушно плыли по тканой летней синеве. Какой же все-таки тяжелый месяц – июль. Аминь! Пять лет назад Келья высвечивается бликами от тусклого ночника. «Еще две минутки… Господи, еще две минутки…» Ворочаюсь с боку на бок – холодно. А благочинная не велит брать больше одеял – дескать, приучай тело к строгости. Приучаю. Заснуть все равно не получается. Мысль бежит, бежит дальше… Вспоминаются одеяло, пододеяльник, вспоминаются тумбочки и торшеры, которые мы выбирали с мужем в мебельном магазине в совсем другой жизни – такой далекой, будто и не моей вовсе. Скоро зазвонят к полуночнице, но сна нет. Вьюсь ужом на твердом топчане. Как же быть? Как быть? Завтра же поговорю с матушкой. Она меня поймет. Она святая. За окном лютует морозный январь, подметая пушистым хвостом поля, слизывая объедки с рождественских столов. Только-только ведь отгремел светлый праздник Рождества Христова… для крещенских морозов рановато, но они уж тут как тут. Зажмуриваюсь, пытаясь поймать ускользающий сон – вот холод отступает, тело, скрученное в узел, расслабляется, а зыбкое забытье сладкой истомой разливается внутри. Смешиваясь в кучу, проносятся калейдоскопом картинки – мы, еще маленькие, вырезаем снежинки к Новому году. Она толкает меня, хватая последний синий лист бумаги, на который нацелилась я. Откуда-то из кухни резко запахло подгоревшими блинами. Она с листом в руках отворачивается от меня, быстро орудует ножницами. – Дай! – кричу я. – Дай мне! Ты вон уже сколько сделала! Она молчит. Я хнычу, толкая ее локтем: – Ну пожа-а-а-а-луйста! – пытаюсь разжалобить. – Ну ми-и-иленькая! – На! – Она разворачивается вполоборота и тычет мне ножницами в живот. – Н-н-на тебе! – А… Бом! Я вскакиваю, хватаюсь за бок и отнимаю пустую ладонь… – нет. Нет-нет, это мне только приснилось. Гос-по-ди… Господи, господи… Бом! Я наконец понимаю, что это просто колокол. Монастырский колокол звонит к полуночнице. Тру нос – запах сгоревшей снеди из сна, навязчиво-приторный, никак не улетучивается. Снова падаю на холодную кровать, укрываясь с головой хлипким, сто раз стиранным одеялом. Ресницы намокают от слез, глаза режет… Еще пару секунд, Господи, пару… Зажмуриваюсь, выдыхаю и встаю, словно солдат. Быстро надеваю облачение, привычно заправляю узкую койку – ни складки. Бом! Бом! Бом! Странный какой-то бой… Замираю. Нет, это не к заутрене, это не то, не то… Бом! Бом! Бом! Тук-тук-тук! Оборачиваюсь к двери, сердце подкатывает к горлу. – Сестра Анфиса, сестра Анфиса… Открываю дверь: – Что?! Юная сестра Евдокия еле шевелит побелевшими губами: – Пожар! – Господи! – Я отшатнулась. Запах гари становится сильнее… Евдокия тянет за рукав: – Скорее! Не обращая на нее внимания, делаю пару шагов в противоположную сторону, к подоконнику – резко поддеваю край и вытаскиваю из тайника небольшой сверток. Сую его в подрясник, и мы выбегаем из кельи. Тридцать лет назад – Пам-парам-пам… – Тонька поправила на плече тяжелую сумку, набитую учебниками, – ну что, сестройка, будем сегодня «Секретные материалы» смотреть? – У меня режим. – Я прикинула, в котором часу будут идти «Материалы», хотя посмотреть очень хотелось. – И не называй меня так. – Режим, – Тоня кивнула. – Ну и дура. Она была старше ровно на двадцать месяцев и один день – у меня день рождения двадцать первого декабря, у нее двадцать второго апреля. Более непохожих сестер, чем мы, даже представить сложно. Это касалось и внешности. Тонька была выше меня на голову, кудрявая и рыжая, как мама. Глаза у нее, как у мамы, были светло-карие, и брови чуть темнее. А у нас с Женьком и у папы торчали в разные стороны русые патлы и были одинаковые серо-голубые глаза с короткими невнятными ресницами. Правда, Тоньку сплошь покрывали веснушки, включая плечи и спину, а у мамы, хоть она тоже была рыжей, веснушек не было. Мы сдавали летние сессии почти одновременно. Она на юрфаке СПбГУ, я – в Лесгафта [2] . И сразу после сессии мне нужно было ехать на сборы. – Привет! – крикнула я с порога в глубь квартиры. – Есть кто живой? Из кухни вышли папа с братом. Они были похожи друг на друга как два листа одной березы – невысокие, широкоплечие, коренастые. Оба вихрастые, те же скулы и подбородок чуть-чуть сердечком. – Привет, – спокойно сказал отец и поморщился. – Обязательно так кричать? Мы занимались. Женек растерянно, будто спросонок, поморгал и кивнул: – Привет. – У него, – Тонька указала на Жеку, – скоро мозги расплавятся от ваших занятий. Он, между прочим, живой человек… Отец с легким презрением кивнул сестре: – Не всем суждено прозябать в нелепой и никому не нужной юриспруденции. – Пап! – Я бросила на него взгляд. – Ну что ты… – Не суй свой нос, Софья. – Он посмотрел на меня спокойно. – У тебя хоть какая-то цель в жизни есть, не то что… у этой! – Он кивнул на сестру. – А что, быть юристом – это не цель? Это не нормально? – Я даже спорить не буду, – отец устало вздохнул, – бесполезно. Ты все равно ничего не поймешь. Не суждено тебе. – Он нарочито задел ее плечом и направился в комнату. – Евгений, еще полчаса. – Да, пап. – Женек выразительно посмотрел на нас обеих – мол, не лезьте – и пошел за отцом. Последние года три-четыре отец называл нас исключительно полными именами. Хотя Тоньку он чаще всего не называл никак, просто «ты». И сейчас она в злом бессилии бросила свою сумку в угол комнаты, под стол. Я закатила глаза – так надоело, уже сил нет – вечно они пререкались! И вообще дома уже давно царило холодное напряжение, пронизывающее сквозными нитками весь дом. Где-то через час с хвостиком, когда Жекина повинность в виде решения бесконечных логарифмов, пределов и прочей высшематематической и физической чепухи была исполнена, а отец умотал на регулярное собрание своей лаборатории, мы наконец собрались на кухне. Радовались тому, что мама была еще на работе. На маленькой хрущевской кухне бо́льшую часть занимал диван, встроенный в угол, и стол перед ним. Обычно мы втроем помещались на нем, а папа и мама садились на табуретки с двух сторон. Достав из холодильника ужин и разогрев его, мы сели за стол. Тонька повернулась к брату, и лицо ее осветилось теплой улыбкой: – Привет, Вжик! Как ты тут? – А, Тоня… – Он вздохнул и отвел глаза. Она чуть приобняла его, широкоплечего: – Я люблю тебя, маленький Вжик, не грусти. Чип и Дейл спешат на помощь! – Тонь! – Он с улыбкой повернулся. – Ну я ж уже не маленький, ты чего? Мы давно играли в эту игру – мы с сестрой были Чипом и Дейлом, а Жека – крохотным Вжиком. – Маленький! – Она, чуть посмеиваясь, ткнула брата в бок. – Еще какой маленький! Тебе только восемнадцать исполнилось. – Так исполнилось же – совершеннолетний! – Благодаря ее теплу он немного оттаивал после разговора с отцом. – А мне уже почти двадцать два! Так что попрошу, мелюзга! – Ну, двадцать два тебе будет еще только в декабре, – резонно заметил брат, – а сейчас только лето наступает. – Все равно мелюзга. – Она потрепала его по волосам. – Мелюзга-мелюзга, – в тон сестре сказала я, толкая Жеку в плечо с другой стороны. Мне нравилось ее веселье. – Самая мелюзговая мелюзга! Жека расхохотался, приобнимая нас обеих: – Ох, девчонки, что бы я без вас делал? – Рехнулся бы с нашим придурочным батюшкой, – уверенно сказала Тоня. – Не надо так, – осторожно заметил Жека, чуть отстранившись, – он отец и имеет право… – Боже, – вспылила сестра, – я тебя у-мо-ля-ю! Хоть ты не поддавайся этой хрени! Что он умеет? Ну… что?! Оскорблять нас, Жень… – Антонина, он – отец. – Женек выпрямился. Тонька замерла, глядя ему в глаза: – Ну, все, капец! И ты туда же! Будешь теперь называть меня «Антонина»? – Это правильно, – чуть растерялся брат, наклонив голову, – потому что полные имена – это настоящие имена, а не… – Ладно, все, – Тоня замахала руками, – все, даже думать не хочу. И «Евгений» тебя называть не буду. Он кивнул: – Это не обязательно, но лучше… – Нет, я так больше не могу! – Тоня закатила глаза и встала. – Просто не могу… – Она посмотрела на брата умоляюще: – Не слушай его, пожалуйста, не слушай! Не становись роботом, как он! – Ну хватит, успокойся, – примирительно сказал Женек, – давай просто не будем об этом. – Ну да. – Она смотрела на него, чуть не плача. – Ох, господи… Сестра развернулась и направилась в комнату. Остаток дня прошел в серой пыльной тишине. Жека сидел и решал свои задачки, Тоня пялилась в уголовное право, а я изучала анатомию – тренировки у меня сегодня не было. Плотная штора неплотно закрывала окно, я смотрела в просветы по бокам – солнце и не думало садиться, сезон белых ночей был в самом разгаре. Я уже пробовала считать овец, смотреть в одну точку, не шевелиться – заснуть все равно не получалось. Наша длинная, узкая, похожая на школьный пенал, комната разделялась шкафом – моя и Тонькина кровати у окна, шкаф поперек комнаты, Женькин темноватый закуток и дверь. Не бог весть что, но получалось почти две отдельные. Изначально гостиная была проходной, но родители давно закрыли одну дверь и даже оклеили стены обоями, и теперь эта комната становилась их спальней на ночь, когда раскладывалась софа. Днем на этой же софе все валялись, глядя телевизор или читая. Отцовский большой рабочий стол находился в углу и был наполовину отгорожен стеллажом. Тут они с Жекой и занимались. Рядом со стулом ставилась небольшая табуретка, на которой брат сидел кузнечиком, решая задачи по математике и физике. Я лежала без сна на своей спартанской кровати, достаточно жесткой и узкой. Рядом на такой же сестра дрыхла без задних ног, а у меня не получалось – мысли крутились в голове, и сон все не шел. Щелкнул замок, тихонько скрипнув, открылась входная дверь. Это, наверное, вернулся отец – иногда собрания в лаборатории затягивались до полуночи. Я прислушивалась к звукам: в ванной включился кран, потом раздался шум в туалете, снова вода. Послышались шаги и поскрипывание половиц в коридоре, на кухне зажегся газ, папа поставил чайник. Из спальни вышла мама и что-то шепотом спросила. Мое любопытство взяло вверх и я, рискуя быть обнаруженной, завернулась в плед, прошла насквозь комнату брата, тихонько потянула за ручку, приоткрыла дверь и села возле нее на полу, прислушиваясь. Оглянулась – Жека спал, по-детски подложив ладонь под щеку. – Ты чего так поздно? – Мамин голос, чуть слышный из-за двери, стал отчетливее. – Собрание. – Отец тоже говорил шепотом. – Лучше бы ты подработал где-нибудь, – протянула мама. – Собрание! Что делать-то будем? – Я стараюсь! – ответил он резковато. – Я не виноват, что наука полетела ко всем чертям вместе с этой вашей перестройкой! – Ну, знаешь, она такая же моя, как и твоя! Я-то здесь при чем? – Мама чуть повысила голос. Тихо. – Ладно, – снова заговорила она, – Максим, но нужно что-то делать! Ума не приложу, моя зарплата – смех один. Что там с пределом? «С чем?» – Не готов он еще… – заговорил папа тише. – Так занимайся этим! Он должен быть не просто готов, он должен быть вышколен, как полковой пес, а ты резину тянешь! Что говорит главный? Ведь он готов! – Не дави на меня! Я делаю все что могу! – Да уж! Чайник тихонько засвистел, но тут же перестал. «К чему Жека готов?» – Дети спят! – шикнула мама. – Тебе налить? – Папа снова понизил голос так, что я едва могла разобрать. На холодном линолеуме сидеть было зябко. Я поплотнее закуталась в плед и снова стала прислушиваться. Про какой предел они говорят? Что подходящее? К чему готов? – Позови в гости Гинзбургов. – Да ну… – замялся отец. – По-зо-ви! – В мамином голосе послышались стальные нотки, которых я обычно от нее не слышала. – Надо поговорить про Женю… – Насть! – Почему-то сейчас ее отец называл коротким именем, а не полным, как при нас. – Тонька его с панталыка сбивает, совсем распоясалась. Ведет себя черт-те как! И он туда же! – Да ладно, он же твой сын все-таки, – произнес папа с сожалением. – Ты и так все знаешь, – отчеканила мама, – у Тоньки диагноз. Соня… Если хочешь, можем Соню… – Нет! – отрезал отец. – Я тебе сказал – нет! «Диагноз? У Тони? И я? Про что они говорят?» – Вот и отлично! И группа крови у Женьки твоя, четвертая положительная. Давай, позови Гинзбургов, нужно будет поговорить спокойно, без свидетелей. Или к ним напросись в гости. – Неудобно, – прошептал отец. – Неудобно жить так, как мы живем, – рассердилась она, – давай уже, сделай что-нибудь! – И тебе его не жаль? – Хватит уже, – мамин голос звенел сталью, – не начинай! Я о нем забочусь. И обо всех нас! Разве не понятно? Он будет поступать в Мюнхен – и точка! Все же уже оговорено! Я тряхнула головой, не веря своим ушам. Обычно мама так не разговаривала – жестко и властно. И… все время я думала, что это отец хочет, чтобы Женек поступал в Мюнхен. Разве нет? И этого хочет мама? – Может, надо еще раз подумать, взвесить? – В его голосе слышалось бессилие: – Насть… – Даже слышать не хочу, – сказала она как-то устало, – вопрос закрыт. И давай сменим тему. Тоня мне сегодня сообщила, что хочет перевестись на заочку и пойти работать с лета. – Скрипнул кухонный ящик – она доставала сахар. – А вот это точно чушь! – Папа заговорил громко и отрывисто, быстро выходя из себя. – Хотя, впрочем, чему тут удивляться. Как говорится, яблоко от яблони… Скажи ей, пусть займется делом, иначе я займусь ею сам. Будет от зари до зари сидеть над физикой. Это я ей запросто могу обеспечить. Ты же не хочешь, чтобы она повторила твою судьбу? Кажется, он не упускал возможности хорошенько позлиться на маму в ответ. Только было непонятно, в ответ на что. Так странно – они словно играли в пин-понг власти и раздражительности. – Макс! – едва не вскрикнула мама. «Повторила твою судьбу», – беззвучно произнесла я. Хм… интересно, что папа имеет в виду? Они замолчали – повисла гробовая тишина, в которой было слышно, как чья-то машина въехала во двор, развернулась и выехала, как глухо тикали часы в прихожей, как кто-то из родителей пил чай и как посапывал во сне брат. Я зевнула, замерзнув на полу, и подумала отправиться в кровать. – За Сонькины сборы нужно деньги вносить, – сказала мама со вздохом, – раньше спорткомитет все оплачивал, а теперь – куда там! – Ты в этом году разве не поедешь работать? – спросил папа, игнорируя последние слова мамы. Каждый год мама ездила работать в пионерские лагеря воспитателем, когда они еще были пионерскими. – В этом году порепетирую – лето самое ходовое время – перед поступлением, а нормальных преподавателей мало, какой там лагерь, – вздох, – но не о том речь. Надо подключать Гинзбургов, Макс, а то все это вообще может замяться. Они ведь обещали, помнишь? Отец хмыкнул: – Ладно, разберемся. Девки сдадут сессии, Сонька отправится на сборы в Сочи, деньги я найду, Предел поможет, не в первый раз. Тонька тогда пусть едет работать в лагерь вместо тебя, нечего ей лоботрясничать половину лета. А Жеку, если что, я до поры заберу в НИИ пробирки полоскать, а там посмотрим, когда он пригодится. – Надо, чтобы он пригодился сейчас, – настойчиво сказала мама. – Да, я помню, – выдохнул отец. – Деньги на Сонькины сборы все равно нужны. Где брать-то? Лаборатория ваша, все конечно, хорошо, но… сколько человек у вас сократили? – Придумаем что-нибудь, везде трудности, – чуть растерянно отозвался он. – Мне Толик Безруков, одноклассник мой, помнишь? Про видеопрокат рассказал, им вроде человек нужен, технарь. Знаешь, новомодные фильмы пиратские на кассетах. Качество фуфло, конечно, но картинку разобрать можно. – А что там нужно делать, – оживилась мама, – и сколько платят? – Гм… – кажется, он встал, – …вот завтра и пойду узнавать. – Ладно, это хорошо. – По голосу было слышно, что мама обрадовалась. – Может, будет хоть какая-то стабильность. – Какая уж тут стабильность, выжить бы. Все разваливалось – вместо Ленинграда стал Санкт-Петербург, а вместо СССР – СНГ. Все ходили, ошалело пытаясь найти свое место в новой реальности. У кого-то это получалось, а у кого-то не очень. Отцовский физтех имени Иоффе еще держался, хотя то и дело звучали слова «реструктуризация», «сокращения», «переход на коммерческую основу». Я прислонилась к углу, поджав ноги и подсунув под пятки плед, и думала о другом – очень хотелось в Сочи, попасть в основной состав олимпийской сборной, поехать в Атланту в девяносто шестом. Мне будет всего двадцать три, как Гришиной сейчас. И я смогу, я точно смогу если не взять золото, то попасть в тройку! Вернувшись из мира собственных мечтаний, в которых я уже пела гимн, стоя на верхней планке призовой тумбы, в реальности послышалось, как мама тихо сказала: – Пойдем-ка спать. И отцовское короткое: – Угу. Раздался звук задвигаемого табурета, тихие шаги по коридору, щелчок дверной ручки в родительской комнате и едва уловимое поскрипывание старой тахты – мама с папой укладывались спать. Тихо встав, я на цыпочках дошла до кровати, обернулась и завистливо посмотрела на Тоньку – та спала, отвернувшись к стенке. За окнами снова посветлело – северные летние ночи короткие. Сон действительно все не шел, в голове то и дело всплывали фразы из их разговора – предел какой-то, что это? Гинзбурги, Жекино поступление… Может, я просто чего-то не знаю и не понимаю? Скорее всего, так и есть. Глава 2 Через неделю я шла из института по Мойке. Лето щедро рассыпало вокруг солнечные искры – вода рябила крохотными ломкими гребешками. Я шла не торопясь, облизывая мороженое. На душе было легко и тревожно одновременно. Сессию я сдала на пятерки. Отец порадуется. Хотя… не то чтобы. Он, конечно, сделает вид, что так и должно быть – дескать, а как иначе, – но я знала, что он будет рад. И мама будет рада. И Тонька. И может быть, даже мой бедный братишка, если вынырнет из своих сумасшедших задач. Недавно я застала его за странным занятием – он что-то писал в тетради, но страницы оставались чистыми… – Жек, это что? – Мне казалось, что он водит по строчкам ручкой, которая пишет невидимыми чернилами или не пишет вообще. – Тетрадь Пустоты, – отмахнулся он, но тут же осекся, будто сболтнул лишнего. Он посмотрел на меня внимательно. – Не бери в голову, ладно? И не говори отцу о том, что я тебе сказал, хорошо? – Ладно, – я взглянула на него с удивлением. – А тетрадь Пустоты – это что? – Ерунда, – снова отмахнулся он, – так, метафора просто, не думай. Извини, Сонь, мне надо закончить. – Так ты же… э-э-э… водой пишешь? – Я кивнула на его тетрадь. – Не видно же ничего. – Фосфоресцирующий раствор, – он чуть улыбнулся, – все хорошо, мне правда надо закончить. Казалось, он был напряжен и ждал, когда я пройду мимо. – Ладно. – Я пожала плечами и действительно постаралась выкинуть странную мысль из головы. Тетрадь Пустоты? Фосфоресцирующий раствор? Бред какой-то. Через пару дней Женя должен был ехать в Москву на медкомиссию. Документы он уже подал в Мюнхенский технологический университет – практически Мекка полупроводниковой физики, как у отца. Но почему-то туда брали только после серьезной медкомиссии, которую нужно было проходить в специальном центре в Москве. За последнюю неделю братец как-то совсем сник и стал просиживать за учебниками сутки напролет. То один, то с отцом, то с Петром Семеновичем – отцовским коллегой, который то и дело заходил к нам в гости, чтобы заниматься с Жекой. Не знаю, платно или нет, но папа говорил, что Петька – математический гений. Хотя в последнее время отец его, как и всех остальных, называл исключительно полным именем. И мне было искренне жаль Женька́ – казалось, он становился просто машиной для решения уравнений, роботом – безэмоциональным и холодным. Как папа. И когда он таким стал? Мне казалось, что в детстве я помнила его совсем другим – веселым, смешливым, играющим с нами в морской бой и поддавки. А ночью в разговоре с мамой он был… каким-то другим. Не таким, как в детстве, но все равно более живым, что ли. Меня так и подмывало сказать ему, что я слышала их тогда, когда они с мамой разговаривали как нормальные люди. Тонька тоже ходила хмурая, у нее остался один хвост на пересдачу. Отец только закатил глаза и сказал: – Чего еще от тебя можно ожидать… Сестра ничего не ответила, но было видно, что она расстроена. Так хотелось, чтобы все было хорошо. У всех и всегда. Чтобы дома никто не ссорился, никто никого не наказывал молчанием, не говорил гадости и не заставлял делать то, чего не хочется. – Всем привет. – Домой я пришла часам к пяти, набродившись по городу. – Нет, не поедешь! – услышала я из кухни голос отца, хотя обычно в это время он был еще в своем НИИ. – И что ты мне сделаешь, – возразила ему сестра, – ну вот что? Я по-е-ду! На свои деньги! Я сама накопила. И ничего ты мне не сделаешь. Я уже взрослый человек. – Пап… – послышался тихий голос