Читаем Кровавые деньги онлайн бесплатно

Кровавые деньги Глава I Драма по мелочам – Цыгане! Как это восхитительно! Пусть предскажут мне судьбу! Эти милые создания все знают о будущем. Говоря это, миссис Белгроув смотрела в лорнет: кто-то из сидящих за завтраком отвечает ей улыбкой? Надо было всех внимательно оглядеть, потому что среди собравшихся самой старшей была она, а какое у нее будущее? Разве что ждать собственных похорон. Но шестидесятилетняя светская дама, подкрашенная, чтобы выглядеть на сорок – на большее ее горничная была не способна, – с отличным пищеварением и постоянной жаждой чего-нибудь новенького, на манер древних афинян, вряд ли будет холить и лелеять такую неприятную тему, как смерть. Тем не менее миссис Белгроув не могла скрыть от себя, что ее кончина не за горами, и изучала лица других гостей – неужели и они думают так же? Если таковые и были, они вежливо подавили свои сомнения и одобрили ее предложение отправиться за предсказаниями. – Давайте соберем компанию и пойдем, – предложила хозяйка, довольная, что нашла чем развлечь гостей на несколько часов. – Где, ты сказал, Гарвингтон, расположились цыгане? – В Аббатском лесу, – ответил ее муж, толстый, маленький, круглолицый мужчина, методично поглощавший обильный завтрак. – Всего три мили отсюда. Можно подъехать или прокатиться верхом. – На авто, на велосипеде или на своих двоих, – весьма вульгарно вставила мисс Гриби. К подобным речам с ее стороны привыкли и воспринимали ее выпады как чудачество – у нее были деньги и мозги, чрезвычайно длинный язык и хорошая память на недостатки других людей. Лорд Гарвингтон ничего не ответил – по его мнению, завтрак был весьма серьезным занятием, прерывать которое не следует. Он потянулся за джемом и попросил передать ему вазочку с девонширскими сливками. Его жена, худощавая и с виду чрезвычайно озабоченная даже для хозяйки благородных кровей, сердито посмотрела на него. Он никогда не помогал ей развлекать многочисленных гостей, но всегда требовал приглашать их на охотничий сезон, в то время как они, будучи бедными для титулованной пары, не могли позволить себе развлечь даже чистильщика обуви, не говоря уже о толпе голодных атлетов и орде легкомысленных женщин, которых полагалось принимать с размахом. Весьма некрасиво со стороны Гарвингтона. В эту секунду размышления хозяйки прервала мисс Гриби, которой всегда было что сказать и которая всегда старалась, как заметил бы американец, «управлять цирком». – Полагаю, вы, мужчины, как обычно, отправитесь на охоту? – спросила она своим резким, ясным голосом. Мужчины дружно заявили, что таково было их намерение, что они именно для этого приехали в поместье и бесполезно просить их, всех вместе или поодиночке, отправиться за предсказаниями судьбы. Зачем? Нечто подобное вполне можно найти на Бонд-стрит в Лондоне. – Вообще все это – чепуха, – заявил спортивного вида молодой человек, явно не обремененный мозгами, зато не обделенный мускулами и деньгами. – Предсказать мне судьбу не может никто. – Я могу, Билли. Вы будете премьер-министром, – выпалила мисс Гриби, вызвав всеобщий смех. Тут Гарвингтон подбросил бомбу. – Если хотите гадать, не теряйте времени, – проворчал он, вытирая усы. – Завтра я прикажу немедленно выгнать этих негодяев с моей земли. Все они воры и мошенники. – Как и многие другие, – отрезала мисс Гриби, которая накануне вечером крупно проигралась в бридж, и ей было от чего переживать. Хозяин не обратил на нее внимания. – В последнее время в наших краях было много краж со взломом. Тут без цыган не обошлось. – Кражи со взломом! – воскликнула миссис Белгроув и побледнела под румянами, вспомнив, что привезла свои бриллианты. – Ничего страшного, не волнуйтесь, – сказал Гарвингтон, отодвигая стул. – Пока я здесь, никаких цыганских игрищ в этом доме не будет. Если кто из них сунет сюда нос – пристрелю, как собаку. – Это разрешено законом? – пожав плечами, спросил армейский офицер. – Не знаю и знать не хочу, – парировал Гарвингтон. – Как