брата. – Я сказал, нет! – Отец заговорил громче. – Он – твой брат! – Вот именно! Когда я вошла, они стояли по разные стороны стола друг напротив друга, а Жека сидел с торца. – Что тут стряслось? – в шутку спросила я, надеясь разрядить обстановку. Но домашние не обратили на меня никакого внимания и продолжили ругаться. – Он твой брат, мужчина и взрослый человек. Поэтому он поедет один. Сам. Это важное условие. – Чье? – Тонька сверкнула глазами. – Ну чье? Твое? Ты что, истина в последней инстанции? Пап, ну серьезно? – В предпоследней. Я даже обсуждать это не стану. – И прекрасно! Я тоже не буду, поеду, и все! Отец посмотрел на Женька́ и ехидно улыбнулся: – А ты у него спроси. Хочет ли твой брат, чтобы ты везла его, как маленького, в Москву, а? – Жень? – Тоня повернула к нему голову. Жека сидел, опустив голову, и разглядывал собственные руки. – Евгений? – спокойно спросил папа. И как только брат поднял глаза, я уже знала, что он скажет. Поняла это и Тоня. Не дожидаясь его ответа, она всплеснула руками: – Господи! Да что ж такое! Ты же просто зомби! Прос-то зом-би! – Не волнуйся. – Женек слегка улыбнулся. – Все будет хорошо, я справлюсь. Я уже взрослый, все будет хорошо. Тонька стояла чуть не плача: – Да я просто с тобой хотела, что такого? Просто тебя поддержать на этой дурацкой медкомиссии, что за требования в этой идиотской Неметчине? [3] Вместе было бы веселее. – Я справлюсь. – Брат посмотрел на отца с опаской, как бы спрашивая: «Я все правильно сделал?» Отец едва заметно кивнул: – Справишься. Пора справляться. Жека перевел на сестру просящий взгляд: – Не стоит волноваться. – Да идите вы все! – Тоня прошла мимо, нарочито задев папу плечом. – Тонь… Тоня… – Я пошла за ней в комнату. – Что тут… Она не плакала. Просто молча села на кровать и уставилась в окно. – Тонь? – Мне было не по себе. – Это все он, – обернувшись ко мне, процедила она сквозь зубы, – все из-за него! Столько злости было в ее глазах… Она выплескивалась наружу, искажала лицо уродливой гримасой. – Из-за кого? – не поняла я. – Из-за отца! Мерзкая скотина! – прошипела она, брызгая слюной. – Т-тоня… – Я опешила, на мгновение мне стало по-настоящему не по себе. – Мы все – его рабы, мы должны ему подчиняться… – Она закрыла глаза и втянула носом комнатный душноватый воздух. – Как же я его ненавижу… не-на-ви-жу. Убила бы, если бы могла. – Ты что такое говоришь-то? – Я ее не узнавала. Никогда не думала, что в ней может быть столько злости. – Он делает из Женька марионетку, куклу! Разве ты не видишь, что тот боится его?! Я растерялась: – Да брось! Он, конечно, уважает отца, но чтобы бояться… Это вряд ли… – И ты боишься! Пятерки вон таскаешь! И тренируешься на износ! – Тренируюсь я для себя, Тонь, сама в сборную хочу, – вот уж не думала, что придется перед сестрой оправдываться, – и папа тут ни при чем. Что с тобой вообще происходит? Какая муха тебя укусила? – Цеце, – огрызнулась Тоня. Послышался дверной звонок. Я посмотрела на наручные часы: – Интересно, кто это? – Папин дружбан Петр, – передразнила Тоня, – пришел вбивать Жеке в башку гранит науки. Размашистые шаги брата по коридору, щелчок замка в прихожей. – Я ключи дома забыла, – сказала мама. – Как дела? – и позвала: – Тонь, ты дома? Сестра вышла в прихожую. – Я договорилась насчет тебя, – улыбалась мама, не замечая, какими удрученными были наши лица. – Договорилась? – Сестра подняла бровь. В небольшой прихожей, оклеенной салатовыми обоями в мелкую полоску, все не помещались, поэтому брат сделал пару шагов назад, отходя в комнату, а я осталась стоять в узком коридоре. Отец выглядывал из кухни. Мама всех оглядела: – Что-то случилось? – Так о чем ты договорилась? – спросил папа. – Антонину берут вожатой в лагерь. – Мама посмотрела на сестру и перевела взгляд на отца, как бы спрашивая: «Все в порядке?» – А разве я просила? – удивилась Тоня. – Поедешь, – холодно сказал отец, – не все же тебе бездельничать! Каждый будет заниматься делом! – Да с какой такой радости?! – начала было сестра и взглянула на брата. Он стоял немного в глубине комнаты и был виден только мне, Тоне и в профиль – маме. Понимая, что находится вне зоны досягаемости отцовского взгляда, Женька жалобно свел брови и, не отрывая глаз от сестры, прошептал одними губами: – Пожалуйста, не спорь. Прошу тебя. В его глазах читались мольба и отчаяние. И от этого напрягалась спина и лопатки каменели – что? Почему? Тоня открыла было рот, чтобы возразить, но, увидев выражение Жекиного лица, сникла: – Конечно, я поеду, мама. Спасибо, что договорилась. Когда смена начинается? – Пятого августа, – похоже, мама не заметила этого немого разговора и просто была рада тому, что сестра не стала возражать, – как раз успеешь все закончить, досдать хвосты. – Вот и отлично! – подытожил отец, выступая из кухни и с каменным лицом глядя на брата и сестру: – Никто не будет болтаться без дела. Софья на сборах, Евгений после поступления – со мной в лаборатории. И тебе, – он указал пальцем на сестру, – хоть какое-то дело нашлось. Нелепо и странно, но я почему-то обиделась, глядя на Тоню с Жекой. Они… будто бы были заодно. Как два солдата против одного врага. Их что-то объединяло. Ненависть к отцу? Общая боль? Я вдруг почувствовала себя совсем чужой, не вписывающейся в крохотный кружок, состоящий из них двоих. И невольно хотелось «объединиться» с отцом и сказать, как и он: «Да-да. Нечего сидеть без дела!» Я посмотрела на маму и подумала: «Она что, ничего не видит и не понимает?» – Ну, что все застыли? – Мама обвела нас веселым взглядом. – Все же так удачно решилось! – Мне пора на тренировку, – не хотелось оставаться дома. – Я заниматься, – брат быстро стрельнул глазами на Тоню. – Пойду пройдусь, – буркнула она, опустив голову, не глядя ни на кого. – И прекрасно! – холодно улыбнулся отец. Я развернулась и быстро пошла собираться – мне хотелось поскорее сбежать из этой чертовой квартиры, которая вдруг напомнила мне тесную птичью клетку с проклеванным дном, которую мы выбросили на помойку, когда наш старый попугай Кешка тихо умер в ней от старости два года назад. На тренировку – там была свобода. И воздух, и будущее. Что-то взрослое и реальное. И собственный клинок – продолжение тебя, твоя тень и защита. Там все было таким простым и настоящим. Сейчасным. Время в решающую секунду растягивалось словно резина, и победа зависела только от того, как быстро ты сможешь уловить эти крохи секунд, растянуть и наполнить собой. Тело слушалось мгновенно – все зависело от тебя. Чистая магия. Не то что тут – труха и пыль. Впереди плыл и плавился июль, солнце поджаривало до ржавых пропалин скелеты жестяных крыш, дни давали стрекача, мелькали мимо. Тренировки, тренировки, тренировки… Я видела, как Вадим Петрович стал смотреть на меня – более заинтересованно, внимательно, критично. И стал ставить в спарринги со старшими и самыми сильными. «Давай-давай, Решетникова, глядишь, и выйдет из тебя толк!» Он говорил, что активно ведутся разговоры о том, что на Олимпиаде в Атланте введут женскую рапиру. Поэтому нам нужно быть готовыми. Этим летом в Барселону поехали только наши девчонки-шпажистки. И парни разнооружейники – рапира, шпага и сабля, но на следующую Олимпиаду… «Готовься к Атланте, Решетникова, тебе будет двадцать три – самый возраст!» – говорил Петрович, глядя мне в глаза, и от этих слов внутри словно вырастали крылья. От уколов горело тело и появлялись синяки, но мне было наплевать, и я выматывалась на тренировках едва ли не до потери сознания. Белые ночи укатились, июль перелистнул календарь середины года и поехал дальше. Я снова шла по Мойке из родного института – летом после сессий он становился почти пустым. Оставались только те, у кого, как у меня, был допуск в спецзалы, ну и набивалась зеленая абитура. Домой идти не хотелось. Жека съездил один в Москву, прошел все медицинские тесты, вернулся и снова не отрывался от книг. Отец с ним занимался еще усиленнее. Дома становилось совсем невыносимо – казалось, в воздухе тяжело повисли странная безысходность и тоска. – Ну нельзя же быть такой бестолочью, Евгений, – говорил он, глядя на брата с недовольно-презрительной гримасой. – Не тупи, это же простые вещи. Еще три задачи. Логика, сын, ло-ги-ка! Просто включи мозги! Женек сидел в отцовском закутке в гостиной на неудобной табуретке с напряженной спиной и безотчетно мял переносицу указательным и большим пальцами, а отец стоял, нависая над ним. – Пап… – брат поднял глаза, пытаясь оправдаться, – я решаю задачи седьмой час, наверное, просто слегка запутался. – Запутался? – усмехнулся отец. – Седьмой? Он скрестил руки и стал пристально смотреть на брата, пока тот не съежился, вдавив голову в плечи: – Прости, я сам не понял, что сказал. – Вот именно, – холодно отчеканил отец, – Иди на кухню, выпей чай с сахаром, подкинь мозгам немного дров и приходи, продолжай. У тебя десять минут. А потом немецкий, некогда отлынивать. Сколько слов ты сегодня выучил? – Двадцать, – отчеканил Жека. – Всего-то? Когда Жека вышел, я спросила у отца: – Чего ты с ним так строго-то, а? Может, хватит ему уже… Он же мучается… – Ты ничего не знаешь и не понимаешь. – Отец посмотрел на меня угрюмо. – Ты женщина, существо эмоциональное и нестабильное. Не пытайся сделать из брата нечто подобное. Он – отличник, мужчина, а значит, должен обладать волей. И стремлением. И силой. Характер закаляется в боях, а у него, – он кивнул на дверь, – какие бои? Смех один! – А у тебя, – мне хотелось продолжить разговор, – разве у тебя были бои? Отец чуть вскинул бровь: – Бои? Ты смотри, верно подмечено! Буквально я, конечно, не воевал, если ты об этом, но отец бил и меня и брата за малейшую провинность. Мы дома по струнке ходили. И таких вопросов задавать не то что не смели – даже и не думали. Бои… вот тебе и бои. Я в пятнадцать лет уже работать пошел. И учился на вечернем, чтобы школу окончить, и в институт поступал сам, без всяких репетиторов, тушенку на книги выменивал. А ты говоришь, не было боев. Были, еще какие, Софья, еще какие! Так что не потакай брату, как сестра твоя полоумная, которая все мечтает из него своего персонального сыночка сделать. Он мужчина. Ему решения в жизни принимать серьезные придется. И, надеюсь, за многих людей тоже, если сможет стать лидером, а не размазней. А для этого нужны знания. И характер. Поняла? Я молчала. Не то чтобы я была с ним совсем не согласна, просто… это же Женек, мой младший братишка. – Софья? – Да, пап, наверное, ты прав, все равно мне кажется, что ему… – я кивнула на дверь, – не очень хорошо. Отец пожал плечами: – Тяжело в учении – легко в бою. Ты ведь сама знаешь, ты же боец. – Знаю. Я действительно знала. Ровно через десять минут в дверях появился брат с совершенно бесстрастным лицом, готовый к решению новой порции задач, и снова сел на неудобный табурет, ссутулившись. – Мама, мама… – кричала Тонька, – ты что, НЕ видишь?! Ты сле-па-я? Я только вошла в дом после вечерней тренировки, ощущая, как ноет правый бок от сильного укола Савиной, и стараясь не обращать на это внимания. Ни Жеки, ни папы дома не было: они ушли на очередное заседание отцовской лаборатории. В последнее время отец часто таскал его с собой – дескать, там разрешали, а Женьке полезно. Мама с Тоней были на кухне. – Он же издевается над ним! – продолжала Тоня, не замечая, что я стою в дверях. – Он же просто издевается над Жекой, мам! Ну хватит закрывать на это глаза, невозможно уже! – Прекрати! – прикрикнула мама. – Перестань, слышишь! Ты ничего не знаешь! Ты не знаешь ничего! Отец пытается сделать из него мужчину. Настоящего мужчину. – Эй, я дома! – Я попыталась обратить на себя внимание. – О чем речь? – Отвали! – гаркнула сестра. – Иди вон палкой своей маши, курица слепая, ничего не видишь и ничего тебе не надо! – Тонь, ты чего? – опешила я, совершенно не ожидая от нее такого едкого тона. – Перестань, – снова сказала мама, – и не разговаривай так с сестрой! Да что с тобой вообще такое творится?! Тебя как подменили! – Это с вами что творится? – Тоня обвела всех глазами. – Отец постоянно издевается над твоим, – она чуть не ткнула маму в грудь пальцем, – сыном и над твоим, – она указала на меня, – братом, а вы рты позакрывали и молчите в тряпочку. Как будто ничего не происходит! Он же нормальный парень, ему восемнадцать лет, а он даже на улицу не выходит – сидит, не отрывая башки от тетрадок. Это что, нормально? – Он же к поступлению готовится, – резонно возразила мама, – в один из самых престижных вузов Европы! – Так что ему теперь, не жить вообще? – Тоня уставила руки в бока. – Жизнь, между прочим, состоит не только из учебы… – Все, хватит! – Мама выставила вперед руку. – Хватит! Тебе заняться нечем? Пока ты живешь в этом доме, ешь здесь и спишь, ты будешь подчиняться правилам. Уважать отца и меня! – Бред! – сестра всплеснула руками. – Просто бред сивой кобылы! Ненавижу вас обоих, слышишь?! – в отчаянии говорила она. – Ненавижу! – Тонь… – Я оторопела. Никогда я не слышала от нее таких слов и не думала, что она способна бросить их маме в лицо. – Ты пожалеешь об этом, сильно пожалеешь, – спокойно и с грустью сказала мама. – Уходи. Иди, куда хочешь, видеть тебя не хочу. Тоня посмотрела на меня, столбом стоящую в дверях: – Кукла безвольная! И, оттолкнув меня, прошла мимо. Той же ночью я проснулась и, собравшись в туалет, услышала шепот Жеки. Бросила взгляд на Тонькину кровать – никого. Я аккуратно встала и неслышно подошла к шкафу, служившему перегородкой между нашими полукомнатами. Затаила дыхание, прислушалась. – Жека, поехали со мной, – прошептала сестра, – я переведусь в Новосибирск. Я узнавала, это возможно и несложно устроить. Поехали. Там будет хорошо, я обещаю. – Нет, Тонь, нет, – в ответ прошептал брат. – Я не могу. – С чего вдруг? Ну с чего? – Тонька повысила голос. – Тише, тише ты! – прошипел на нее Жека. – Я не могу, просто не могу. Это убьет отца, он на меня рассчитывает. – Чертов зомби. – Ее шепот был не громкий, но злобный и отчетливый. – Он из тебя сделал робота, Жека. Господи боже мой… – Тонь, ну… – Его голос потеплел. – Да не зомби я. Да и что мне делать – где? В Новосибирске? Ты серьезно? – Абсолютно, – послышались резковатые нотки. – А что? Нормальный город. Ничуть не хуже Ленинграда. И уж точно подальше… – пауза, – от этих двоих. Поехали! Жить там будешь, Жека, жи-и-и-ить! Нормальной человеческой жизнью, а не сидеть за уравнениями. Ты ведь этого на самом деле не хочешь. – Хочу, – быстро ответил брат. – Нет, не хочешь! – Тонькин голос снова стал громче. – Я же знаю. Я помню, как ты в детстве хотел рисовать машинки и играть в хоккей, помнишь? – Всем мальчикам нравятся машинки и хоккей, – спокойно сказал Женек, – но я уже взрослый мужчина и должен… – Не могу это слышать! Не могу больше эту хрень слушать! Сколько можно? Если ты «взрослый мужчина», то что, перестал быть живым? Тебе нельзя хотеть чего-то своего? – Нет, – ответил Жека, – но важно исполнять свой долг, а не следовать низменным желаниям, которые делают тебя слабым и беспо… – Господи, какой беспросветный бред! Да, здорово он тебе мозги прокачал. Неужели ты и правда поступишь в Мюнхен, в этот физтех и умотаешь? Ты же не хочешь туда, Жек… – У меня нет выбора, – еще тише, почти неслышно, сказал он. – Просто нет, Тонь. Это единственный выход, пойми. Может быть, когда я пройду это испытание, если пройду… – Ладно, все. Все. Не могу же я тебя упаковать в чемодан и увезти. Хотя я бы это сделала, поверь. – Все будет хорошо, – он попытался ее утешить. – Не волнуйся, я выдержу. – Зачем он таскает тебя в лабораторию? – жестко спросила Тоня. – Что вы там делаете? И что это за тетрадь, в которую ты пишешь невидимыми чернилами? «Тетрадь пустоты», вспомнилось мне. Я все еще стояла возле шкафа, забыв о том, что встала для того, чтобы пойти в туалет. – Ерунда, – быстрый шепот брата. – Это он тебе приказал? Это он… – Никто ничего не приказывал. Успокойся. Это я сам! Сам. Моя инициатива. И вообще, не нужно об этом говорить, я не собирался никому показывать. – В такой маленькой и густонаселенной квартире сложно что-то утаить. Они оба замолчали. Потом снова заговорила Тоня: – Я боюсь за тебя. Реально боюсь за тебя, братик. Жека чуть усмехнулся: – Братик… в последний раз ты меня так называла, когда я был маленьким. Я уже… – «Взрослый мужчина», да-да, я помню. Я просто очень тебя люблю. И хочу, чтобы тебе было хорошо. А папаша наш – псих с непонятными идеями в голове. Имей это в виду. – Брось, все будет хорошо. – Не поступай туда, не поступай, Жень! – Я очень надеюсь поступить, потому что в противном случае будет хуже. Намного хуже. Даже представить страшно, насколько. Он мой отец, и я должен. Правда, я переживаю за Соньку – если я поступлю, то уеду в Мюнхен, а ты… и правда в Новосибирск? – Правда, дело почти решенное. Только не смей говорить ни отцу, ни матери, слышишь? Пока нет подтверждения. А потом я даже спрашивать не буду, просто соберу шмотки и свалю. А что они мне сделают? Ну не прикуют же наручниками к батарее. Хотя… с них станется. Все равно уеду. Не могу я тут больше. – Сонька одна останется, – тихо сказал Жека. Стоя за шкафом, я сглотнула – во рту вдруг пересохло. – Не пропадет, – Тонин голос был беззаботно-беспечным, – тем более, она у нас отцовская любимица – «у Софьи стальной характер, будущая чемпионка, Софья то, Софья сё», уже тошнит, честное слово. – Да брось, ну что ж ты так, – укоризненно сказал брат. – Она хорошая. И любит нас. – Я и не спорю, – сказала Тоня спокойнее, – просто констатирую факт: Сонька не пропадет. Да она и не живет дома почти – так, только ночует, в обнимку со своей рапирой. Же-е-ек, ну подумай еще, может, все-таки Новосибирск? Ведь это реальная свобода! Совсем другая жизнь начнется. – Я не могу предать отца, – упрямо ответил он. – Дурак! – Тонь! – Дурак и есть! – Пошли спать, а? – В его голосе послышалась усталость. – Завтра рано вставать. – Ты когда едешь? – Сестра перескочила на другую тему. – Послезавтра. – И сразу экзамен? – На следующий день. – Ладно, маленький Вжик, кажется, Дейл тебе больше не нужен, – с грустью сказала Тоня. – Не дай ему сломать тебя, Жек. Хотя, кажется, он уже… – Ты мне всегда нужна, Тонь, – говорил он щемяще-тепло, – и всегда будешь нужна. Даже если будешь в далеком Новосибирске. И мне стало так грустно. Мне он такого никогда не говорил, да и она тоже. Потому что слишком ревновала меня к отцу? Или к маме? Хотя всегда казалось, что со мной отец был таким же строгим, как и с ними, а мама – такой же отстраненной. – Ладно, давай спать. Спокойной ночи, Жек. – Ага. Спокойной ночи, – сказал он сонно. Я услышала легкий шорох, мгновенно отлепилась от шкафа и, сделав пару шагов, легла в кровать. Сердце колотилось под ребрами, я замерла и услышала, как Тоня ворочается в своей постели, укладываясь. Через несколько минут ее дыхание стало ровным. Я подождала еще минут десять для верности и направилась в туалет. Проходя Жекину комнату, я приостановилась и посмотрела на брата – он дрых без задних ног. Когда Женька улетал в далекий и таинственный Мюнхен, отец запретил нам его провожать и поехал с ним в аэропорт один. Я думала, что у них с Тоней будет очередная серьезная ссора, но сестра только коротко кивнула и уселась за свой стол, уткнувшись в книгу. Мы все знали, что часть денег на билет до Германии отцу предоставила его лаборатория, и теперь все – и эта чертова лаборатория в том числе – ожидали от Женька поступления. Мы с братом неловко обнялись, и я шепнула ему на ухо: – Я тоже тебя очень люблю, маленький Вжик. Чип всегда с тобой. Он посмотрел на меня немного удивленно. Затем радостно улыбнулся: – И я тебя. – Все, все, хватит этих телячьих нежностей. Мама выдала брату «сухой паек», отец взял его рюкзак, а Жека подхватил большую сумку: – Буду звонить по возможности. – Обязательно звони, – мама чуть приобняла его за плечи, покосившись на отца, – сразу, как будет что-то известно. – Хорошо, мама, – деревянненько откликнулся он. – Пока, – кисло скривилась Тоня, стоя по-одаль. – Пока. – Он старался на нее не смотреть. Как только Жека ей ответил, она тут же ушла в свою комнату. Папа открыл входную дверь: – Ладно, все, ни к чему долгие проводы, вперед! Брат поправил на плече тяжелую сумку, обернулся на нас с мамой: – Я позвоню. Дверь за ним закрылась. Я слышала, как загудел лифт, открылись двери на нашем этаже, закрылись и лифт поехал вниз. Мы с мамой еще немного постояли в прихожей, а затем молча разошлись. Дом погрузился в ожидание. Женьку предстояло сдать несколько предметов на немецком, в том числе сам язык. Он звонил редко и кратко. Я видела, как мается Тоня: она стала угловатой и молчаливой, слегка ссутулилась. Домой приходила как можно позже, а уходила довольно рано – впрочем, как и я. Поэтому виделись мы редко и перекидывались от силы парой слов. Но вот наконец усталый жаркий июль закончился и брат вернулся – похудевший и замученный, но с победой! Он таки поступил в этот невозможный вуз, взяв какой-то грант. Теперь ему предстояло обучаться почти бесплатно. Остальное оплачивала отцовская лаборатория. Все наконец-то выдохнули. И Тоня, и я повеселели. Повеселела даже мама и стала называть Женька молодцом-огурцом, готовить по возможности всякие вкусности. Глава 3 Первого августа вечер стучал по клавишам крыш дробным дождиком, все провожающие ютились под зонтами, сбиваясь плотными стайками. Поезд уходил в восемь вечера. Провожать меня пришли все, кроме мамы. Даже отец отпросился из своего видеопроката. Я уезжала на месяц вместе с командой и тренером на нашу базу «Спорт-Юг» в Сочи, а Тонька с Женьком через пару дней отчаливали в лагерь на Ладожском озере под Петербургом. Это была какая-то мистика, но и Тонька, и Жека ехали вместе. Неожиданно отцовская лаборатория закрылась на весь месяц, и брату там было делать нечего. Работа вожатым – все-таки настоящая работа, а халявная кормежка плюс природа – почти отдых, за который еще и платят деньги. Небольшие, но все-таки. Поэтому отец нехотя согласился – доводы были резонные. К тому же сумасшедшее напряжение последнего года, полностью посвященное подготовке к физтеху, наконец закончилось. И закончилось именно так, как мечтал отец – его сын стал частью элиты элит. Хотя я время от времени вспоминала их с мамой ночной разговор: кто именно хотел Жекиного поступления – тот еще вопрос. И при чем тут его группа крови? Тоня ничего не объявляла о Новосибирске – наверное, этот план провалился. Если честно, я не думала, что она была настроена всерьез. Так, досужие разговоры. Мне было жалко, что брат уедет, но в то же время радостно. Может быть, дома атмосфера как-то потеплеет, а то ужасно надоело это постоянное напряжение. И так время, мягко говоря, неспокойное, неопределенное. И если в прошлом году мы еще ездили на сборы при полном финансировании Госкомспорта, то в этом часть оплачивали сами спортсмены, точнее, их родители. Те, кто мог, конечно. А могли не все. Мои выкрутились и оплатили, и я была им за это бесконечно благодарна. Мы стояли на перроне. Дождь капал с округлых крыш на рельсы, которые влажно поблескивали в вечерней полутьме. Спортсмены загружались в вагоны. С нами ехала мужская команда, все вперемешку – шпажисты, саблисты. – Ты звони, не пропадай там совсем, – отец, смущаясь, смотрел исподлобья. – Ну и тренируйся хорошо. – Обязательно, пап, – мне уже не терпелось оказаться в поезде и под стук колес болтать с подругами по оружию или валяться на верхней полке, уткнувшись носом в книгу. – До отправления десять минут, – послышалось рядом, и я глянула на часы. – Ладно, мелюзга, – Тонька легонько щелкнула меня по носу, – наш олимпийский резерв, надежда и опора. Смотри там, порви всех на лоскуты! Я усмехнулась: – Еще как порву, не сомневайся. Вы тоже с братцем, – я кивнула Жеке, – отдохните там нормально. Ну и детей ваших отрядных не угробьте. – Не волнуйся, – улыбнулся он, – мы с Тонькой, – он глянул на сестру, – банда, ты же знаешь! – Банда! – Я тоже улыбнулась. – Я бы с вами с удовольствием поехала! – Ну так давай, – засмеявшись, сказал брат, – будешь у нас физруком. – Это если со сборной не выгорит, – я снова посмотрела на часы. Мы так могли болтать бесконечно. – Выгорит, выгорит, – Жека подошел ближе и положил мне руку на плечо. – У меня получилось, и у тебя получится. Решетниковы – сила! Хоть мы и стояли в сторонке, вокруг нас все равно сновали люди. Какой-то парень, бежавший мимо, нес в руках головокружительно пахнущий кулек с жирными пирожками и кричал: «Володька, я тут, тут!» Тоня сделала шаг в сторону, пропуская его, и встала рядом с Женьком. Оказывается, они были почти одного роста – Жека всего на пару сантиметров выше. Тонька – длиннорукая-длинноногая, с медной кудрявой копной, с которой она вечно мучилась. Брат – коренастый, широкоплечий. У сестры карие глаза, а у Жеки, как у меня и отца, – серо-голубые. Они вроде бы очень разные, но в то же время между ними чувствовалась неуловимая общность очень близких людей. И снова я ощутила себя такой одинокой – лишней среди них. – Ладно, народ, мне пора, – я по очереди обнялась со всеми. Жека подхватил мою объемную сумку, я взяла чехол с рапирой, и мы вошли в вагон. Место оказалось аккурат в середине вагона, верхняя полка – вот и отлично. Брат закинул сумку наверх: – Все, я пошел? – Береги себя, пожалуйста, маленький Вжик, – я обняла его крепко. – Отдохните там как следует. – Провожающие, просьба выйти из вагонов, – послышался гнусавый голос полноватой проводницы, которая поглядывала на нас с интересом. Вероятно, думала, что Жека мой парень. – Уважаемые отъезжающие, приготовьте для проверки свои проездные документы. – Ладно, отъезжающая, пока. – Пока, – я кивнула ему, а затем помахала рукой, глядя, как он отдаляется по узкому плацкартному проходу. В вагоне было светло и тепло, я смотрела в окно: отец, Тоня и брат остались по ту сторону грязноватого стекла. Мама не пошла – она никогда не ходила никого провожать, говорила: «Долгие проводы – лишние слезы». Состав передернулся всем туловом и снова замер. Я махала им руками, а они махали мне в ответ. А когда поезд неспешно тронулся, мягко отплывая от платформы, их фигурки постепенно стали меньше и наконец провалились в вечернюю затуманенную хмарь. Я уткнулась лбом в стекло, за которым мелькали сначала знакомые улицы, потом незнакомые – и вот наконец окраина Петербурга сменилась лесной полосой, прореженной небольшими дачными поселками. Ко мне подсела подружка-соперница Каринка Галкина, и мы начали обсуждать ребят-шпажистов, ехавших в соседнем вагоне. Пять лет назад Воспоминания расползаются раненой кровавой ватой, и сейчас невозможно четко восстановить последовательность событий. Они просто есть. Холодная предрассветная тьма ложится тяжелым тулупом, сплющивая полустанок между мерзлой землей и сероватым гранитом небес. Январь, еще прянично-праздничный, держит за оконным стеклом станции облезлую искусственную елку, щедро увешанную пластиковыми блестящими шариками. Сама станция закрыта – свет от елочной гирлянды ложится отблесками на деревянный пол и скамейки. Перетаптываюсь с ноги на ногу в попытке согреться – когда же откроют? Первая электричка должна быть скоро. Наверное, скоро. Держу в руках плотно упакованный в целлофан сверток. Надо бы его куда-нибудь положить… Шаг в сторону, шарю в одной мусорке – ничего подходящего. В следующей и еще в одной. Они слегка припорошены снегом. О, вот кажется… Достаю пакет, на котором написано «Ашан». В нем остатки какой-то еды, но не жирной и липкой – булки, крошки, всякая ерунда. Вытряхиваю все птицам на скамейку и кладу в пакет свой сверток – годится. Прохаживаюсь туда-сюда, туда-сюда. Ноги гудят от почти двухчасовой ходьбы, но я не останавливаюсь. Хочется пить, да и к голоду я давно привыкла. На мне только скуфья и апостольник. Хорошо, хоть это успела надеть, а то бы и выбежала в одном подряснике. Но теплого ничего нет – ни полушубка, ни старого замызганного пальто, которое так и осталось висеть на крюке в келье и наверняка уже сгорело. Пока быстро шла, было еще ничего, но сейчас мороз дает о себе знать. Хожу вдоль рельсов, как челнок, и в конце концов не выдерживаю, сажусь на ледяную скамью, откидываюсь и вытягиваю ноги – хо-ро-шо. Полая круглая тишина накрывает меня, будто невидимая сфера, поднимаю лицо к равнодушному зимнему небу. Господь мой праведный, Господь милосердный… Закрываю глаза – колючий морозец мгновенно окутывает с головы до пят, но я не дрожу, ощущая приятное расслабление, позволяю холоду войти глубже. Тепло сходит волнами р-раз, р-раз… пытаюсь укрыться от надвигающегося спасения. Может, все и закончится вот так? Неужели так просто? Я улыбаюсь… р-раз… снова волна. Теплу некуда бежать, оно сжимается, просит пощады и прячется в самом сердце. Перед внутренним взором мельтешит недавний пожар: пока в толкотне и неразберихе сестры, послушницы и трудницы бросились спасать то, что все равно сгорит, я тихо убежала в лес. Хватятся меня в лучшем случае на следующий день – кому есть дело до беглой инокини? Невелика птица! Приятный сонный туман окутывает голову, и поза уже не кажется неудобной. Я уговариваю сердце сдаться, не бороться, поддаться милосердной руке спасительного холода, нежно поглаживающей и убаюкивающей мою жизнь. «А я прыгнул сегодня двойной аксель!» «Убери сковородку с плиты, масло горит!» «Рядом с московской квартирой есть хорошая гимназия». «Тебе бросать фехтование никак нельзя, Соня». «Давайте все домой… ужинать!» «Скоро приеду». «Люблю». «Подожди нас». «Уже завтра!» Обрывки слов все короче и лепятся в бесформенный ком прошлой жизни. Этот ком растворяется в дрожи запоздалого январского рассвета, все боли отступают, становится хорошо и лениво… Тридцать лет назад – Не спать, Решетникова! Не спать! – рассердился Вадим Петрович, заметив, как Каринка мастерски нанесла мне укол. Я раздраженно подняла щиток: – Да я… – Все, Сонь, все, – он отмахнулся, – флаконд никуда не годится, опоздала. И что за ноги? Что за ноги? Для того чтобы правильно работать руками… – …нужно правильно поставить ноги, – повторила я заученную фразу. – Вадим Петрович, я же… – Мне хотелось оправдаться. Но тренер уже отвернулся, улыбаясь и кивая Карине: – Молодец, Галкина, растешь на глазах! – Да блин! – Я сжала зубы, досчитала до трех и довольно громко сказала: – Вадим Петрович, можно еще один бой? Пожалуйста. Он повернулся, поправил очки на переносице: – Иди, Соня, отдыхать. Ни на одних соревнованиях тебе не дадут второго шанса только потому, что ты захотела или попросила. Иди-иди. И на вечернюю тренировку не ходи – подумай о смысле жизни, поняла? Ничего не было хуже, чем отстранение от тренировок. Ничего. Я гневно посмотрела на темноволосую невысокую Карину. На самом деле я злилась не на нее, а на себя – руки-крюки, ноги – будто не свои. Что со мной не так? Понятия не имею. Тренер на меня не сердился, он просто обо мне забыл, переключив внимание на кого-то более успешного. И от этого я злилась еще сильнее. – Да, Вадим Петрович, – опустила я голову, – я соберусь. Но он уже смотрел на Карину: – Следующий с Кучмаковой. Оля, готовься… – потом снова глянул на меня несколько удивленно – дескать, что я тут еще делаю, раз мне велено было отправляться восвояси. И я, съежившись под его взглядом, молча удалилась. Настроение было препоганое. Быстро переодевшись, я вышла из зала и пошла к морю – благо, было недалеко. Хотелось забрести куда-нибудь в тень и просто посидеть немного в тишине, отдышаться. На пляже было полно народу: объемные тетушки переваливались розовыми телами, ребятня плескалась у самого берега, мужчины заплывали за буйки, молодые мамаши жевали чебуреки… Я выглядела нелепо среди этой полуголой разномастной толпы – в спортивных штанах с чехлом на плече. Но на меня особо никто не обращал внимания. Я шла дальше – к небольшому уступу в скале, куда почти никто не добирался, где было неприветливо и каменисто. Нужно было перескочить несколько раз с камня на камень, чтобы добраться до утеса. Для меня это было легко. Быстро перепрыгнув все камни, я оказалась возле скалы и, предвкушая возможность побыть наедине, схватилась руками за небольшой выступ и подтянулась, чтобы залезть на большой камень и спрятаться в расщелине утеса. – Ч-черт! – Я замерла. Оказалось, что я тут не одна – сидя прямо на камнях, миловалась парочка. Мне стало досадно – что ж так не везет-то?! Даже тут! Они целовались и вздыхали, руки парня скользили по груди девушки, ее голова запрокинута… Господи… я закатила глаза. И уже хотела отвернуться и тихо уйти, но вдруг заметила у парня родинку на шее справа возле ключицы и узнала его. Федя! Внезапно острая заноза вонзилась в сердце. Я поморгала, думая, что могла ошибиться, и обернулась снова… Заноза кольнула опять. Даже посмотрев внимательнее, я не смогла понять, что это за девица с ним. Он почти полностью закрывал ее собой: видна была только ее макушка, край скулы и часть плеча. «Ну и пошел ты к черту! – ругнулась я про себя, услышав, как девушка томно вздыхает. – Тьфу!» Оттолкнувшись от нагретого камня, я пошла обратно – они меня так и не заметили. Разумеется. Родинка эта его… Я отмахнулась – все, забыть и не вспоминать! Если честно, я сама была в недоумении. Конечно, я видела этого парня и раньше – московский саблист. В прошлом году его в Сочи не было, а в позапрошлом это был невзрачный мальчишка. И сейчас я не понимала, как так вышло, что он, такой угловатый и нескладный, вдруг превратился в симпатичного высокого парня. А картину завершали широкие плечи и весьма бойкая сабля. И, конечно, сводящая с ума родинка возле ключицы. Теперь я постоянно себя одергивала, чтобы не заглядываться на него. И сейчас мне было грустно от того, что он там с кем-то целуется. Не со мной. Я вернулась на базу, в корпус, и остаток дня хотела тупо проваляться на кровати, никого не видеть и не слышать. Но, конечно, в комнату сразу же пришли девчонки после тренировки. Жили мы вчетвером – я, Каринка Галкина, моя вечная подружка-соперница, Оля Тарасова и Вика Плотникова. Странно, несмотря на наше постоянное соперничество, никто так не умел поддержать, как эти девчонки. Поэтому, придя после тренировки, они тут же затарахтели, пытаясь меня растормошить. И уже за ужином стало веселее, образ целующегося Федора отошел за задний план, мы обсуждали меня, Каринку и шансы попасть на Олимпиаду в Атланту. И тут мимо нашего столика прошли московские сабельники, среди которых был и Федя. Он на мгновение задержался возле нас, чуть наклонился и, взглянув на всех попеременно, весело подмигнул: – Привет рапирам! Каринка хихикнула: – Привет саблям! – Блям-блям-блям, – вдогонку рассмеялась Вика. Я не удержалась и тоже захохотала – глупая, почти детская присказка, но было смешно. Федор осклабился и пошел дальше. Ребята, которые его сопровождали, тоже хихикнули: – Ну че, получил? «Так тебе и надо, козлина!» – Я мысленно повеселела. Заноза не то чтобы совсем исчезла, но стала не такой жгучей и острой. Вечер улегся на морскую темную гладь серым боком, желтоватые тучи поглядывали вниз, будто размышляя, проливаться дождем или обождать, поэтому воздух был пропитан теплой влагой. В зале было душно, несмотря на настежь распахнутые окна. Каким-то удивительным образом после внушительной зарядки и двух тренировок в день у нас еще хватало сил на танцы. Они проходили редко, всего раз в неделю. Ходили не все – не поощрялось. Стюардесса по имени Жанна Обожаема ты и желанна…— раздался высокий голос из динамиков, и мы с Вичкой, взявшись за руки, запрыгали невпопад, кривляясь и подпевая: – Ангел мой неземной, ты повсюду со мной, стюардесса по имени Жанна!! – Фух… – после песни мы, разгоряченные, плюхнулись на стулья. Музыка сменилась, и заиграла медленная композиция. Я многозначительно посмотрела на Вику: – Ну? – Что? – Она сделала вид, что не понимает, о чем речь. Постепенно на танцполе начали формироваться пары: кто-то плавно, а кто-то деревянно задвигался в такт. – Ла-а-адно тебе, – протянула я. – Колька, Колька… вон он стоит, с пацанами болтает. – Ну-у-у… – смутилась Вика и опустила глаза, – это же не белый танец, я так не могу. – Это чего это? – подзуживала ее я. И тут же местный диджей объявил: – На этот танец приглашают не только кавалеры, но и дамы! – Вик, – посмотрела я многозначительно, – вот видишь, давай! – Эх… – Она явно робела. – Ну… – Давай-давай, ничего такого, потанцуете разок, и все, – мне хотелось, чтобы она решилась. – Ч-черт, не могу… Рядом с нами показались чьи-то темные штаны, ремень и футболка – я подняла голову. – Привет, – с улыбкой сказал он и перевел взгляд на меня. – Соня, можно тебя пригласить? – Э-э-э… – Я растерянно посмотрела на подругу. В висках застучало, на мгновение показалось, что духота стала нестерпимо густой и плотной. – Иди-иди. – Вика тут же ткнула меня в бок. Я порывисто вздохнула, втягивая носом разморенный вечерний воздух, и встала. Это был Сергей Рамарь, наш ленинградский шпажист, которого я знала сто лет. Щеки его горели. Такой же русоволосый, как и я, коротко стриженный и кареглазый, выше меня больше чем на голову. Надо сказать, танцор из меня был так себе, а вот он хорошо двигался в такт музыке – плавно и легко. – Гм… ты танцами занимался? – спросила я, чуть отстранившись и взглянув ему в лицо. Его ресницы при свете цветных лампочек становились то золотистыми, то голубоватыми, то розовыми. – Угу, – он кивнул, – параллельно с фехтованием долго ходил на бальные танцы, пока не пришлось выбирать одно из двух. Я случайно наступила ему на ногу. – Извини, я танцами не занималась. – Ничего страшного, – он улыбнулся, слегка повернувшись, и его ресницы снова стали золотыми в желтом свете прожектора. – Если захочешь – я могу научить. – Гм… – Я не знала, что ответить. – Не прямо сейчас, – тут же уточнил Сергей. Его руки держали меня за талию легко и уверенно, хотя чувствовалось, что он волнуется. Румянец не сходил с его щек, а крохотные капельки пота блестели на висках и возле бровей. Зазвучали последние аккорды, и мы плавно остановились посередине зала. – Спасибо за танец. – Он сделал шаг в сторону и церемонно поклонился. Я хихикнула, поведя плечом: – Не за что. – Можно я тебя еще приглашу, когда медленная будет? – Он посмотрел на меня внимательно, выжидающе. – Гм… можно. – Мне вдруг стало стеснительно и неловко, показалось, что на нас смотрит весь зал. – Хорошо. – Он еще раз едва заметно поклонился и пошел к выходу. Закончив танцевать, я подсела к Вичке, которая так и не пригласила Колю Камышина: – Ну? – Что «ну?» – обернулась я к ней, не зная, что ответить. – Ну потанцевали, и все, ты ж видела. Поболтали. Оказывается, он танцами занимался, представляешь? – А. – Подруга смотрела в угол, где ее драгоценный Коля громко обсуждал что-то с приятелями, в числе которых был Федя. – Я просто дура, наверное. И обе расхохотались. Мы сидели на спортивных скамейках, а напротив в углу обосновалась целая компания ребят, в основном москвичей. Они стояли, держась как за перила, за хореографические станки, расположенные по трем сторонам зала, где занимались гимнастки, фигуристы и другие. Иногда там устраивались почти нелегальные танцы. Я посмотрела в угол, на гогочущих парней, и у меня возникла идея: – Слушай, давай на следующий медляк я приглашу Федьку Перепелкина, а ты своего Кольку, идет? Странным образом танец с Сергеем придал мне уверенности, а заодно и какой-то бесшабашной злости на Федю. – Серьезно? – Она аж открыла рот от удивления. – Ага, – кивнула я. – Давай? – Ну, раз так, давай! Мы еще попрыгали пару быстрых композиций, и заиграли «Скорпионс», мне стало жарко… Уже? Краем глаза я увидела, что сбоку Сергей отлепился от стенки и теперь направляется в мою сторону, и тут же вспомнила, что сказала ему недавно. – Вик, – ткнула я подругу под локоть, – пошли, а то меня сейчас Рамарь пригласит. – Фух, – выдохнула она, – пошли, – и мы направились в сторону ребят. Серега в растерянности остановился на полпути. Я изо всех сил старалась смотреть не в его сторону, а вперед, на Федора. Мы подошли к притихшим парням, которые глядели на нас с полуулыбками. – Всем привет, – как можно беспечнее сказала я и бросила взгляд на Федю: – Можно тебя пригласить? Он молчал. Остальные ребята не сводили с нас глаз. Притихла и Вика, стоявшая рядом. Я растерялась, чувствуя, как жарко становится рукам и как сердце нервно колотится в груди. – Меня? – преувеличенно громко спросил Федор. – Да… – Я чуть потупилась, не понимая, что происходит. – Меня?! – еще громче, со смехом в голосе спросил он, и все на нас обернулись. – Ну что вы, девушка, – он хохотнул, – я не танцую! – наклонившись прямо к моему лицу, он почти прокричал: – Я пою! Я оторопела. Какая гадкая детская выходка! Ребята захохотали. И те, кто был рядом с ним, и кто-то с танцпола. Вика стояла рядом, как молчаливый истукан. Кулаки непроизвольно сжались, коленки ослабли, и я автоматически сделала шаг назад, потом развернулась и пошла обратно. В голове шумело, горячие слезы навернулись на глаза. Нет, не смей! Нет! Даже не думай. Просто спокойно выйди из этого треклятого зала. Нет, не реви! Я что есть силы прикусила губу и медленно пошла к выходу, хотя хотелось бежать со всех ног. – Сонь, Соня… – услышала я позади невесть откуда взявшийся голос Сергея, который пытался меня остановить и которого я поначалу даже не заметила. Уже выйдя из зала, я побежала по дорожке к корпусу и мимо него, на пляж – мне хотелось спрятаться от всех. «Я не танцую! – В ушах все еще слышался Федин голос, от которого становилось брезгливо и гадко. – Я пою!» – Сонь! – меня догонял Сергей. Я быстро размазала слезы по щекам и, перейдя на шаг, сказала: – Не ходи за мной. – Соня… – Он все-таки догнал и пошел рядом. Я остановилась, повернулась к нему, уже не стесняясь того, что плачу, и отрывисто спросила: – Что тебе от меня надо? Что?! В его лице было явное сожаление: – Хочешь, я его убью? – Хочу! – выпалила я. – Отлично, – искренне сказал Сергей, – шпага у меня всегда под рукой! Он смотрел на меня без тени улыбки. Мы стояли на аллее, ведущей к корпусам. Вокруг никого не было – все либо готовились ко сну, либо умывались. Вокруг перешептывались деревья, ветер усиливался, и желтобрюхие тучи, тускло подсвеченные изнутри, закрывали небосвод. Горечь подступила к горлу. Я смотрела в глаза напротив, в которых было и сочувствие, и тепло. Казалось, будто прорвало плотину… я уткнулась ему в шею и заревела. Сергей прижал меня к себе: – Ш-ш-ш-ш… ну тише, тише. Я очень старалась не плакать. И чем больше старалась, тем сильнее рыдала. – Пойдем. – Он положил мне руку на плечо, и мы отошли дальше от освещенной аллеи и побрели вместе на близкий пляж. Там мы уселись под пляжный грибок, но не на скамью, а прямо на еще теплую гальку. Сергей легко приобнял меня за плечи. Я уже не ревела, и мы просто сидели рядом, слушая монотонный шум тихих волн. Было ощущение, что мы будто застряли во времени и не знали, как быть и что делать. – Сереж… – Я повернулась к нему вполоборота и положила руку на плечо. – С-спасибо тебе. Ты… очень хороший. – Слова давались с трудом. – Сонь… – Он легко коснулся пальцами волос. – Ты… знаешь… Он тяжело выдохнул, приблизившись к моему лицу, и… наступила тишина. Пушистая, как хлопья тумана, оседающие на желтом песке, густая, как душный кисель вечернего воздуха, и горячая, как будущее рассветное солнце. Темень и боль покатились куда-то в прошлое, и вместо них возник свет. Глава 4 Ночь укутала дождливым одеялом наши корпуса, затерянные в прибрежном Сочи. День истончился до последних минут, где я проваливалась в сон. Все становилось хрустальным и застывало в серебристом дожде, монотонно тарабанящем по крыше в ожидании первых рассветных лучей. Утром на зарядке мы встретили московских ребят и… На физиономии у Феди красовался солидный фингал, который только начал наливаться цветом и расползаться. Не поздоровавшись, он отвернулся. Ого! Я повеселела. Неужели это Серега ему рожу начистил? Хорошо, хоть шпагой не проткнул, а то мог бы! Направившись в корпус, чтобы переодеваться к тренировке, я подумала, какая я, наверное, мстительная гадина, раз вид Федькиного фингала меня так порадовал. Ужасно захотелось повидаться с Сережей. И поговорить, узнать обо всем. Неужели он и правда за меня… Внутри расцветали незабудки. Одновременно ощущалась тревога. Ведь это нельзя оставить просто так. Что же теперь будет с Сергеем? А с Федей? – Уходи-уходи-уходи… Ремиз! Молодец! – Вадим Петрович поднял щиток, улыбаясь. Мы стояли на дорожке. Я всегда любила нечетное число спортсменов на тренировке – тогда Вадим Петрович сам становился в пару с кем-то, а потом мы менялись по кругу. – Смена! – крикнул он всем, и я перешла к Карине. – Работаем батманы: полукруговой и круговой. Завтра будем тренироваться с москвичами в качестве… – Он посмотрел в мою сторону. – Гм, товарищеского сближения сторон. В первой паре лидер был очевиден. Каринка действительно как-то резко взмыла вверх, выбившись из середнячков, в которых сидела два последних года. Тренер был прав: руки у меня, конечно, длиннее, но в скорости она мне сейчас не уступала. Да и Вике тоже. Я была выше их всех, хотя они меня стремительно догоняли. – Давай, – Вадим Петрович кивнул на меня. «Хорошо. Все будет хорошо», – я выдохнула и, подняв рапиру, пошла к дорожке. – En garde? Мы кивнули. – Allez! Ангард. Шаг, два… Черт! Я не замечаю ее быстрый финт. – Укол! – тренер внимателен и собран. Жжет. Больно. Я привыкла. Я давно привыкла. Сквозь щиток я вижу безликую фигурку Карины. Я знаю, как она выглядит, знаю ее выражение лица, вижу ее – руки, ноги, точные быстрые движения, сильную руку. Чувствуй, чувствуй, чувствуй… Вперед… мелко… шаг… сверху! Ловлю ее рапиру и тут же ухожу в контратаку… Да! – Укол! – бесстрастно объявляет Петрович. По одному. «Соня, ты сильнее, сильнее, сильнее… скорость у вас одинаковая. Ладно, у нее чуть выше, но ты сильнее и жестче. И реакция у тебя лучше. – В своей голове я обычно разговариваю словами тренера, хотя именно так он никогда не говорил. – Давай!» Устойчиво… подверни носок. Держи атаку, не давай… темп, темп! Не давай уйти… Ремиз! Достать… Ну! – Ха!! – кричу я в выпаде. Мы все так кричим. – Укол! После пятого укола я поднимаю щиток. – Бой! – радостно говорит Петрович. Карина тоже открывает лицо. Она расстроена, но не подает вида. Никто из нас не подает, когда проигрывает. Все знают – сегодня ты, завтра я, а послезавтра… время покажет. Чувствую, как внутри кипит чистое серебро, искрящееся радостью и светом. Как же это здорово, господи, как же здорово. Я улыбнулась, поднося к лицу и целуя в гарду самую верную мою подружку – рапиру. К середине августа в Сочи зарядили дожди. Я созванивалась с родителями, они говорили, что в Петербурге аномальная жара, Жека с Тонькой плещутся на Ладоге с отрядными детьми. Я была за них рада. И скучала немного, хотя на скучание времени практически не оставалось. Утро начиналось с небольшой разминки и разогрева и заканчивалось просмотром теории. Гремела Барселона, и мы, впялившись в экран, следили за каждым микродвижением и своих, и других фехтовальщиков, особенно рапиристов. И молились, чтобы в Атланте включили в олимпийский вид и женскую рапиру. А когда все умывались, укладывались и затихали, мы с Серегой сбегали на пляж, под «грибок». Целовались и болтали, болтали и целовались. Думали, что о наших отношениях никто и не догадывается. Странно, но казалось, что именно он помог мне поверить. Даже не поверить, а… стать собой. И было совсем непонятно, как и почему – он ничего специального не делал, просто смотрел на меня восхищенными влюбленными глазами. От этого на душе становилось невероятно тепло, будто я вернулась домой. И этот дом внутри меня. Страх и неуверенность испарились, а на смену им пришло невероятное, головокружительное ощущение едва ли не всемогущества. Я выигрывала бой за боем – у Карины, у чемпионки Кати Лещихиной, у всех. И уяснила главное: нужно не «верить и надеяться», а приходить и брать свое. Только важно по-честному верить, что это твое. Просто обнаглеть и поверить. Никто такому научить не может. Ты просто остаешься один на один с собой и демонами собственных сомнений. Это открытие меня удивило. И сразу же стало очень грустно – я поняла, почему наш классный Вадим Петрович – тренер. Именно тренер, а не чемпион. Он умел отдавать другим, учить других, но брать свое – нет. Я приходила на тренировки победителем. Настоящим победителем. И каким-то непонятным образом все это чувствовали. Даже когда я проигрывала бой (а такое, конечно, случалось), это ощущение никуда не улетучивалось. Оно оставалось внутри. Петрович однажды заметил: – Что с тобой, Соня? За неделю ты будто на пару лет повзрослела. Я тогда только пожала плечами: – Не знаю, оно как-то само. В хореографическом зале было, как всегда, жарко, но на это уже никто не обращал внимания. Я танцевала с Сергеем, а Вика со своим невысоким Колькой. Музыка медленно лилась, оседая гитарной мелодией в вязкой духоте зала. На танцполе пар было немного. Серега научил меня нескольким движениям, мы то и дело их повторяли, с каждым разом все приятнее ощущая нашу слаженность. Он умел вести – делал это настойчиво, но очень мягко. А Федя после той сцены вообще перестал ходить на танцы, стал каким-то незаметным, отошел на задний план, и меня это нисколько не беспокоило. За окном накрапывал мелкий дождик, попадая в ритм музыки. Я положила голову Сергею на плечо. – Может, пойдем поболтаем под грибок? – тихо на ухо прошептал он. – Пойдем, – моя щека коснулась его щеки. «Грибок» стал нашим местом. Вот и сейчас, не дожидаясь окончания композиции, мы вышли из зала, держась за руки, и направились мимо корпусов к пляжу. – Соня?! – на аллее кто-то негромко окликнул меня. Голоса я не узнала. Мы остановились, пытаясь разглядеть фигуру в тени: – Да? Черт, да это же тренер! Я вспомнила, как Карина с Аленой говорили, что он меня искал. – Вадим Петрович? – удивилась я. Обычно мы с ним прощались за ужином до следующего дня. – Я все не могу тебя найти. Мы с Сергеем расцепили руки и стояли, не зная, что делать – то ли подойти к нему вместе, то ли… – Привет, Серега, – Петрович подошел сам и кивнул моему кавалеру. – Извини, мне нужно поговорить с твоей дамой наедине. – Хорошо, – Сергей застенчиво улыбнулся, посмотрел на меня и медленно пошел вперед. – Пойдем, – кивнул тренер в сторону административного здания, когда Сергей почти скрылся из вида. В густом влажном вечернем воздухе чувствовался сладко-горький запах южных цветов. Хотелось взять большую ложку, зачерпнуть этот вкусный аромат и законсервировать в какую-нибудь банку, чтобы открывать зимой и чувствовать лето. – Вадим Петрович, – несколько раздраженно сказала я, – если это по поводу Сергея, так… – Нет, – коротко ответил он. Я замолчала. Странное щемящее чувство появилось внутри – тревога вдруг разлилась по телу, сбивая дыхание и противно холодя подколенки. – Гм… что-то случилось? – я остановилась. – Да, – он взял меня за плечо, – тебе нужно позвонить домой. – Зачем? – тревога под сердцем стала горячей. Мы почти дошли. – Соня… – Он посмотрел на меня так, будто у него разболелись все зубы сразу. – Сонечка… Я сделала шаг назад, испугавшись его ласкового обращения больше всего, ведь он меня так никогда не называл. – Да что случилось-то? – Тревога лихорадочно заколотилась о грудную клетку. – Нужно позвонить домой, милая, – он опустил голову, – это про твоего брата. – Про брата, – опешила я, ничего не понимая, – как это про брата? В висках шумело, я пыталась сообразить, о чем он вообще говорит. Тонька же с Женькой не дома, а в лагере. Может, он что-то перепутал? – Погодите… так мой брат, он же… В горле пересохло, и я сглотнула вязкую слюну. Вадим Петрович сделал шаг и снова взял меня за плечо: – С ним случилось несчастье. – С кем? – тревожный жар отхлынул от сердца, разливаясь муторной кипящей волной по груди, рукам, ногам… – Евгений Решетников, он же твой брат? – спросил Петрович. – Да, – мелко закивала я, – мой брат Евгений Решетников, но он сейчас не дома, они с Тоней в лагере… – Мне хотелось сказать, что домой звонить не нужно, что он не дома… – Эх, Сонечка, моя дорогая, – тренер покачал головой. – Максим Иванович Решетников – твой папа? – Да, – тревога мелкими каплями кипятка дошла до глаз – больно. – Он звонил, сказал… – Вадим Петрович запнулся. Я невольно поднесла руку к груди… – Твой брат утонул, Соня. Горло сдавило спазмом. – Н-н-нет, в-в-вы, нав-в-ерное, чт-то-то не т-так пон-няли… – Я не могла говорить. Казалось, горячая боль затапливает меня изнутри – для воздуха не осталось места. – Ох, если бы, дорогая, – продолжая крепко держать меня за плечо, он указал на административный корпус: – Пойдем, надо позвонить. Я не сразу смогла оторвать непослушные, будто приросшие ноги от земли, чтобы сделать шаг. – Пойдем, Сонечка. – Не называйте меня так! – Я сбросила его руку и пошла быстрее. – Сейчас мы позвоним, и вы убедитесь, что это все неправда. – Мне хотелось злиться. Он ничего не ответил. Мы дошли до начальственного корпуса и вошли внутрь. – Привет, Соня, – в кабинете сидела и начальница комплекса и старший тренер. – Здрасте. – Только зародившаяся злость мгновенно разлетелась на осколки: если бы это были ерунда и неправда, они бы тут не сидели. – Вадим Петрович тебе уже сказал? – так же ласково спросила меня начальница. Я ничего не ответила, посмотрела на нее хмуро и подошла к телефону. «Утонул? – вопрошающе гаркнул голос внутри. – Как это может быть? Что значит утонул?» Я набрала домашний номер – гудки. Тишина вялым комом повисла в воздухе. Ну же, ну… Краем глаза я видела, как сидящий за столом старший тренер – пожилой седой дядька – нетерпеливо трясет под столом ногой. Мне отчаянно захотелось крикнуть: «Прекратите!», но я просто закрыла глаза. – Але? – на той стороне раздался незнакомый женский голос. – Эгм… м-м-мам? – Я не знала, что сказать. – Это кто? – сердито спросила женщина. – Э-э-э… Соня. – Я не понимала, с кем говорю. – Какая Соня? – переспросили с той стороны. Я положила трубку – кажется, я просто ошиблась и набрала не тот номер. Не оборачиваясь на смотрящих мне в спину людей, я набрала номер снова, на этот раз тщательно выверяя каждую цифру. – Але? – Я снова услышала тот же незнакомый голос. Что за ерунда? – Это кто? – теперь задала вопрос я. На том конце провода наступила тишина, потом прозвучало хрипловатое: – Н-не знаю. – Насть, Насть! Дай сюда, – заговорил рядом мужчина. Затем раздраженно произнес в трубку: – Да?! – Пап? – Я остолбенела. – Сонька? – переспросил он, хотя в последнее время он называл меня Софьей. – Пап… – Горло снова перехватило, и слезы, которых я раньше не замечала, потекли по щекам. – Пап… па-па… мне тут… ерунду к-какую-то про Жеку говорят, пап… – С-сонечка, – его голос тоже задрожал, – это правда, дочь. Правда, правда. – П-п-п-п… – я пыталась выговорить это слово и не могла, – …п-пррр-а-вв… Огонь полыхнул внутри. Безжалостный, черный… – П-а-ап… – Милиция еще разбирается. Тоня тоже была там, она пыталась его вытащить, спасти… – Пап… – Колени ослабли. Господь милосердный, так это правда? «Стоять!» – гаркнул голос внутри. – Сегодня утром… – Отец продолжал рассказывать, но уши будто ватой заложило, и все звуки туманно расплывались, превращаясь в невнятный гул. «Он утонул, он утонул… утонул…» Как он мог умереть? Он же молодой и сильный? Умирают же старые, старше, чем вон тот седой тренер, который все трясет и трясет ногой под столом. – Перестаньте… – вслух сказала я. – Что? – переспросил отец. Я обернулась к собравшимся людям и громко сказала седому дядьке: – Перестаньте трясти ногой! Прекратите! Все замерли. – Соня? – слышался в трубке папин голос. – Да? – Я снова обернулась к телефону и уткнулась лбом в стену. – Доченька, я уже говорил с твоей начальницей. Надо, чтобы тебя кто-то отправил в Ленинград, слышишь? Я тебя встречу. – Да. – Я изо всех сил пыталась собраться с мыслями, но у меня ничего не получалось. Искоса глянув под стол, я увидела, что нога больше не дрожит, и почему-то мне стало легче. – Мне надо вернуться в Петербург, – для всех повторила я, отрешенным взглядом скользя по комнате и одновременно думая о том, что папа все еще называет наш город Ленинградом. Начальница лагеря тряхнула головой и поправила очки. – Могу я поговорить с твоим отцом? – Она встала, не дожидаясь моего ответа. Я передала ей трубку. – Да, Максим Иванович, это Лилия Борисовна, начальник комплекса. Да, мы с вами уже разговаривали. Еще раз приношу вам искренние соболезнования. Разумеется, мы сделаем все возможное. Конечно. – Она сделала шаг назад. – Пап, а это… кто взял трубку? – снова заговорила я. – Кто у нас там дома? Какая-то женщина? – Эт-то мама, – тихим голосом ответил он, – ей… кажется… она немного не в себе. Врачи говорят – шок. – Врачи? Шок? Господи… А Тоня? Как там Тоня? – Мне даже думать не хотелось о том, каково сейчас сестре. – Плохо, – честно ответил отец, – всем плохо. Приезжай. – Хорошо, – спиной я вдруг ощутила присутствие других людей. Мне стало невыносимо неловко. Не хотелось, чтобы они все слышали. – Хорошо, я приеду, как только смогу, – сказала я как можно нейтральнее, – пока, пап. – Пока. Гудки. Поезд лениво переваливался по рельсам, как медленная черепаха. Казалось, мы останавливались на каждом дохлом полустанке. Боль еще только примерялась ко мне, обживая мою душу, будто новый дом, присматривалась, размышляя, хватит ли ей места, чтобы пожить, остаться подольше, вытесняя свет и радость. Черной старухой она ходила по пустым обугленным комнатам, довольно потирая руки, и неспешно раскладывала свои пожитки – мы теперь вместе надолго. Еще на вокзале, перед посадкой, мы с тренером позвонили мне домой и сообщили, когда и чем я приеду. Отец обещал меня встретить. – Ладно, Сонь, я пойду. – Петрович довел меня до вагона и помог загрузить сумку. – Сергею Рамарю что-нибудь передать? – спросил он, склонив голову. – Сергею? – Я поймала себя на мысли, что не помню, кто это. Вспомнила. – А да, ну… не знаю, передавайте привет. Мы не виделись с ним. Я попросилась переночевать в медпункте, в изоляторе, где сердобольная докторша накапала мне валерьянки. Тренер принес мне сумку с вещами, и рано утром мы уехали на вокзал, ни с кем не попрощавшись. – Ясно, – хмыкнул Вадим Петрович, взял меня за плечо. – Сонь… ты держись, слышишь, держись, как только сможешь. Это нужно пережить. Пережить, понимаешь? – Угу, – кивнула я, не глядя на него. – Спасибо вам за все. Я пойду, – и быстро зашла в вагон. Сезон, билетов было не достать. Но Петрович все-таки уговорил какую-то проводницу уложить меня к себе в купе на вторую полку. Я даже не знала, сколько это стоило, но была ему бесконечно благодарна. В окне мелькали пыльные от близкой дороги деревья с вертлявыми, привыкшими к ветру листками, крыши домов с палками печных труб, полустанки и большие станции. Я возвращалась домой. Во мне бродила какая-то смутная надежда на то, что, может быть, меня встретит папа и выяснится, что это все неправда. Может, кто-то что-то перепутал и утонул какой-то другой Решетников. Или кто-то просто глупо пошутил. Например, Тонька. А что, с нее станется! Поздним вечером, через монотонно-тягучие сутки пути, когда вагон устало подползал к платформе перрона, я увидела отца. Последняя тоненькая надежда на «выдумку и неправду» шлепнулась на рельсы, и по ней тут же проехались тяжелые безжалостные колеса. Меня встречал ссутуленный бледный человек с провалившимися глазами. – Пап… – окликнула я его из открытой двери вагона. – Сонь! – На его лице мелькнуло подобие радости. – Что-то я запутался, не мог найти десятый. Он подхватил тяжелую сумку, а я взяла чехол с рапирой и рюкзак. – Долго ехали? – бесцельно спросил он. – Гм… да, кажется, да. Я видела, что он старается говорить бодро, и пыталась подстроиться под этот тон. Это был совсем другой человек. Совсем другой. Снова называющий меня коротким именем. Живой. – К-как мама, к-к-ак… а Женька, он… где? – Т-тело еще в морге, на судмедэкспертизе, – отец шмыгнул носом, – завтра или послезавтра отдадут. Надо… столько всего надо сделать, а я один не могу. Не успеваю. – В морге, – эхом повторила я, – те-ло… – Слова не укладывались внутри, оставаясь ненужными и чужими. – А мама? Тоня? – Мама… – он вздохнул. – То плачет, то забывается. Я боюсь, как бы не повредилась рассудком. Тоня… Тоня тоже то кричит, то плачет, то меня во всем винит, то маму, то себя. Так что они нам не помощники сейчас. На тебя одна надежда, дочь. – На меня?! – Я взглянула на него в недоумении. – А на кого еще? – сказал папа раздраженно. – Некому больше. Теть Рита с бабушкой Ниной завтра приедут. Но они… – он пожал плечами, – что они… Приедут только и будут кудахтать да мать доводить. – Гм… да… Родители отца давно умерли, у него остался только старший брат, который как уехал в Норильск за «длинным рублем», так там и осел. Общались они редко – поздравляли друг друга с днем рождения, Новым годом, и все. А мамины мама и сестра жили в Красноярске, но общение было тоже не очень живое и теплое. – А… что надо делать? – робко спросила я. – Звонить всем… я не знаю, кому точно: его одноклассникам, учительнице, кто на похороны придет… Гроб заказывать, договариваться с… похоронным бюро, кладбищем. Надо место покупать. – Он тараторил, перечисляя. – Я не могу все один. Не могу… – Пап… папа… – Я остановилась. – Пап, это правда все? Я… знаешь, поверить не могу. Вокруг нас взбудораженно гудел вокзал – несмотря на позднее время, люди куда-то ехали, тащили чемоданы. Какая-то большая цыганская семья расположилась в центре зала, и дети с визгом носились, играя в догонялки. Отец посмотрел на меня серьезно и, как мне показалось, сердито: – Придется поверить, дочь, никуда не денешься. Я… сам его видел. Его тело. – Боже… папа. – Я слегка зажмурилась. В голове тут же возник образ мертвого брата, лежащего на холодном металлическом столе. – Поехали домой, – он чуть смягчился. – Мама… она не может смириться. Забывается. Я вызывал «Скорую» уже дважды – на второй раз сказали ехать в психиатрическую. Мы были там сегодня утром, врач выписал какие-то таблетки, она от них спит теперь почти все время. Тоне тоже хотели выписать, но она отказалась. – Кошмар какой-то, просто кошмар… – Мне все казалось, что я вот-вот проснусь. Мы дошли до нашего старенького «жигуленка», и папа открыл дверь: – Садись. Я не плакала. Хотела, но не могла. Проходил день, за ним еще один… в мозгу колотилась и мельтешила только одна мысль: «Сейчас я проснусь, и все кончится, проснусь – и кончится». Но оно не заканчивалось. Маму я не узнавала совсем – теперь это была сломленная пожилая женщина с сероватой дряблой кожей, одутловатым лицом. Ее рыжие волосы потускнели, будто пеплом подернулись, а глаза из ярко-карих стали неопределенно-серыми. Она таскалась по дому с растрепанными немытыми волосами, в ночной сорочке и накинутом халате – старуха. В первый же вечер я спросила у Тони, что случилось и как это произошло. Сестра сказала, что никто ничего не понял. Они вместе с детьми из своего отряда пошли накрывать на стол перед полдником. А потом вроде его старшая вожатка вызвала. А потом… остальные пошли на берег, и там была его сандалия. Одна. Одна сандалия в камышах. – Я… отправила двоих ребят из отряда за плавруком и физруком, а сама стала нырять, искать его. К тому времени, как мужики наши лагерные пришли, я его уже нашла. – Она говорила все быстрее и путанее. – Ненавижу открывать глаза в воде, терпеть не могу. Он был как белый кусок мрамора. Знаешь… – Она не замечала, как по ее лицу текли слезы и капали на майку. – Холодный. С закрытыми глазами, будто спал. Я дергала его, тормошила, сколько у меня у самой хватало сил. А потом, когда его вытащили, я трясла его. Трясла, чтобы проснулся, а он никак не просыпался, никак… Они делали искусственное дыхание, пытались привести в чувство. Но было уже поздно, слишком поздно. – Тише, тише, – обняла я ее, прижала к себе, гладя по рыжим волосам, – тише, сестричка, я с тобой. – Это я виновата, я, – бормотала она, уткнувшись мне в плечо, – моя вина. Все из-за меня. – Тоня, Тоня, что ты говоришь, ну какое «из-за тебя»? Кто мог это знать? – Я пыталась ее утешить, но моих слов не хватало. – Я себя ненавижу. Знала бы ты, как я себя не-на-ви-жу. – Ее глаза затуманивались злостью. – Ненавижу себя! Дура, дура, дура!! – Перестань, – резче сказала я, – хватит, Тоня, слышишь! Только твоей смерти сейчас всем и не хватает? Что я буду делать одна? С папой? С мамой? Ты видишь, что с ней творится? Она смотрела перед собой: – Ненавижу этого ублюдка. Мерзкий подонок! Я опешила: – Ты о ком? Она повернулась ко мне: – Все из-за него! Мы хотели сбежать от него в этот лагерь проклятый, от него! И знала бы ты, как Жека не хотел возвращаться и не хотел учиться в этом гребаном физтехе! Ненавижу отца! С его вечными придирками, лабораторией этой проклятой, куда он Женька́ тащил… Почему он не сдох вместо брата? Почему бог так несправедлив, а? – Господи, ты о чем? – Я замотала головой. Внутри зарождался страх – может, сестра сходит с ума? От горя, как мама? – Об отце! Из-за него все! Если бы он не был… – Она застыла, глядя на меня. – Тонь? – Я сделала к ней шаг, обнимая. – То-о-оня… Она обхватила меня обеими руками, уткнулась в плечо и затряслась в рыданиях: – Н-ненавижу его! Н-нен-навижу! И себя! – Ну перестань, перестань, – я поглаживала ее по плечам. – Все, все, перестань. Но она плакала, будто старалась выплакать, вырыдать истерзанную душу, избыть эту боль, но все никак не могла. – Давай ложись, – уговаривала я, – ну пожалуйста, ложись, я тебе валерьянки накапаю и корвалола. Тоня прилегла на свою кровать, и я принесла ей лекарство. Следующий день был совершенно сумасшедшим. Я делала то, чего не делала раньше никогда и надеялась больше никогда не делать, – звонила вместе с отцом в разные инстанции, задавая вопросы про поминки, размер гроба и что-то еще. Из морга отец привез результаты судмедэкспертизы, в которых сухим медицинским языком было написано, что смерть Евгения Решетникова наступила в результате утопления в пресной воде. Я смотрела на бумажку, и строчки расплывались перед глазами – кто это? Жека? Наш веселый Женек с ямочками на щеках, торчащими ключицами и внимательным взглядом серьезных серо-голубых глаз? Вот этот непонятный Евгений Решетников, утонувший в пресной воде, – это и есть мой брат? Пару раз, забываясь, я оборачивалась, чтобы его позвать к ужину, о чем-то спросить или сказать, и встречала пустоту, которая смотрела на меня с серой безжалостной тоской. Будничный день позднего августа с утра был хмурым, хоть дождь и обещали только к вечеру. В доме толпились люди, что-то спрашивая, что-то говоря. С вечера я нашла темно-синюю плиссированную юбку и черную водолазку, в которой мне сейчас было невыносимо жарко. Еще утром, глянув в зеркало, которое потом затянули белой простыней, я подумала, что эта взрослая чужая женщина, чье отражение я увидела в стекле, – точно не я, а кто-то другой. Зато Тоня неожиданно похорошела в черном – ее кудри торчали в разные стороны и были вызывающе рыжими. Она стянула их резинкой, и яркость немного убавилась, но все равно ее нельзя было не заметить. Гроб был простой: деревянный, лакированный, со светло-голубой атласной обивкой внутри. Внутри гроба лежал парень, отдаленно похожий на брата, с абсолютно белой кожей и синеватыми губами. Его я узнала по короткому шрамику на подбородке, такому же, как у мамы, только с другой стороны, – в детском саду девчонка столкнула его с качелей, и те отлетели Женьке в лицо. А мама треснулась, когда еще маленькой перелезала через забор. Одетый в почти новый строгий костюм, который он терпеть не мог, брат стал серьезным и взрослым в гробу. Люди входили, выходили, что-то говорили. Цветы, цветы, цветы… все в черном, с бледными хмурыми лицами. Отец в галстуке и в брюках, мама в гипюровом черном платке, старая и седая. Она истошно кричала, когда опускали гроб, и я едва сдерживалась, чтобы не закрыть уши ладонями и не завизжать. Пришли папины коллеги по лаборатории с конвертом – кто-то остался, кто-то пожал руку и ушел. Были мамины коллеги из универа. Приехали родственники, с которыми мне общаться совершенно не хотелось. Пришел помощник нашего тренера, Валентин, и тоже вручил папе конверт – они собрали с родителями спортсменов. Потом подошел ко мне: – Сонь, тут Петрович просил передать. – Он потер нос, видимо, стесняясь и не зная, что говорить. – Ты это… держись. Ну и рапиру не бросай. Вот. – Хорошо, Валь, – спокойно ответила я. – Только мне не до рапиры пока. А дальше будет видно. Глава 5 Пять лет назад – Вот те раз! – Мужской голос вторгается в мой уютный холод. Близко. Грубо. Что?! – Эй! – чужое ненужное прикосновение к плечу. – Эй! – некто дергает сильнее. – Ты живая, аль как? Я стискиваю зубы и открываю глаза: – Живая. Чего вы кричите? – Тако не хватало мне тут окочурившейся монашки! – Монахини, – поправляю я. – Ну да все один хрен, – машет он рукой. Невысокий усатый дед с косо нахлобученной шапкой-ушанкой. – Пошли на станцию, а то околеешь тут. Может, дух у тебя и святой, а тело-то живое, бабье, мерзнет, как все. Да и одежка на тебе не по сезону. – Спасибо, – принимаю привычно-смиренный вид, – спасибо тебе, добрый человек, только станция закрыта. – Так сейчас и отопрем. – Он направился вперед. – Я дежурный и есть. – Он обернулся, оглядел меня с головы до ног: – Тебе, матушка, куда надобно в такую рань? – В город, – я кивнула головой в направлении дороги. – Понятно. А что ж ты одета-то так? Ни шубы на тебе, ни ватника какого. – Приучай тело к строгости, – повторила я зазубренную фразу. – Меня вера согревает. – Ну да, – он снова отвернулся и, шаркая, пошел к зданию станции. Скрежетнул в простом замке ключ, ярко загорелся станционный свет, обнажив моргающую лампу в углу. Я зажмурилась, и мы вошли внутрь. Тридцать лет назад – Пап… – Я стояла в дверях с сумкой продуктов в руках. – Слушай, может, как-то… И не знала, что сказать. Отец сидел на кухне с бутылкой и в полпервого дня уже был «тепленький». – Сегодня воскресенье и девятый день. – Он поднял на меня взгляд. – Тоже мне, нашлась тут… алкоконтроль. Могу я сына помянуть или нет? – Пап… так ты последние девять дней и поминаешь. – Я зашла на кухню и открыла холодильник, чтобы выложить продукты. – Я деньги в дом приношу. Что вам еще надо? Отец ходил на работу, но при этом пил каждый день. И не просто пил, а, приходя домой, накачивался до отключки, и меня это пугало. А мама пила таблетки и спала, спала, спала… Щелкнул замок, в квартиру вошла Тоня. – Привет, – безэмоционально сказала она, выглядывая из прихожей. Остановилась, посмотрела дольше, внимательнее, и кивнула отцу: – Давай-давай. Тебе водки еще купить? – Да что ж такое! – вспылил он, пододвигая к себе стакан. – Еще один алкоконтроль! Отстань уже от меня! Сегодня девять дней по Жене. – О! Теперь он стал Женей? Почему не Евгением? – Тоня! – прикрикнул отец. – Самое время нажраться с утра. – Тоня посмотрела презрительно. В последние несколько дней она разговаривала с папой довольно грубо. Я ей об этом как-то сказала, на что она выдала: «Другого он не заслуживает! И не лезь ко мне – как хочу, так и разговариваю!» Она прошла на кухню и, намеренно не замечая отца, открыла холодильник, пошарила глазами, закрыла. – Значит, так. – Тоня уперла одну руку в бок. – Я перевелась учиться в Новосибирск и через три дня улетаю. Всем ясно? – Ээээ… – Я открыла рот, вспомнив их с братом ночной разговор, который я как-то случайно подслушала. Значит, она это все-таки сделала. – И тебя заберу, если захочешь, – она посмотрела мимо отца на меня, – пусть сами себе тут толкутся. Мать вот-вот с ума сойдет, а отец сопьется. – Прекрати! – вскочил папа. – Не сметь! Не сметь так разговаривать! Что это еще за фокусы? Какой такой Новосибирск?! И когда ты успела?! Я тебя не опускал! Так что никуда не поедешь, забудь! – Я тебя не спрашивала и спрашивать не буду. – Тоня смотрела на него с едва удерживаемой яростью. – Я сказал «нет»! – Отец чуть не сорвался на визг. Сначала схватился за ремень на штанах, но увидел, что никакого ремня нет, а сам он в домашних трениках, пошел в комнату к шкафу и вернулся с ремнем в руках. – Я т-теб-бя! Я пока еще твой отец и могу… – Он занес руку. – Пап! – крикнула я, выступая вперед. Первый хлесткий удар ремнем пришелся не по сестре, а по мне. – Ай! П-пап!! – От-тойди, – он гневно брызгал слюной, – от-той-д-ди, я сказал! – Нет! – кричала я, заслоняя Тоню. Но, кажется, ей не было страшно. Сестра резко отодвинула меня так, что я едва удержалась на ногах, а затем дернулась и толкнула отца в стену. – Даже не думай! Не думай, тварь, слышишь? – Слова вылетали через ее сомкнутые зубы змеиным шипением. – Я зна-а-аю, я все знаю. Суть пустоты познается в холодном разуме, да? Я опешила, не понимая, о чем она говорит. У отца расширились глаза, и он мгновенно отступил. – Это ты убил его, ты – так и знай. Из-за тебя его не стало. И никакой ты мне не отец! – Я… я… – Его лицо внезапно побледнело. – Пап! – Мне показалось, что он вот-вот упадет в обморок. Я обернулась к сестре. – Что? Что ты говоришь такое? – Не-на-вижу те-бя, – сказала она четко и по слогам, – и поверь, лучше тебе меня не держать. – Нет… – Губы отца медленно шевелились, он смотрел на сестру совершенно потерянно. – Он не мог меня предать… не мог. Не верю. Тоня брезгливо скривила губы: – И это все, что тебя волнует? Серьезно? – Слушайте, хватит! – теперь уже рассердилась я. – Можете объяснить, что тут вообще происходит? Вы о чем говорите? Кто кого предал? И в чем? – Успокойся, – перевела Тоня взгляд на меня, – это все ерунда, полная ерунда. И сейчас уже ничего не имеет смысла. Жеки нет. Больше нет. И не будет уже никогда. Какая теперь разница? – Я все равно ничего не понимаю и хочу понять. – А, – она махнула рукой. – Так что, поедешь со мной в Новосиб? – Нет, – я покачала головой, – мне нужно остаться тут, в Лесгафта. Папа молчал, будто бы совершенно выпав из разговора. Он как-то ссутулился и съежился, прижавшись ближе к холодной летней батарее, отстраняясь от меня и Тони. Залпом выпил остатки водки, налил новую рюмку, чуть подрагивающей рукой переливая через край, и тут же выпил и ее. На столе остались растекающиеся кляксы. – Ты всерьез думаешь, что вернешься к фехтованию? – хмыкнула Тоня, поглядывая на отца с отвращением. – И потом будешь вариться в общем котле с этими? – Слушай, перестань, – мне стало жаль родителей, – они тоже потеряли сына, своего родного человека, а не только ты. Нельзя так! – Еще как «льзя», сестричка, – она стиснула зубы, – еще как. Ладно, это дело твое. Каждый волен уродовать свою жизнь по собственному усмотрению. В коридоре послышалось шарканье шагов – мама вышла из комнаты, дошла до кухни, увидела нас. Глаза у нее были мутноватые – осоловелые от постоянных успокоительных. – Максим, – она чуть толкнула отца в плечо, – что ты с утра-то уже? Не рановато будет? – Да пошли вы все на хрен! – Папа вскочил, с грохотом отодвигая посуду. – Дуры-бабы! Дуры, как есть! – Ой! – Мама шагнула назад, не ожидая такой реакции. Он схватил со стола бутылку, в пару широких шагов дошел до коридора, быстро надел старые сандалии и, уже открыв дверь, гаркнул на нас: – Треклятые дуры! Все! Из-за вас все зло в этом мире! Из-за вас! Он хлопнул дверью так, что старый косяк надсадно всхлипнул, а из угла посыпалась штукатурка. Мама поморгала плаксивыми глазами, переводя взгляд с меня на Тоню и обратно: – Что? Что опять? Что случилось? Тоня оглядела ее с ног до головы – постаревшую, худую, в нестираной ночной сорочке: – Иди ложись спать. Я тебе таблетки дам. – Все нормально, мам, – я взяла ее за руку и посмотрела на сестру. – Да погоди ты! Может, позавтракаешь? Давай я тебе хоть бутерброд сделаю. – Гм… не хочется, – мама закивала головой, – потом, может быть. Пойду полежу. Просрали квартиру, как есть просрали. Теперь-то что уж… О какой квартире она говорит? – Давай-давай, – сочувствие из Тонькиного голоса исчезло, – и таблетки выпить не забудь. И побольше, чтобы подольше проспать. Мама этого не заметила. Склонив голову, она пошла обратно в комнату. Затем остановилась и обернулась: – А чего отец-то? – А дурак потому что, – как само собой разумеющееся, сказала сестра. Мама поджала губы, но ничего не ответила, просто пошла обратно в комнату. И когда она скрылась за дверью, я уставилась на Тоню: – Может, ты мне все-таки объяснишь, что происходит? Ты никогда так с родителями не разговаривала! – Так у нас брат никогда и не погибал, – огрызнулась она и вздохнула. – Ладно, ерунда это все, забудь. Ты правда хочешь остаться? – Да, – я с удивлением пожала плечами, – а что тут странного? Мы так и стояли на кухне, не садясь за стол и не двигаясь с места. На столе, который показался мне каким-то липким и чужим, в тарелке все еще лежали куски подыхающего сыра и колбасы, валялись крошки и воняли размазанные пятна водки. – Ну, удачи! – Она тряхнула рыжими локонами. – Наивняк. Думаешь вернуться в фехтование? Давай-давай. – Тоня чуть закусила губу. – Хотя, может быть, именно это тебя и спасет. Где бы мне такое фехтование взять? – Она огляделась вокруг. – Два дня. Всего два дня, и я уеду отсюда. И, надеюсь, никогда не вернусь. – Тонь, – мне стало жаль ее. Я вдруг поняла, что за этой злостью кроется столько боли. – Ты хоть это – звони, что ли. И пиши и… я не знаю, что в таких случаях говорят. Как я тут одна останусь? – Так поехали со мной. – В ее глазах снова появилась надежда. – Я и Жеку звала, – она сжала челюсти, – да что теперь. Что уж теперь… но тебе же необязательно тут киснуть. – Знаешь, – я почувствовала, как в горле растет ком, – я иногда хочу его окликнуть, что-то спросить или сказать… а его нет. Помнишь, как он, маленький, носом шмыгал все время? – А мама ругалась, – тут же продолжила она. – И все время ручки с карандашами жевал. Они и сейчас все покусанные. – Ага, – усмехнулась я, не замечая, как по щекам потекли слезы, – так его улыбки не хватает и взгляда исподлобья. – Все, Сонь, хватит, – резко оборвала она меня. – Хватит, иначе я не выдержу. – Она чуть покачнулась и сделала пару шагов в направлении комнаты. – Пойду собираться. Сегодня и завтра напросилась переночевать у ребят в общаге, чтобы не оставаться тут. А то я с ума точно сойду. – Кошмар, – я прислонилась к стене, – не могу поверить, что ты вот так просто уезжаешь. – И я не могу, – откликнулась она. – В последние десять дней вообще поверить не могу. Кажется, что вот-вот, и проснусь. – Тоня покачала головой. – Скорей бы уж. Ладно. Может, тебе станет веселее от того, что теперь эта комната будет целиком и полностью твоя. – Не станет, – я пошла за ней. – Тебе помочь? – Достань наш самый большой чемодан с антресолей, – она указала на нишу под потолком и направилась в комнату. А я пошла обратно на кухню за табуреткой. Десять лет назад – Кирюш, давай быстрее, не копайся! – заглянула я в детскую. – Ну конечно! Он сидел на кровати, натянув одну штанину, глядел в окно и почесывал затылок. – Кира! – Я повысила голос. – Ну пожалуйста, котя, давай сегодня обойдемся без опозданий, а то перед учительницей уже неудобно. – Ага, – он кивнул и сделал вид, что ускорился. – Через две минуты завтрак, – объявила я, выходя в коридор. Стукнула в дверь второй спальни. – Ты просила разбудить в половине, – я на всякий случай глянула на часы, длинная стрелка замерла на шести, – сейчас половина. – Спасибо! – донеслось из комнаты. Я кивнула и пошла на кухню. Муж стоял, опираясь на подоконник, спиной к холодному окну, в наушниках и пялился в маленький телик над холодильником. Когда я вошла, он протянул мне чашку с кофе и стащил один наушник: – Сливки я не добавлял. Я улыбнулась: – Спаси-и-и-бо… Ты такой у меня хороший! Ощущение тепла и уюта разлилось внутри, я прислонилась к его плечу. – Я раритет. – Он посмотрел на дверь: – Как там, горгона Медуза соизволит вставать? – Ну, Федь… – теплое чувство вмиг улетучилось. – Может, вы уже наконец помиритесь? Надоели их вечные перепалки, сил нет. Уже все сто раз было говорено и переговорено. И с ним, и с ней. Мы уже и разъехаться пробовали, но никак не получалось. Состояние перманентной «холодной войны» и не слишком теплого перемирия сменяли друг друга с завидным постоянством. Он чмокнул меня в нос и пошел в комнату сына. Открылась дверь другой спальни, из которой появилась заспанная Тоня: – Бодрое утро! – Она в халате прошествовала в ванную и уже оттуда довольно громко спросила: – Многоликий Янус уже укатил на работу? – Тонь! – резко крикнула я. – Еще нет, – отозвался из детской Федор. Тоня тут же метнулась туда. Я закатила глаза и направилась следом, по дороге слышался голос мужа: – И тебе, дорогая, доброе утро. – Кирюш, все хорошо? – спрашивала сестра, полностью игнорируя Федора. – Ага! – крикнул он. – Папа помогает мне одеваться. Через минуту они оба объявились на кухне, и Федя тут же сказал: – Всем до вечера, я пошел. – Пока, – подмигнула я ему. Он чуть повозился в прихожей и лязгнул дверным замком, уходя. – Тонь! Ну сколько можно, честное слово! – я укоризненно глянула на сестру. За окном колыхалось серыми тучами оттепельное январское утро. Отгремели новогодние, и, как всегда, никто не понял, как же так получилось, что вот же только-только наступил следующий год, как р-ра-з – и уже его первый месяц почти закончился. Она ничего не ответила, только щелкнула кнопкой кофеварки. – Кирюшку заберешь? – Я поддела ее локтем. – Конечно, – улыбнулась она, – сегодня вторник. Тонька последние пять лет работала дома. Она создала крохотную фирму, состоящую из нее, главного юрисконсульта и помощницы – молодой девчонки, занимавшейся бумажками. И теперь вела самостоятельно несколько некрупных компаний. Я знала, что Кирюха с ней будет к вечеру сытый, довольный, со сделанной домашкой и сложенным на завтра портфелем. У нее самой ни с мужиками, ни с детьми не складывалось, поэтому племянника Тонька обожала, была ему крестной и расплывалась в блаженной улыбке, если он ее называл «мам Тоня» (а так иногда случалось). И к тому же он был удивительно на нее похож. До смешного – те же рыжие вихры и карие глаза. Хотя карие глаза – от Федьки, у Тони – темнее. И ничего или почти ничего от меня. В этом году в августе Кириллу исполнится десять. Мне не верилось – как эти годы пролетели? Ведь только-только его забирали из роддома… а вот уже какой лоботряс! Когда я ходила беременная и выяснилось, что будет мальчик, Тонька умоляла меня назвать сына Евгением. Мы с ней даже крупно поссорились на этот счет, но я в кои-то веки была непреклонна и настояла на своем. Да и Федя сыграл свою роль, напрочь отказавшись называть сына именем моего покойного брата. Всерьез их конфликт начался именно тогда, хотя раньше, пока мы еще встречались, сестра постоянно говорила, что этот «московский приблудыш» мне не пара. Как по ней – так мне никто был не пара… Вечером после работы я ехала в набитом вагоне метро к родителям. Я не любила у них бывать, но хотя бы ездила, в отличие от Тоньки. Каждый месяц я покупала им стандартный «продуктовый набор», как говорила сестра. Вот и сейчас, дотащив тяжелые сумки до парадной, я поставила их на скамейку и посмотрела наверх – на четвертом этаже висели наши пестрые занавески. Кухня. Я вспомнила, как привела к родителям Федьку знакомиться. И как мне было неловко за них. Я откладывала это столько, сколько могла, и уже после того, как он сделал мне предложение, деваться было некуда. Помню, мама тогда спрашивала, как мы познакомились, и я сказала, что «знакомились» мы два раза. Так, в общем, и было – я сидела в кафешке возле Русского музея, куда мы пошли с сестрой субботним весенним днем. Тоньке быстро надоело, и она умотала домой, а я решила пройтись по городу, но сначала зайти выпить чего-нибудь горячего. Я села за столик вместе с кофе и плюшками и услышала: «Привет. Э-э-э… здравствуйте… Решетникова? Соня?» До сих пор непонятно, как так получилось, что он меня узнал, и еще менее понятно, почему вдруг решил заговорить? – Хотел извиниться за детскую выходку, – уже потом оправдывался он. – На тех сборах я поступил с тобой гадко. – Не то слово! – подтвердила я. – Только за что? – Не за что, а почему… – Он тогда посмотрел на меня внимательно. – Знаешь, когда двадцатилетний дурак влюблен, ему до смерти страшно, что девчонка откажет или обсмеет его… – Поэтому лучше обсмеять ее первому? Так, что ли? – Я была удивлена. – Гм… типа того, – наморщил он лоб. – Так, значит… – медленно сказала я, – двадцатилетний дурак был влюблен? – Еще как! – Федя неожиданно покраснел. – Интересное кино! – Я вдруг почувствовала, что мне нравится его смущать. – А что этот дурак делает в Петербурге? Если я ничего не путаю – ты ведь живешь в Москве? Он усмехнулся: – Дурак живет и работает в Петербурге уже год как. Переманил меня ваш город на Неве. – Ух ты! – Я была удивлена. – И что, гм… – Я хотела сказать «дурак», но подумала, что это будет чересчур. – Ты… в смысле, кем ты работаешь? – Я строитель, – улыбнулся Федор и тут же добавил: – Не в смысле кирпич на кирпич кладу, а инженер, который… – Да я знаю, знаю, – я кивнула, – большой человек, в общем. – Знаешь? – Он заинтересованно склонил голову. – Я тоже строитель. – Было невероятно интересно наблюдать за выражением его лица. – Ты?! – Угу. Сметчик, – я почти расхохоталась, – представляешь? – Нет! – Федя ошеломленно помотал головой. Мы провели вместе целый день, до гудящих ног болтаясь по городу, разговаривали, заходили в кафешки, чтобы отдохнуть, и шли гулять снова. Выяснилось, что фехтование он, как и я, бросил, правда на год позже, перед институтом. И так было понятно, но еще через год стало очевидным то, что никаких звезд ему не достать в этом виде спорта, а жить дальше как-то надо – поступать, учиться, получать профессию. Вот фехтование и закончилось. Я ему вкратце рассказала о себе, что честно дважды пробовала вернуться, но перерывы были большие, а подружки-соперницы быстро ушли вперед, и, как говорится, мой поезд тоже ушел. Мы тогда разошлись, так и не поцеловавшись, но, поднимаясь на лифте, я невольно потрагивала губы и улыбалась. А дома на меня тут же набросилась сестра, рассказывая, какая я бессовестная и как она за меня волновалась. Снова мы встретились через пару дней, а потом еще и еще, и в конечном итоге, через без одного месяца год, я стала Перепелкина, а еще почти через год в компании Перепелкиных прибавилось – родился Кирюха. – Ну пожалуйста, умоляю, пожалуйста, бога ради… – Тоня едва не стояла передо мной на коленях. – Пусть будет Женька, Со-о-нь, ну пожалуйста, пусть! Но я не хотела, чтобы за именем моего сына тянулась такая история. И отказалась. Наотрез. И, кажется, именно это стало первой небольшой трещиной в нашей дружной семейной жизни, потому что с каждым месяцем, с каждым годом эта трещина становилась шире и глубже. Я выдохнула, еще раз глянула на родительские окна и стала подниматься наверх. – О! Привет, Сонька, проходи. А мы тебя как раз с матерью вспоминали. Думали, что-то давно не было нашей кормилицы. – Отец подхватил пакеты. Не обращая внимания на его сарказм, я мельком оглядывала с детства знакомые стены – это было совершенно удивительно. Они остались такими же, они помнили всех нас – и Женьку, решавшего уравнения, грызшего карандаш, только-только поступившего в московский физтех, и меня рапиристкой, и Тоньку студенткой юрфака. – Ба! – Отец повернул голову, шаря по пакетам. – Ну вот те раз! А мне? Что, даже малька нельзя было взять? – Пап, я же сто раз говорила, что не буду покупать тебе водку. – Я села на видавший виды табурет и посмотрела на него ласково. – Может, ты все-таки подумаешь, чтобы лечь на лечение? Мы с Тонькой оплатим, я тебе обещаю. Ну разве так… – Все, все, – он замахал на меня руками, – хватит меня воспитывать, слышишь? Забыла, что это я твой отец, а не наоборот? Я же не алкаш, в самом деле! Я, между прочим, на работу хожу! Пахло грязной закисшей тряпкой и липкой клеенкой, покрывавшей стол. – Что вы тут ругаетесь? – В кухню вошла мама, она была в ночной сорочке и накинутом сверху халате. Жирные волосы бесформенно свисали немытой и давно не чесанной паклей. – Да эт-то мы так… Я закатала рукава и встала к раковине: – Вы хоть это… посуду мойте иногда. – Ох, вечно ты нас поучаешь, – мама обиженно выпятила нижнюю губу, взяла пакет с сушками и пошла обратно в комнату. Я достала из пакета новую купленную губку, выбросила гнилую тряпку и начала мыть посуду. Глядя на маму, я подумала, что для слабых горе становится броней – защитой от мира, в котором умирают твои дети. Потому что, когда ты счастлив, всегда есть риск это счастье потерять, а когда и так горюешь – куда уж дальше. Дальше несчастья упасть невозможно. Я оглядела ее еще раз, оглядела кухню. Даже не верится, что когда-то тут было тепло и уютно. Пахло пирогами и росли трое детей. Сейчас тут жили спивающийся алкоголик и несчастная растолстевшая баба, с утра до вечера тупо смотрящая сериалы. После посуды я отдраила заскорузлую плиту и подумала о том, что в следующий раз надо вызвать клининг, а не самой упахиваться. Пусть заодно и окна помоют, и пол. Сейчас мне этого делать не хотелось. – Ладно. – Я вышла в прихожую и взяла свою сумку. – Мне пора. – Хоть бы посидела с нами… – донесся из комнаты обиженный голос мамы. – Понятно, у нас тут не хоромы, а все тот же поганый хрущ. Опять она взялась за свои причитания! Сколько раз я уже от нее слышала про «старый хрущ, в котором они и помрут». – Мне еще на другой конец города тащиться. – Я уже надевала пуховик. – Не обижайтесь, в другой раз. Мне всегда было душно и тесно у них, и поэтому я старалась не задерживаться. Тяжко видеть, как те, кто когда-то был тебе близок, проваливаются в мутную трясину все глубже и глубже… и ты не в силах им помочь. – Эх… – вздохнула мама, выходя в прихожую. – Ты заезжай. – Угу, – кивнула я. Мне не хотелось ее обнимать. – Пока, пап, – заглянула я в кухню. – Пока, – буркнул он в ответ. – Мам! – Кирюха выбежал меня встречать, – Мам, мам… а мы с теть Тоней сырники делали. И я тоже делал. И жарил. Сам! Я быстро разделась, присела и обняла его крепко: – Ты мое чудо расчудесное! И вдыхала его теплый детский запах с примесью сырников. – Рыжик ты мой рыжик, – я поцеловала сына в нос, – давай я помою руки, и будем есть ваши волшебные сырники. Папа дома? В прихожую вышла Тоня, а следом за ней и Федя. У обоих были хмурые лица – явно переругивались. – Вижу, что все в сборе, – я посмотрела на них многозначительно. – Ужинать будем или как? – Будем, – Тонька спокойно улыбнулась, глядя на Кирилла. – Да? Он кивнул: – Я уже ел, но еще съем – так вкусно получилось! – Я не голодный, – Федя чуть дернул подбородком. И сразу стало понятно, за кем осталось последнее слово в их споре или ссоре. Я вздохнула и закатила глаза – так надоели их вечные перепалки, которые, кажется, становились все более острыми и ядовитыми. Ближе к ночи к нам в спальню забрел сонный Кирюха и объявил, что не может уснуть. – Мам… – Он поднял на меня просительный взгляд. – Ну, пойдем. – Я чувствовала через пижаму его детские плечики. – Пойдем. Это была наша с ним тайна. Когда ему совсем не спалось, я брала его на руки и пела песенку, под которую он засыпал, когда был совсем маленьким. Ему было неловко – в свои десять он считал себя большим, «почти подростком», и стыдился того, что иногда просится «на ручки» и спеть песенку. Я аккуратно усадила его к себе на колени, склонила голову на плечо: – За печкою поет сверчок, угомонись, не плачь, сынок, там за окном морозная, темная ночка звездная… Те-о-мная ноч-ка зве-о-о-о-здная. Он привычно потерся носом о мою ключицу, устраиваясь удобнее. Я легко его поглаживала и чувствовала, как его тело потихоньку обмякает у меня на руках, расслабляясь. И радовалась тому, что пришел он за успокоением ко мне, а не к Тоне. Глава 6 На следующий день с самого утра зарядила метель, и до работы я добралась белым кульком, припорошенным с головы до пят. Уселась в свой уютный угловой закуток, обнимая ладонями теплую чашку, и, как только открыла рабочую почту, затрезвонил мобильник. Хм… странно, Вичка. Мы с ней не разговаривали уже, наверное, лет сто. – Привет, подруга. – Я встала и пошла в вестибюль, увидев, как коллеги навострили уши. – Как дела? – Привет. – Я чувствовала по голосу, что она мне рада. – Да все то же, все так же, все там же. Она теперь работала вместе с Вадимом Петровичем – тренировала подрастающих фехтовальщиков, но в последние пару лет уже скорее не вместе, а вместо. – Сонь, у тебя как со временем к концу следующей недели? – Гм… а что? – Все ж забывчивая ты клуша, – Вика выдержала паузу, – день рождения у Петровича, Сонь! Шестьдесят пять лет! Собираю вот народ на вечеринку. – Слушай, точно! – Мне было неловко, что я забыла. Петрович, Петрович… как же время-то летит! Тебе помощь какая-то нужна? – спросила я бывшую подругу по команде. – Сонь, можешь обзвонить человек десять? Только наших, больше никого, а я тогда буду возиться с теми, кто помоложе. – Скидывай информацию, обещаю все сделать сегодня-завтра, – мне приятно было ей помочь. – Супер! – Вика оживилась. – Тогда жди эсэмэску. – Хорошо, пока, подруга. Мы отключились. Кому-то я дозвонилась сразу, кому-то оставила сообщения, а выйдя на обед, дозвонилась тому самому Сереге, с которым мы тискались далеким летом под крышей железного мухомора на пляже. – Здравствуйте, мне нужен Сергей Рамарь. – Добрый день, – ответил низкий мужской голос, – это я. – Надо же! – Я его совершенно не узнала. – Привет. Это… ты меня не помнишь, наверное. Соня Пере… Решетникова. – Сонька! – радостно воскликнул он. – Привет! Рад тебя слышать! Сколько ж лет прошло… Как сама? Как поживаешь? Я несколько смутилась от такой неподдельной радости. – Эгм… у меня все хорошо. Замужем, сын, работа. А ты? – Мне хотелось продолжить в том же духе. – Женат, дочь, работа. Я мельком подумала, что мне бы больше понравилось, если бы он не был женат. Мимолетное ощущение – наверное, ревность к нашим полудетским поцелуям под грибком. – Ты где? Кем? Кто? – продолжил Сергей. – Погоди… – Я поняла, что так мы можем разговаривать довольно долго, а я уже поднялась на четвертый этаж, где находилась наша столовка. – Я тебе по делу звоню. – По делу? – удивился он. – Ага. У Петровича же юбилей, шестьдесят пять лет. – Я топталась перед дверями, кивая входящим и выходящим коллегам. – Да, точно. – Так вот, – по-деловому продолжила я, – Вика Плотникова собирает всех через субботу на вечеринку, придешь? – С радостью! – воскликнул он. – Куда? Когда? Сколько денег сдать? С женами? – Да вроде без жен и мужей, – уточнила я, – так, только те, кого он тренировал. – Понял-принял, – отчеканил Сергей, – Ладно, меня тут по работе уже зовут… – Хорошо, – я смотрела через стеклянные двери столовки, как набирается очередь, – мне тоже пора идти. – А ты будешь? – быстро спросил он. – Буду. – Это хорошо, – его голос замедлился и потеплел, – это очень хорошо. – Ладно, пока. Сегодня четверг, который вдруг перестал быть серым и скучным. И весь остаток рабочего дня я была несколько рассеянной, то и дело вспоминая последние сборы «до»… Шпаги, сабли и рапиры, рвение к победе, первые влюбленности и первые поцелуи. И как тогда было все «всерьез и навсегда». Смешные мы были, молодое дурачье. И это все было «ДО». Дни проскальзывали песчинками сквозь пальцы один за одним. В начале следующей недели Федька умотал в командировку в Москву и звонил оттуда взбудораженный и радостный – там все складывалось удачно. И Тоня в его отсутствие была совершенно медово-елейной: колдовала на кухне, водила на тренировки сына, играла с ним, гуляла… В общем, делала все, что нужно, можно и даже больше. И в такой неожиданной идиллии я несколько опасалась неизбежного возвращения мужа. Как раз накануне моего похода на день рождения Петровича Федька сообщил, что останется еще минимум на неделю. – Это чего так? – Я расстроилась. – Слушай, тут такие дела творятся, – заговорщически шептал он, потирая нос, – не ровен час, меня повысят! Мы разговаривали по видеосвязи. И он сидел в своей старой комнате у родителей. – Ого! Ничего себе! – новость была неожиданной. Я шла с работы по направлению к метро. Вечер зажег уличные фонари, и они мягко подсвечивали искрящийся снег, который серебряно крутился, легко опускаясь на макушки и плечи прохожих. Рука без перчатки, в которой был телефон, замерзала. – Поэтому придется остаться, – подытожил муж. – Слушай, а если повышение, то куда и как? Неужели Прохорова сместят? – Я старалась говорить негромко, чтобы не привлекать внимания людей. Дородный большой Прохоров был непосредственным Федькиным начальником, и выше него здесь никого не было. – Понятия не имею, – Федя развел руками, – но чует мое сердце, что-то будет. Конечно, если я не окажусь полным болваном на ближайших переговорах. – Не окажешься, – быстро сказала я. – Ты у меня умник-разумник. – Ладно, ладно, – он улыбался, – когда у вас фехтовальное сборище? В субботу? – Угу, – я кивнула, – всем передам приветы от тебя. – Передавай! – Федя посмотрел куда-то в сторону. – Да-да, мам, сейчас иду, – и пояснил мне: – Ужинать зовет. Особенно Сереге Рамарю, если он вдруг заявится. Он мне правильно тогда рожу расквасил – джентльмен. – Да уж, – я улыбнулась, – ладно, иди ужинать, до связи. – Ладно, пока! – он отключился первый. Субботний вечер барабанил по подоконнику дождем – было даже обидно. То, что вчера летело пушистым серебром, сегодня выродилось в серую слякотную пелену. В воздухе висела сырая туманная взвесь – оттепель. Дышалось холодными большими глотками, и было хорошо. Я шла быстрым шагом от метро к ресторану, где все собирались на день рождения Петровича. – Девушка! – услышала я голос позади и не сразу поняла, что обращались ко мне. – Де-вуш-ка! – голос был настойчивым. – Куда вы так торопитесь? Я уже развернулась, чтобы сказать что-нибудь остренькое, и опешила… Передо мной стоял высокий мужчина и улыбался: – Привет, Соня. – Привет. В коротком пуховике и шапке, глаза в сумерках черные. Улыбается. – Сергей… ты такой высокий! Он хохотнул: – Да я, кажется, всегда таким был. – Почти. – Что, опаздываем? – Он предложил мне руку. – Цепляйся. Я сунула свою руку в варежке под его локоть, и мы пошли вперед. – Давно ты видела Петровича? – заговорил он первым. – Ужасно давно. Тогда еще и в помине не было ни моего замужества, ни сына, хотя в этом году ему – я имею в виду сына – будет десять, зовут Кирилл. – Моей Дашке летом девять стукнет. Мы шли по Петроградке в сторону Карповки. Снег намок и погрустнел, став тяжеловесным и старым. Сергей поддержал меня за руку, перепрыгивая лужу: – Осторожно. – Потом он глянул вперед, меняя тему. – А кто придет? Московскую команду звали? – Гм… Если честно, я не знаю, но, кажется, нет. – Вот и отлично. – Он снова на меня посмотрел. – Тогда не будет того Федьки-саблиста. Неприятный тип. – Э-э-э… – Мне казалось, что он меня дурачит. Не может быть, чтобы он не знал, что я теперь Перепелкина. Я ни от кого это не скрывала. Хотя… никому и не рассказывала. Ведь встретились мы с Федей уже сильно после фехтовальной эпохи. Только Вика знала, потому что была у нас на свадьбе, и все. – Вот, кажется, пришли, – Сергей посмотрел на вывеску: – Тут? Я тоже подняла взгляд: – Да. Он открыл дверь и пропустил меня вперед. – О! Решетникова и Рамарь! – воскликнула Каринка. – Давайте заходите! Вы что… э-э… вместе? – Нет, – переглянувшись, ответили мы в один голос. – Привет-привет, – немного смущенно сказал Сергей, втискивая куртку в общий шкаф. Под курткой оказались темные джинсы и светлый однотонный джемпер, под шапкой – кудри. Из зала высыпал фехтовальный народ, все стали разглядывать друг друга и здороваться. Потом всей толпой мы вернулись обратно в зал, и я наконец увидела Петровича. Сейчас это был седовласый человек в очках и с морщинами, аккуратно постриженный, раскрасневшийся. Его голубая рубашка была расстегнута на первые пару пуговок, а пиджак висел на спинке стула. – Соня! – воскликнул он, увидев меня. – Сонечка! Как я рад! Ужасно рад, что ты пришла! – Вадим Петрович! Сколько лет же с вами не виделись! – Сколько? Лет двадцать? – Около того. – Как ты? Где ты? Семья? Дети? – Все хорошо. Работаю в строительстве сметчиком, семья, муж, сын. В общем, все как обычно. Удивить нечем. – И слава богу, и хорошо. – Петрович похлопал меня по плечу. – Я так рад! Я очень рад! После всего… в общем… хорошо, что у тебя все хорошо. Я понимала, о чем он. – Ну а вы как? Я знаю, что все там же. – Почти, – он улыбнулся, – вот молодежь на пятки наступает, да и я уже стал уставать. Старый, видишь, совсем стал. Вокруг нас шумели люди. Кто-то подходил, параллельно здоровался и с тренером, и друг с другом. Те, кого я помнила девочками и мальчиками, сейчас были тетеньками и дяденьками. Усатыми, бородатыми или лысыми, располневшими, худыми, в дорогих серьгах и ботинках. Так странно… Были тосты и поздравления, незнакомый парень, открывая бутылку шампанского, облил салат, и все хохотали. Были и какие-то шарады с загадками. Вика носилась, как лошадь в мыле, уставшая и замученная. Мы с Каринкой пытались ей помогать. Кто-то ушел раньше, в основном молодежь, остальные остались на десерт и танцы. – Разрешите вас пригласить, мадам? – возле меня нарисовался Сережа Рамарь. Я вспыхнула, мгновенно вспомнив наши танцульки на сборах. – Я по-прежнему танцую не очень, – начала я оправдываться, вставая с ним в пару, – несмотря на твои уроки, которые были сто лет назад. – Ничего страшного, – он подал мне руку. – Слушай, будто бы не было этих лет. – Я немного прикрыла глаза, стараясь вслушиваться в музыку. – Только я стал еще выше, – пробасил он. Мы плавно двигались в душноватом воздухе. Я чувствовала, как горят мои щеки, как рука касается его плеча, как от него хорошо пахнет каким-то древесным парфюмом с едва слышной ноткой сандала. – Расскажи о себе, – подняла я на него глаза. Где ты? Кто ты? Кем работаешь, на ком женат? – Хм… Его ресницы так же, как когда-то давно, казались золотыми под светом верхних ламп. – Я… – Он замялся. – Ну, скажем так, финансист, работаю в банковской системе. – Ого! – удивилась я. – На самом деле ничего особенного, вполне скучная профессия. Жена у меня… время от времени занимается ландшафтным дизайном, но сейчас все больше дочкой. Лучше расскажи о себе: кто ты? Кто твой муж? Я едва не сказала, что мой муж Федор Перепелкин, но только улыбнулась, опустив голову к его плечу: – Он работает в строительстве, как и я. И конечно, мы оба не кладем кирпичи. Музыка закончилась, и мы пошли к столу, ощущая некоторую неловкость. Я мельком глянула на часы: – Пора мне выдвигаться. – Даже торта не дождешься? Десерт немного запаздывал. – Нет. – Я посмотрела на Сергея. – Муж в командировке, сына оставила на сестру. Спасибо за танец. И я… рада, что у тебя все хорошо. Я встала и подошла к Петровичу, отвлекая его от увлекательной беседы с Вичкой. – Мне уже нужно уходить, так что поздравляю вас еще раз. И спасибо… за все. – Я его приобняла. – За все. Я все помню, Вадим Петрович. Помню и по сей день благодарна. У него на глазах появились слезы: – Пусть все будет хорошо, Сонечка, пусть у тебя все будет хорошо. Заглядывай почаще. – Буду, – сказала я в полной уверенности, что действительно буду, и посмотрела на Вику: – Пока, подруга. Звони, если что нужно, и давай вскорости увидимся. – Договорились, – кивнула она. Я вышла из-за стола, Сергей встал меня провожать. – Очень рада была с тобой повидаться. И потанцевать. Будто снова окунулась в то далекое лето, – сказала я, уже стоя в верхней одежде. – И я, – он с теплотой улыбнулся, глядя мне в глаза. – И правда, будто не было всех этих лет. Я сделала шаг назад, снова заметив, как теплый рассеянный свет ложится на его блестящие кудри и ресницы и чуть виднеются ключицы в разрезе джемпера. Опустила глаза. – Увидимся как-нибудь, – он подошел к двери и приоткрыл ее. – Обязательно, – я вышла и, отойдя на пару метров, помахала рукой: – Пока. – Пока, – он нырнул обратно в ресторан. Еще по дороге к метро я позвонила Тоне и сказала, что уже еду домой. Потом сразу позвонила Феде, но он не ответил. Из головы не шел образ Сергея – он и в юности был вполне симпатичным парнишкой, а сейчас вырос в шикарного мужика. Финансист? Интересно, что это значит? Ладно, надо выкинуть эту ерунду из головы, одернула я себя. Затрезвонил мобильник – Федька. Я обрадовалась и тут же отвлеклась от мыслей о Сергее, но говорили мы недолго – завтра Федя с мамой и отцом с самого утра планировали ехать на кладбище к бабушке с дедушкой. – Я скучаю по тебе, – сказала я ему напоследок. – И я, малыш, – ответил он, как мне показалось, несколько дежурно, – давай уже завтра поболтаем, ладно? – Ладно. – Не грусти, я скоро приеду. – Хорошо. Спокойной ночи. – Я отвлеклась и стала разглядывать дома Петроградки. – Пока. Начало февраля размазывалось по оконным стеклам дождливой грустью, за понедельником наступил вторник. В последние несколько дней у меня появилось ощущение, что мы с Федькой, несмотря на то что оба говорим, как сильно скучаем друг по другу, на самом деле скучаем не так уж и сильно. Пиликнула рабочая почта – пришло письмо с новым ТЗ от заказчика, которому я делала изменения и удешевления уже, наверное, раз двадцать. – Проще построить дом из песка, – буркнула я в попытке придумать какой-нибудь завуалированно-едкий ответ. Тут же зазвонил мобильник. Незнакомый номер. – Да? Слушаю… – Я надеялась, что это не заказчик. – Я очень рад, что вы слушаете, дражайшая Софья, не помню твоего отчества. – Я узнала бас Сергея Рамаря. – Привет, – я улыбнулась веселому приветствию. – Решил узнать, как ты добралась домой? – Домой? – В субботу вечером, – пояснил он. Я усмехнулась: – Сегодня вторник. – Что, правда? – весело спросил он. – Так как ты добралась? – Хорошо, в общем, ничего особенного. А ты? – Я вышла из общего помещения. – Да вот подумал, – он заговорил чуть взволнованно, – может, мы увидимся? Например, сегодня? Ты где работаешь территориально? – Э-э-э… – это было неожиданно. Мимо по коридору проходил начальник отдела. Глянул на меня, остановился: – Соня? – Погоди секунду, – сказала я Сергею и закрыла трубку рукой, обращаясь к начальнику: – Да, Филипп Григорьевич? – Как закончишь, зайди ко мне, есть вопросы по последнему проекту. Антонов мне письмо прислал, поговорим. – Хорошо, пять минут. – Я опустила руку с трубки. – Даже не знаю… Сереж, слушай… – Просто посидим в каком-нибудь милом ресторанчике, я тебя ужином накормлю, повспоминаем, как два старикана, «старые добрые времена». Гм… Предложение было заманчивым, говорил он просто и уверенно. Я замужем, он женат. Посидим, поболтаем, и все. – Ладно, уломал, речистый. Я работаю на «Старой Деревне» – можем встретиться у метро. – Я на машине. Если пришлешь адрес и скажешь, в котором часу ты закончишь, я приеду к этому времени. – Хорошо, давай тогда в шесть пятнадцать. И для меня будет повод уйти с работы, не особо задерживаясь. Я тебе эсэмэску адрес. – Договорились! – Его радость была заразительной и приятной. – До встречи! – Пока. Я еще постояла несколько минут, попеременно глядя то на собственное отражение в большом окне широкого коридора, то на заоконную хмарь. «Поболтаем, как два старикана». Ну да. Ненавязчивый легкий джаз плыл где-то под потолком, Этта Джеймс [4] пела о трагической неразделенной любви – «ее» холодности и «его» пылком сердце. Столик был отгорожен витыми лозами от других таких же столиков, и приглушенный желтый свет рассеивался, задевая старую бахрому скатертей и штор. – Никогда не была в этом месте. – Я оглядывалась по сторонам, натыкаясь взглядом на случайные предметы – старые угольные утюги, деревянные счеты и развешанные по стенам снимки давно умерших людей. – Хороший ресторан, – Сергей тоже оглянулся, – немноголюдный, и кормят вкусно. Моя скованность немного отпустила. – Слушай, гм… – Я не знала, как спросить. – Ты э-э-э… все-таки кто? – Что ты имеешь в виду? – невинно спросил он. – Сереж… – Я посмотрела на него сквозь объемное меню. Он встретил меня у офиса в назначенное время, и мне понравилась такая пунктуальность. Сказал, что знает, где можно отлично поужинать, махнул рукой, показывая, что припарковался за углом, и мы пошли. А когда остановились возле шикарного серебристо-серого «Мерседеса», я от удивления просто рот открыла. Он тут же распахнул дверцу: – Прошу! Я села, и мы поехали. Не то чтобы мы с Федькой были нищими или нуждались в деньгах. Лихие девяностые давно миновали – и я, и сестра, и мой муж как-то нашли себе работу, благодаря чему смогли в складчину купить квартиру и жить если не припеваючи, то в среднем достатке. У Тоньки был свой «Форд», у нас с Федькой – один на двоих, на котором ездил исключительно он, я вполне довольствовалась метро и маршрутками, иногда такси. Такая же машина, как у Сереги, мне и во сне не снилась! – «Мерседес»? Такой? – Я перескакивала взглядом с меню на него. – Ерунда, – он мотнул головой, – мне просто нравятся хорошие машины. Сто лет копил и вот – купил. Похоже, он говорил эту фразу не в первый раз. – Ладно, не хочешь говорить – не надо, – я даже слегка обиделась. И уже пожалела, что пошла с ним ужинать. Тоже мне, тайный миллионер! – Тут ягненок очень вкусный, – он протянул руку и чуть отодвинул мое меню, заглядывая в глаза. – Сонь, я скучный банкир, просто стараюсь это не афишировать. И действительно люблю хорошие машины. Ну что поделать, оказалось, деньги – это моя страсть, куда круче, чем фехтование. Для меня это абсолютно магическая субстанция – финансовые потоки и их трансформации. Вот так и получилось, что я люблю деньги, а они любят меня. – Да-а-а… уж. – Я не знала, что сказать. Банкир? Вот тот Серега, с которым мы танцевали на дискотеке, болтали и целовались под грибком? Он вздохнул: – К сожалению, иногда они же, я имею в виду деньги, мне и мешают. Я развела руками: – Наверное, это нелегко. Для состоятельного человека иногда деньги – это бремя. Он посмотрел внимательно, видимо, пытаясь понять, ерничаю я или нет. Но я и не собиралась ни шутить, ни язвить. – Знаешь, – его лицо выражало удивление, – ты первый человек, кто такое говорит и при этом на двести процентов прав! Я отложила меню: – Знаешь, я за тебя искренне рада. Я всегда считала тебя каким-то особенным, с этой твоей запредельной вежливостью, тщательным соблюдением субординации, танцами, поклонами. Ты был не от мира сего, будто рожденный в прошлом веке. Он расплылся в улыбке, смущаясь: – Ну все, ты меня сейчас совсем э-э-э… превратишь в зефирку. – Во… что? – Я хохотнула. Такое смешное словечко! – В зефирку… – Он засмеялся тоже. Эта его «зефирка» задала веселый тон вечеру, я совершенно расслабилась. Мы шутили, смеялись, вспоминали фехтование, проигрыши и победы. Я поняла, зачем он меня пригласил – похоже, у него не очень много друзей и вообще в окружении людей, с которыми он может быть простым и настоящим, с которыми не нужно «держать лицо» и что-то из себя изображать. Чувствовалось, что рядом со мной он отдыхает. – Слушай, давай как-нибудь повторим, а? – сказал он, когда мы уже шли к его машине. – Давай, – не задумываясь ответила я, – было весело. – Гм… может, послезавтра? – Сергей остановился. – После работы? – Хм… – Я тоже остановилась. – Слушай, чисто гипотетически я не против… – Конечно, если это никому и ничему не помешает, – тут же уточнил он. – Не будет ли твой муж возражать? Я чуть дернула плечами – мне не понравилось его упоминание про мужа – и ответила в тон: – А твоя жена? – Нет, не будет, – лаконично ответил он. – Хм… Мы смотрели друг на друга, стоя посреди улицы. Влажный бархат оттепели легко касался щек, подбородка. Мимо нас проходили люди, едва не задевая локтями. Но почему-то мы не двигались. – Сереж… – Я почувствовала, что краснею. Этим вечером он не сделал ни одной попытки не то чтобы к сближению, даже банального флирта я не заметила. Никаких двусмысленностей или неадекватных комплиментов – все было ровно так, как запланировано: уютная дружеская встреча с воспоминаниями о былых временах. Ничего более. Но все равно мне показалось, что «послезавтра» – это как-то слишком часто. – Вероятно, я слишком навязчив, – он посмотрел в сторону, сделал шаг назад, и мы пошли дальше. – Приношу свои извинения. – Я… не хотела тебя обидеть… – Нет-нет, конечно, нет. Ничего, как-нибудь в другой раз. Вечер скукожился в скучную серость банального вторника, перестав быть особенным. Мне стало грустно. Сергей молча довез меня домой. Во дворе нервно дрожал свет фонаря, создавая неприятное ощущение напряжения. Я вышла из машины. Он тут же вышел следом: – Очень рад был повидаться. – Как-нибудь увидимся! – я помахала рукой, подходя к парадной. – Обязательно! – он помахал в ответ, дождался, когда я открою тяжелую дверь, и сел обратно в машину. И, только укладываясь в постель, я поняла, что мы сегодня вечером не разговаривали с Федей. Посмотрела на часы – почти десять. «Привет труженикам Москвы и Подмосковья, – начала я строчить СМС. – И кто это про меня забыл сегодня? Если ты уже дрыхнешь – спокойной ночи». Через полчаса, когда я, уже лежа в кровати, читала, пиликнул телефон: «Привет. Если ты не спишь – звони». Я тут же нажала кнопку вызова, он ответил после первого гудка: – Извини, замотался сегодня, тут у нас дурдом «Ромашка». – Что случилось? – Я напряглась. – Ничего критичного. Так, всего понемногу, – услышала я уставший голос. – Все в кучу. И партнеры придурочные, и московские коллеги неадекватные, и заказчик привередливый. И, Сонь… тут такое дело, – он замялся. – Какое? – Не уверен, что получится приехать в конце недели. – Его голос стал глуше. – Федь! – воскликнула я. – Мы же… договаривались. Я уже и Кире пообещала. И ты ему обещал, помнишь? – Помню, помню, Сонь, все помню. И умоляю тебя, давай без наездов, вот честное слово, только этого всего мне сейчас и не хватает для полной картины. Я открыла было рот, чтобы что-то сказать… Мне не нравилось, как он говорил со мной. – Хорошо, а когда ты приедешь? – спросила я максимально спокойно. – Не знаю, – ответил он сухо. – Э-э-э… – разговор покатился по каким-то странным рельсам. – Еще через неделю? Через две? Через месяц? Через год? Хоть какой-то ориентир. Мне же нужно что-то сыну говорить. Он скучает, про тебя спрашивает. – Скорее всего, ему с драгоценной тетей Тоней вполне отлично! – сказал муж с раздражением. Я удивилась. И рассердилась: – Ты говоришь ерунду. – Ладно, не обижайся. – Его голос потеплел: – Я правда зверски устал, вот и выплескивается. – Но я-то тут ни при чем? Зачем на меня-то? – справедливо возмутилась я. – А на кого мне еще? – странно ответит он. – Не на маму же с ее сердцем, в самом деле! – Зашибись! – почти крикнула я. – Федь, ты вообще себя слышишь? Я у тебя что, мусоросборник твоей усталости и плохого настроения? – Нет, – холодно ответил он, – поэтому спокойной ночи, позвоню, когда смогу разговаривать без плохого настроения, – намеренно выделил он. – Федь… Гудки. – Зараза! – Мне захотелось швырнуть в стенку телефон, но я сдержалась и снова взяла книгу. Бесполезно. И пробовать уснуть – дохлый номер. Я отложила книгу, взяла со стола ноутбук и уткнулась в сериал. Через день от него прилетело весьма лаконичное сообщение: «Уточнил у руководства. Еще три недели, а не две. Сорри». Вот же хрень! Я едва не ругнулась вслух. Собирался на пару недель, а оказалось на полтора месяца, и еще не факт, что эта чертова командировка не продлится дольше. И он так спокойно об этом пишет. «Сорри», блин! Да пошел ты к черту! Я удивилась собственной злости – давно мой дорогой муж меня так не бесил. Ну и ладно. Я вспомнила глаза Сергея, который расстроился, когда я сказала, что… а что я тогда сказала, думая, что чаще видеться – это слишком? Я снова взяла мобильник: «Привет. Как твои дела? Если ты не передумал и свободен сегодня, то я с радостью проведу с тобой вечер». «Отлично! – ответил он мгновенно. – В котором часу тебя забрать?» Глава 7 – Сто лет тут не была, – казалось, что все тело впитывает тепло, зелень и солнце. – Я тоже, – Сергей снял куртку и пиджак, оставаясь в голубой, безупречно отутюженной рубашке. Вокруг все буйно цвело, необычно для начала февраля. Будто ты на другом континенте. Мы ходили по субтропической оранжерее Ботанического сада. Я смотрела на него с благодарностью. – Знаешь, – он шел чуть впереди и обернулся, – ты тот человек, который меня знал, когда я еще был никем и ничем. И, кажется, тебя не слишком смутило то, что сейчас я скучный банкир. Не поверишь, но я даже физически чувствую, как рядом с тобой расправляются плечи. Давно забытое ощущение. Ужасно жаль, что так вышло, я тогда еще совсем молодой дурак был и не знал, как тебе помочь. – Да как тут вообще можно было помочь? – Я немного напряглась. Мне не хотелось вспоминать про Жеку, мы уже выходили из оранжереи. Уже поздно вечером, когда мы въехали в мой двор и аккуратно встали на свободном парковочном месте, он ко мне повернулся: – Сонь! – Сереж! Смешно и неловко. – Может… на следующей неделе? – Он едва-едва коснулся моего мизинца своим. – Тропики без нашего присутствия будут скучать. Моя рука лежала на подлокотнике, а свою он держал на весу. – Что? – спросила я, не убирая свой палец. – Тропики, – чуть осмелев, он положил свой мизинец рядом с моим, – в Ботаническом саду. Мы же до них сегодня не добрались. Я хотела убрать руку, но мой палец будто прирос к подлокотнику, не желая никуда сдвигаться. Черт, что я делаю вообще? – Пальмы? Ужин? – Сергей смотрел прямо на меня, в его глазах светилась надежда. – Можно ужин прямо в пальмах. Я хохотнула. Его мизинец аккуратно, почти невесомо лег поверх моего: – Или ужин на пальме? – Сереж… – Спине стало жарко, волевым усилием я убрала руку. Он тут же отдернул свою. – Или можно просто пошататься по городу, – продолжил он как ни в чем не бывало, но уже усаживаясь в водительское кресло, отдаляясь, отдаляясь… – Или я могу нигде не шататься, а сидеть в одиночестве в знакомом баре, тупо пялиться на бармена с серьгой в ухе и тихо напиваться, а потом вызвать своего водителя, чтобы он отвез меня домой. Занавес. – Сергей грустно вздохнул, снова переводя взгляд на меня: – Извини, Соня, я дурак, конечно. Столько странной горечи было в его словах. Что же за жизнь у него такая, что ему так домой не хочется? – Гм… может, во вторник? – тихо спросила я. – Понедельник уж слишком сумасшедший день. – Вторник? – Он сначала не понял, о чем я, и тут же просиял: – Вторник? Господи, Соня, Солнечная Соня, это отличный день, просто замечательный! И будут тропики? Его искренняя радость заставила меня улыбнуться: – Запросто. А то они и правда заскучают и умрут. Мы же не можем их подвести, да? – Точно не можем! Пока я ехала в лифте, трогая горячий мизинец правой руки, мои щеки снова покраснели. Ближе к ночи, устанавливая будильник на мобильнике на завтра, я поняла, что Федор мне сегодня вечером не писал и не звонил. Зато пришло СМС от Сергея, которое я пропустила: «Доброй ночи». И смайлик в конце. Я посмотрела на палец. – Доброй ночи, – шепотом сказала я маленькому пальцу и не стала отправлять ответное сообщение. Зыбкая, неровная почва, но не болото, а… пески? Теплые, белые пески, ласковые, шелестящие и зыбучие, они затягивали меня с головой. Мы встретились в следующий вторник, потом в четверг, а потом снова во вторник – мы сидели в кино на последних рядах. – Как школьники, честное слово, – прошептала я. – Ага, – взбудораженно сказал он. – Но мы будем вести себя прилично. – Конечно! В середине сеанса он легко наклонил свою голову к моей, и мы почти соприкоснулись висками. Я повернула к нему свою голову, и мы… соприкоснулись губами. Дыхание сбилось, и годы, прошедшие с лагерного «грибка», исчезли, будто мы снова оказались молодыми и глупыми, целующимися под железным разрисованным мухомором. А потом мы шли к машине, держась за руки, он потянулся ко мне… и я наконец нашла в себе силы и мягко остановила его рукой: – Сереж… – Да? – он замер. – Погоди, – отклонилась я. Он вздохнул и отодвинулся. – Мы… Слушай, я не знаю, как до этого дошло, но ты… понимаешь? – слова путались. – Если честно, не очень, – он внимательно на меня смотрел. – Ты женат, я замужем. И я не могу сказать, что я не люблю своего мужа. У нас сейчас не простой период, но… господи… – я потерла нос рукой. – Ты жалеешь? – в его лице появилось напряжение. – Гм… нет, – я не жалела о том, что мы целовались, но мне было жаль, что я в принципе допустила случившееся. – А ты? – Конечно, нет, разве похоже? – он понял, что поцелуй не продлится, и сел удобнее. Теперь мы останавливались в другом дворе, недалеко от нашего, где вечером почти всегда можно было найти парковочное место. Помолчали. Сизая грусть разливалась в воздухе, разбавляя вечернее молоко горечью. – Ладно… – Я окинула его взглядом: – Наверное, мне пора. – Погоди. – Он взял меня за руку. – Соня… Солнечная Соня… Знаешь, я так называл тебя про себя на тех сборах в августе. – Правда? Это звучало очень тепло. – Да, – он не отпускал. – Сереж… – я аккуратно высвободила руку. – Ты ведь понимаешь, это все равно ничем хорошим не закончилось бы… – На самом деле я женат весьма условно, – он невесело хмыкнул. – В моем положении официально разводиться будет не просто дорого, а о-о-о-чень дорого, поэтому мы с женой договорились, скажем так, о раздельном проживании и добровольно-принудительной дружбе с выполнением родительских обязанностей. И ее, и Дашку я обеспечиваю – никаких вопросов, но живем мы в соседних квартирах. И я дурак, намечтал тут себе. Кажется, я как влюбился в тебя тем сумасшедшим летом, так до сих пор разлюбить и не смог. И когда мы снова встретились на дне рождения Петровича… – Ох, пожалуйста… – от этих слов сжималось сердце. – Прости, – он прерывисто выдохнул, – не нужно тебе всего этого знать. На самом деле я рад… очень рад, что у тебя все хорошо, – он кивнул. – Рад. Пусть так и остается. Да-а-а… а тем летом я был так счастлив, что едва ли не сказал тогда спасибо этому дураку Перепелкину, который так с тобой обошелся, ведь благодаря ему ты увидела меня. Сказать или нет? Я не могла сдержать улыбку. – Да, ты права, наверное, это смешно, – он грустно покачала головой, не понимая, чему я улыбаюсь. – Ох, господи, прости, Сереж, я не над тобой смеюсь, просто… Знал бы ты, кто мой муж. – И кто же? – на его лице появилось любопытство. – Не знаю, станет от этого тяжелее, веселее или как-то еще, но, в общем… Я замужем за Федей Перепелкиным… Сергей открыл рот, закрыл, потом хохотнул: – Да ладно! – Угу, – мне самой стало смешно. – Погоди… – он недоуменно крутил головой, – за тем самым Перепелкиным? Московским саблистом Федькой, который тебя на дискотеке отшил? – За ним. – Надо же! – он был искренне удивлен. – Поверить не могу! Как? – Долгая история, – мне не хотелось рассказывать. – Неисповедимы пути господни! – Сергей посмотрел в потолок автомобиля. – Не-ис-по-ве-ди-мы… – перевел взгляд на меня. – Что, неужели в самом деле? И ты… счастлива с ним? Я почувствовала, что начинаю защищаться: – У нас все хорошо. – Соня, Соня… – Сергей откинулся на спинку, и лицо его поменялось. Теперь он выглядел как взрослый ироничный мужик, хорошо поживший, много чего повидавший и слегка от этой жизни уставший. – Солнечная Соня… не бывает так, бейб, что целуешься с одним, когда все хорошо с другим. Люди не приходят на занятое место просто потому, что прийти некуда. Люди приходят на пустое – на «открытую вакансию», так сказать. Я рассердилась – тоже мне учитель жизни: – Умудренный годами банкир, куда деваться! Я тебе не «бейб», понял?! Он спохватился: – Извини, я не хотел тебя обидеть. Наверное, просто… – Но у тебя отлично получилось, – съехидничала я. Молчание. Пошел снег – сначала редкие снежинки, потом повалило гуще и крупнее, и через пару минут небо окутала пелена метели. – Этим все и закончится? – поджав под себя ногу, он повернулся ко мне. – И ты снова пойдешь к своему Перепелкину? – Похоже на то, – я взялась за ручку двери, – пойду к своему Перепелкину. – Вот уже сейчас? – Да. – Вот так просто и быстро? Ладно, – кажется, до него дошло, что дальше говорить просто бессмысленно. – Я понял. Погоди минуту, послушай. Я понял, что ты сожалеешь и что все напрасно и зря, но хочу сказать, пока ты не ушла. Если тебе понадобится помощь, Соня, – хоть что-нибудь, хоть когда-нибудь или если в твоей личной жизни что-то изменится – позвони мне, хорошо? – Хорошо. – Я понимала, что он говорит серьезно. – Обещаешь? – Да, обещаю. – Я посидела еще пару секунд. – Спасибо, Сереж. Я вышла, дверца с легкостью захлопнулась, ставя точку. Федька приезжал через два дня. Мне казалось, он заметит, поймет по моему виноватому виду, жестам или как-то еще. Хорошо, что у нас с Сергеем все не зашло слишком далеко. «Спасибо тебе, драгоценный Боженька, что ты меня, дуру несусветную, уберег!» В пятницу мы с Кирой топтались на перроне в ожидании скоростного «Сапсана», который медленно волочил тяжелые колеса и пришвартовывался к перрону Московского вокзала. – Седьмой вагон, – я посмотрела на сына. – Соскучился, а, коть? – Уж-ж-жасно соскучился. – Кирюха тряхнул рыжими кудряшками, и я в который раз подумала, что он ужасно похож на Тоньку – просто невероятно. И те же веснушки, и крупные передние зубы – до обидного он был «сын» тетушки, а не мой. Поезд долго шипел и встал. Заиграла музыка, и десятки таких же встречающих задвигались, зашевелились в поисках нужных вагонов. Вечер ветрено качнулся яркими фонарями, просеивая белую пудру с небес. Открылись двери, на перрон горохом посыпались первые пассажиры… – Пап! Папа! – Кирилл увидел в окне Федю и замахал руками. Федя тоже заметил сына: заулыбался, замахал ему в ответ. Потом посмотрел на меня… Фух… дрожь пробежалась по позвоночнику и осела где-то на кончиках пальцев. Федор выволок чей-то чужой огромный чемодан, потом подал руку пожилой женщине и помог ей спуститься. – Привет! – Я смотрела на него – живого, настоящего, такого далекого и одновременно близкого. Шарф распахнут, родинка его на шее… Красивый. – Привет! – Он смотрел на меня искрящимися глазами. – Соскучился – сил нет! Мы отошли чуть дальше, и он присел на корточки, обнимая сына: – Ну что, Кирюха… – А я блины научился печь! И… еще на «фигурке» прыгнул двушку, и еще… – Говорун ты мой! – Федя встал. – Давай-ка ты мне дома все расскажешь, ладно? – Хорошо, – Кирилл схватил отца за руку. Я держала сына за другую. Так мы и шли к машине втроем. Было слышно, как скрежещет и прихрамывает одно сломанное колесико Федькиного чемодана. Оно мне не давало покоя. Ведь все хорошо, все-все ведь хорошо… только одно крошечное колесико… прокручивается не в такт и царапается об асфальт снова и снова, снова и снова. И ощущение такое, будто укусил червивое яблоко. Семь лет назад – Приходиши ли ко Господу добровольно? Сквозняк вьется змейкой по деревянному грубому полу, босым ногам холодно. Я люблю этот холод. – Да, честный отче, с Божией помощью. До рассвета еще далеко, ноябрь кубарем катится к зиме – впереди темные времена. Для меня – свет. Он приехал специально для обряда. Сестры стоят тихо в сторонке, благоговейно глядя на лик священника. Молятся обо мне. – Хощеши ли житие иноческое прияти и пребывати в сем монастыре во вся дни живота твоего в послушании, чистоте и нестяжании? На мне длинная белая рубаха, волосы отросли и рассыпаются прядями по плечам. Я верю тебе, Господь милосердный. Зажмуриваюсь – обратного пути не будет. А мне и не надо. Тут пройдет моя жизнь, ее остаток. Свет свечи теплится в руке, и я поглядываю на этот крохотный огонек. Дунь – и он погаснет. Так легко, как чужие жизни, как моя собственная, ее мне не жаль. И теперь она мне больше и не принадлежит. Да, Господи? – Хощу, честный отче, с Божией помощью. Купол наполнен магией молитвы, она тихо струится благословением, будто из перевернутой чаши. Вокруг оранжевые язычки других свечей, в других руках. Большой день. – Будеши ли пребывати в послушании Матери настоятельнице и всему Сестринству, даже до смерти? – Буду, честный отче, с Божией помощью. Поклон. Поклон. Еще поклон. Воздух становится елейным, густым, мир разделяет минуты «до» от минут «после» круглой паузой. И я чувствую присутствие Бога так полно и радостно, что становится страшно от его любви и силы. Мы просто песчинки, пыль… «одни из малых сих». Из-под купола изливается благодать, снисходя на головы смиренных. Мне же до смирения далеко, да, Отче? – Обещаюсь пребывати в обители сей, в послушании, безропотно, чисто и в нестяжании, сохраняя обеты иноческие до смерти своей, с Божией помощью. Ножницы. – Постригается раба Божия Анфиса во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа, в знак отречения от мира и послушания Христу. – Аминь. Десять лет назад Муж замер, нависая надо мной в сладкой истоме, открыл глаза: – Я – да, а ты? – И я, – я притянула его к себе, обманывая и обнимая, – иди сюда. – М-м-м-м… как же я все-таки соскучился. Пять недель воздержания – это, знаете ли, я вам скажу… – Федя аккуратно перекатился и лег рядом. «Интересно, а как бы Сергей…» – мелькнуло у меня в голове. Я тут же уткнулась носом в плечо мужу, пряча глаза. Черт, лезет же всякая ерунда в голову. – Все хорошо, малыш? – Федя погладил меня по волосам. – Угу. – Я подвинулась ближе, вдыхая его запах. – Ты пахнешь пчелиным воском, – коснулась его груди, – и какими-то цветами. Он весело хмыкнул: – Ну хоть не козлом, а вполне девчачьим воском с цветами – думаю, это от того нового геля для душа. – Наверное. Расскажи мне, как у тебя с работой? С повышением? Или не повышением? А то мы с тобой в последнюю неделю это практически не обсуждали. – Я пыталась «заговорить» внутреннее чувство вины, то и дело раздирающее меня когтями изнутри. – Ты еще не засыпаешь? – спросил он, вставая и оборачиваясь полотенцем. – Не-а. Завтра суббота, так что можно лечь позже. – Я смотрела на его фигуру в оранжевом свете настольной лампы. Да, наверное, они с Сергеем одного роста. Или почти одного… «Заткнись!» – гаркнул внутренний голос. – Супер! – Он уже стоял возле двери. – Я на секунду в ванную, потом ты, а потом поболтаем, хорошо? Мне есть что рассказать. – О! – Я была заинтригована. – О-го-го! – и подняла палец вверх. – Повышение? – Потомись пока любопытством, я скоро, – он быстро скрылся за дверью. Когда Федя ушел, я плюхнулась лицом в подушку – она пахла им. Родно и уютно. А в голове мельтешил образ Сергея. Как он выглядывал из-за пальмы в проклятущих тропиках нашего ботанического, который я, кажется, буду ненавидеть теперь всей душой. «Это пройдет, это пройдет, это пройдет», – твердила я про себя, будто молитву. – Так вот, малыш… – Мы снова улеглись в кровать. Федя похлопал по груди, предлагая положить голову. – Дело серьезное, мне действительно предлагают повышение, причем сразу солидное. И по объему работы, и по объему зарплаты… – Погоди, – я повернулась и посмотрела на него, – все-таки Прохорова сместят? Или… – Нет-нет, – он махнул рукой, – Прохоров остается на своем месте, бери выше… – Выше? – Меня зовут в Москву, – отчеканил он, следя за моей реакцией. – В Москву?! – повторила за ним я, будто попугай. – Послушай… – он предупредительно выставил вперед руку. – Я пока ничего не ответил, но времени на раздумья дали всего неделю. Меня зовут на солидный проект, рассчитанный на три года минимум. Ехать нужно будет не завтра, а в середине июня. – Он видел мою растерянность. – И о самом главном – повышение зарплаты в три, Сонь, а с премиями и всякими бонусными плюшками в три с половиной раза. Можно ездить на служебной машине, так что «Форд» автоматически перейдет в твое безраздельное пользование… – Ты ведь знаешь, я не умею… – робко промямлила я. – Научишься, – сказал он уверенно, – и квартира трехкомнатная в Москве по такой ипотечной ставке, о которой никто и не мечтает. Уже готовая, Сонь! – Это да… – Я потерла переносицу. Новость свалилась сероватым предвесенним снегом на голову. – Погоди… – Мне не хотелось говорить, но не сказать тоже не получалось. – А как же… тут же Тоня… Муж тяжело вздохнул, блики света отразились на сжатых скулах. – Мы ведь не можем оставаться тут, только потому что твоя сестра тут. Сейчас жизнь предлагает нам шанс, который выпадает далеко не всем и… – Он замолчал, лег на спину и заговорил опять: – Для меня это повышение много значит. – Я понимаю. – Я задумалась. – Слушай, а если мы предложим Тоньке поехать с нами, как думаешь, она согласится? Мы ведь просто можем взять ее с собой? – Сонь, – Федя опять ко мне повернулся. – Твоя сестра не кусок колбасы и не чемодан, мы не можем «взять ее с собой». У нее ведь должна быть своя жизнь. Может, если мы уедем, у нее она наконец появится? Я хочу поехать втроем, без Тони. И жить нашей семьей. Да и дело не в этом… – Погоди… – Я его перебила. – А как тогда… Ведь у нее, кроме нас, никого нет – родители, ты ведь знаешь, не в счет, она с ними не общается. – Я в общем-то предполагал нечто подобное. – Он вздохнул и посмотрел на меня серьезно и спокойно. – Сейчас не о Тоне речь. Я хочу эту работу, Сонь, и хочу, чтобы вы с сыном поехали со мной. Я зову тебя не в Мухосранск какой-нибудь, а в Москву, где хорошие условия. И Кире будет хорошо: и школа хорошая рядом, и «фигурка» в Москве есть. С той зарплатой, которая планируется, если хочешь, можешь вообще не работать, а полностью заниматься сыном. Хочешь – работай, на няню у нас денег хватит. Да и мама моя может помочь, опять-таки, насколько ты захочешь и как ты захочешь. И если уж твоей Тоне так приспичит, то пусть она перебирается в Москву тоже. Но жить мы будем отдельно. Сейчас я это совершенно четко понял, пока побыл холостяком пять недель без вас. Я действительно ужасно устал от наших с ней стычек. Просто раньше, когда во всем этом варился, не замечал, насколько, а когда пожил отдельно – понял, что больше так не могу. Я женился не на вас двоих, а на тебе. И хочу свою семью, состоящую из тебя, меня и Киры. Если захочешь еще ребенка или несколько – я буду только за. – Гм… – Я не знала, что сказать, лежала, открыв рот, и хлопала глазами. – Видишь, сколько раз я сказал «как ты захочешь». – Он сделал акцент на этой фразе. Я притихла. Таким Федю я давно не видела. Сильным, категоричным. Таким он мне ужасно нравился и… не нравился совсем. – К концу следующей недели мне нужно дать ответ. – Он чуть потянулся в кровати. – Ну что, спать? – Гм… да, давай. Разговор закончился внезапно. Федя перекатился, наклонился надо мной, поцеловал – сначала легонько в нос, потом тепло в закрытые глаза и губы. И прошептал: – И не ври мне. Я знаю, когда тебе бывает по-настоящему хорошо. Я замерла, чувствуя себя кроликом в пасти удава. Он снова поцеловал меня нежно и долго: – Давай спать. Я люблю тебя. – И я, – тут же эхом откликнулась я. Удав медленно отпустил, смягчаясь, отодвигаясь, сворачивая кольца и уползая в теплое пододеялье. А я почувствовала, как снова кровь приливает к низу живота – я хотела его. Такого сильного и моего. Не выдержав, я притиснулась к его спине голой грудью и прошептала: – Спать, говоришь? Хм… а почему бы не исправить мое глупое вранье прямо сейчас? – М-м-м-м… – Федя взял меня за руку и потянул ее книзу. – Наверное, мы можем что-нибудь придумать. Мы больше ни о чем не говорили – с понедельника все сосредоточились на работе и снова вливались в будничный режим. За понедельником быстро подоспели вторник и среда. Я вышла с работы, кутаясь в шарф от ветра. – Привет, – послышался знакомый голос. По спине пробежали мурашки. Он что, шел за мной? – Привет, – я обернулась, чувствуя, как сердце подкатывает к горлу, – ты… как тут? – Ждал тебя возле работы, – пояснил он. – Сереж, ты зачем здесь? Что… – Может, пойдем куда-нибудь посидим, поговорим? – быстро сказал он. – Извини, – мне не хотелось его обижать, – но мне нужно домой. Он поднял воротник, защищаясь от ветра: – Могу я тебя проводить до метро? А то стоим как… не знаю, два дурака. – Хорошо. – Я развернулась, и мы медленно пошли вместе. – Так ты зачем?.. Он снова остановился. И я рядом с ним. – Я лучше, – он посмотрел прямо мне в глаза. – Что? – я заморгала, краснея. – Я лучше Перепелкина. Сонь… Мы с тобой уже несколько дней не видимся, и… такая тоска, что скручивает в узел. – Он говорил с придыханием. – Сереж… – Я разведусь. Не мгновенно, конечно, но это возможно. Потеряю кучу денег, но и фиг с ними, еще заработаю. – Погоди, – мне было странно это слышать, – ты что, серьезно? – Абсолютно, – он сделал шаг назад, – я лучше Перепелкина. И умнее. И богаче. И… я люблю тебя. И тогда любил, и сейчас. Сонь, мы можем попробовать. Я обещаю сделать все, что могу. И даже то, что не могу, слышишь? – Сереж… – повторила я. Он продолжал говорить быстро: – Дай нам шанс… мы ведь могли бы… – Нет, – я чуть повысила голос, – я понимаю, что ты хочешь меня убедить, уговорить, но нет. Сережа, правда нет. – Я лучше, – твердо повторил он, – пожалуйста, подумай, я смогу тебе дать то, чего Федька и в помине… – Перестань о нем говорить, – мне стало обидно за мужа, – просто прекрати. – Хорошо. Мы переставляли ноги на месте, перетаптываясь с пяток на носки и обратно, будто ходили по этому разговору, как по кругу, все не решаясь его закончить. – Послушай, – наконец сказала я, – я люблю его, своего Перепелкина. Даже если он не может мне дать того, что предлагаешь ты. Мне жаль, – мне действительно было жаль, – что все так случилось и обернулось, что мы оба это допустили. И, слава богу, не зашло дальше… – Солнечная Соня… – Он улыбнулся через силу, и от этого стало еще очевиднее, еще больнее его поражение. – Я понял. Ветер трепал его вихры. Холодно. Мы стояли на обочине пешеходки, не обращая внимания на прохожих, тянущихся к метро. Я почувствовала, как ноги замерзают в сапогах и как обдувает и холодит шею, поправила шарф. – Прости, Сереж, я… Он светло улыбнулся: – Ты мне уже пообещала, что если у тебя что-то изменится или понадобится моя помощь… – Конечно! – Я тоже попыталась улыбнуться. – Обязательно. У меня есть твой номер. Только, пожалуйста, не ищи больше со мной встреч. – Хорошо, – сказал он, делая шаг назад и направляясь в другую сторону. – У меня машина там. Пусть у тебя в жизни все сложится. – И у тебя, – уже вдогонку сказала я. Он почти спрятался в воротнике пальто и пошел от меня прочь размашистой походкой. Я недолго смотрела на резкие движения, ссутуленную спину и темные кудри, которые ветер трепал на ветру, а потом повернула к метро. – Мам! Ма-а-ам! – с порога заверещал Кирюха, приплясывая на цыпочках. – А папа мне давал сегодня порулить! Представляешь? Я сам, сам ехал на машине, та-а-ак классно! – Да ты что?! – все-таки детская радость – что-то невообразимое. – Погоди, дай я хоть разденусь. А где папа? Ах, да… – Я вспомнила, что Федя по средам и пятницам ходил в фитнес. Я разделась и пошла на кухню – хотелось съесть что-нибудь горячее, ноги так и не отогрелись, да и вообще я прилично замерзла. На плите стояла кастрюля, я ее открыла, принюхалась – господи, как прекрасно! Зачерпнула половником – рассольник! Пища богов. Все-таки Тонька умеет готовить! И как она все успевает? На кухню вошла сестра и застала меня, черпавшую суп половником из кастрюли, на месте преступления. – Сонь! Ну как ребенок, честное слово! – укоризненно сказала она. – Есть важный разговор, – усилием воли я попыталась вернуть лопатки на место и держаться уверенно. – М-м? – Она снова бросила на меня взгляд. Я выдохнула, потирая пальцами виски: – В общем, что тут ходить вокруг да около – Феде предложили очень хороший контракт с повышением. В Москве. И… мы переедем. Она замерла, как змея перед броском. Внимательно глядя на меня, точнее, в меня. Выжидая… – Что? – тихое стаккато. – Тоня, пожалуйста. – Я старалась говорить максимально спокойно, но чувствовала, как внутри все колотится. – Феде предлагают очень много бонусов. И квартира сразу, и служебная машина. Такой шанс выпадает раз в сто лет, понимаешь? Ну, глупо не соглашаться. Поэтому… – А я? – сказала она, не меняя позы и выражения лица. – Тонь… Тонечка… Ты… – Я мямлила, не зная, что ответить. – Слушай… – А Кира? – вдогонку спросила она. Мне казалось, она меня сейчас ударит. Но она по-прежнему смотрела на меня – холодно и внимательно. – С ним все будет хорошо, условия там будут точно лучше. И фигурное катание в Москве ничуть не хуже… – Ты, наверное, не понимаешь, – она смягчилась, – это Федя тебе мозги промыл. Вы не можете уехать, у вашего сына здесь все: и школа любимая, и тренер прекрасный, и вы, и я. А там? Брось, даже говорить не о чем. Нельзя же новую непонятную работу променять на счастье ребенка. – Она махнула рукой вроде как с облегчением, думая, что мои слова – это не всерьез. – Я печенье вкусное купила, будешь? Я опешила. Как быстро она сделала выводы, которые совершенно не соответствовали истине. – Тонь… мы поедем. Решение уже принято, – собравшись с силами, сказала я. – Ты серьезно? – она ухмыльнулась. – Ты это сейчас серьезно? – Да, я же тебе сказала. Мы собираемся в Москву, где хорошие условия, а не в какой-то Мухосранск. – Я заметила, что повторяю Федины слова. – Это важно для моего мужа, а значит, и для меня. Если хочешь, перебирайся тоже в Москву, но жить мы будем отдельно. – Он тебя загипнотизировал, что ли? Соня, очнись! – Тоня хлопнула в ладоши перед моим лицом. – Ты сама-то веришь в то, что говоришь? Ты совершаешь непоправимую глупость, и я просто не могу этого допустить. Если ты соберешься в Москву и заберешь с собой Кирилла, я расскажу твоему идиотскому мужу о твоем романе с Сергеем Рамарем. – Что?! – Я вытаращилась на нее, подумав, что, наверное, ослышалась. – Я расскажу ему о твоем романе, – безэмоционально повторила она. – А ты думала, я не знаю? – Тонь, ты что? – Я не узнавала ее. Кто эта женщина? Может, мою сестру похитили инопланетяне, а вместо нее прислали злобную стерву? – Не ожидала я от тебя такого. Во-первых, у меня ничего с Сергеем не было, пару раз посидели в ресторане, – про поцелуи я предпочла умолчать. Во-вторых, если ты действительно это сделаешь, то может быть, мы с Федей и разойдемся, хотя вряд ли. А вот и меня, и Кирилла ты точно потеряешь. Неужели ты думаешь, что после такого мы с тобой будем разговаривать и уж тем более жить вместе? Так что Киру ты вообще не увидишь! – Я встала, чтобы выйти. – Кто ты? Я тебя знаю? – Брось, – Тоня улыбнулась, снова став моей сестрой, – это я пошутила. – Ничего себе! – Я тоже растерянно улыбнулась, внимательно вглядываясь в ее лицо. – Шутка так себе. – Согласна. Ладно, извини, обещаю впредь исправиться. Вы ему уже сказали? – сестра кивнула в сторону двери. – Нет пока. – Я не стала ей говорить, что я и Феде еще ничего не сказала, потому что решение это было принято мной только-только. Сегодня, когда смотрела вслед человеку с поднятым воротником и темными кудрями. – Решение окончательное? – В ее взгляде снова появилась колючесть. – Абсолютно! – На душе стало легко. Федя, раздевшись, вошел на кухню и взял пульт от телика, чтобы его включить: – Как у вас дела? Что это гм… Гор… – Он посмотрел на меня: – Тоня быстро сбежала к Кирюхе? – Они пазлы пошли складывать, – пояснила я. – Но не только… – Не только? – он поднял бровь. – Федь, перед тем, как ты пришел, я сказала Тоне, что мы переезжаем в Москву… Он замер с пультом в руке, удивленно улыбнулся: – Да?! – Угу, – кивнула я. Он, не переставая улыбаться, аккуратно поправил мне волосы, нежно дотронулся пальцами до лба, брови, щеки… В его глазах плясало солнце: – Спасибо, Сонька, я очень это ценю. И люблю тебя. Вечер за окном уютно темнел, на секунду в голове возник образ Сергея, а следом за ним мысль: «Как вообще мне в голову-то пришло?. Но и мысль, и образ быстро распались на щепки, уступая место живому настоящему теплу. Я посмотрела на часы, которые подарил мне Федька когда-то на день рождения. И поняла, что теперь все правильно. Так, как и должно быть.