известно, дом англичанина – это его крепость, и он вполне может пристрелить любого, кто попытается туда проникнуть. К тому же прикончить грабителя – милое дело. Прекрасная забава. – Наверное, сначала надо выяснить его намерения, – язвительно заметила леди Гарвингтон. – Мне это ни к чему. Любого, кто забирается в твой дом с наступлением темноты, спрашивать о его намерениях незачем. Пусть получает пулю. – Как насчет Ромео? – спросил молодой человек поэтического вида. – Он проник в дом Джульетты, но грабить никого не собирался. – Он пришел как гость, – произнес тихий серебристый голос с другого конца стола, и все повернулись – это заговорила леди Агнес Пайн. Она была сестрой Гарвингтона и женой сэра Хьюберта Пайна, миллионера, который в этот раз на домашнем приеме отсутствовал. Как правило, она говорила мало, ее бледному красивому лицу всегда было свойственно грустное выражение. Агнес Пайн отличалась особенной красотой – есть такие высокие, стройные и элегантные женщины, которые всегда хороши и очаровательны. Пожалуй, несомненное обаяние сыграло в ее репутации красивой женщины куда большую роль, чем собственно физическая грация. С ее темными волосами и темными глазами, греческими чертами лица и кожей цвета слоновой кости, чуть тронутой розоватым оттенком чайной розы, она выглядела очень милой и очень печальной. Отчего бы ей печалиться, оставалось загадкой для многих женщин, ведь, будучи женой сказочно богатого человека, она обладала всеми радостями, какие только могут дать деньги. Все же из достоверных источников – которые, однако, никто не мог назвать – было известно: Гарвингтон, будучи бедным, вынудил ее выйти замуж за сэра Хьюберта, который был ей совершенно безразличен. Говорили, что сердце Агнес принадлежало ее кузену Ноэлю Ламберту, но она принесла себя в жертву, или, скорее, ее к этому принудил Гарвингтон, чтобы встать на ноги. Однако рассказать, как оно было на самом деле, – такого удовольствия леди Агнес не доставляла никому. Она вращалась в обществе, подобно тихому привидению, блестяще справляясь со своими обязанностями, но, видимо, оставаясь равнодушной ко всем и вся. «С виду картинка, – говорили молодые люди, – но от нее веет могилой. Живости никакой». Но молодые люди не владели ключом к сердцу леди Агнес Пайн, как, видимо, и ее муж. Ее голос прозвучал очень тихо и мелодично, и все сразу почувствовали его очарование. Гарвингтон ответил на ее вопрос, выходя из комнаты. – Хоть Ромео, хоть гость, – резко возразил он. – Я пристрелю любого негодяя, который попробует проникнуть в мой дом. Собирайтесь, друзья. Через полчаса выезжаем. Мужчины вышли из комнаты, а мисс Гриби подошла к хозяйке и села рядом. – Что означают последние слова Гарвингтона? – спросила она, многозначительно взглянув на леди Агнес. – Дорогая, когда слова Гарвингтона что-нибудь значили? – раздраженно спросила хозяйка. – Эгоист до мозга костей, все дела сваливает на меня. – Ну, – протянула мисс Гриби, и на ее мужеподобном лице появилась задумчивость, – он смотрел на Агнес, когда это говорил. – Что вы имеете в виду? – резко спросила леди Гарвингтон. Мисс Гриби многозначительно усмехнулась. – Я заметила, что Ламберта нет в доме, – сказала она как бы между делом. – Но я слышала, что он где-то поблизости. Вряд ли Гарвингтон станет убивать его. – Клара. – Хозяйка выпрямилась, на ее желтоватых щеках заиграл румянец. – Вы меня удивляете. Ноэль остановился в хижине Аббатского леса и занимается там творчеством. Но он может приехать и остаться здесь, если захочет. Или вы хотите сказать, что он заберется в дом через окно с наступлением темноты, как грабитель? – Именно это я хочу сказать, – дерзко возразила мисс Гриби. – И в таком случае Гарвингтон его пристрелит. Он так и сказал. – Ничего подобного он не говорил! – вскричала леди Гарвингтон, сердито вскакивая. – Тем не менее он не шутил. Я видела, как он смотрел на Агнес. Мы знаем, что сэр Хьюберт ревнивее Отелло. Гарвингтон, судя по всему, настороже, и… – Можно придержать язык? – яростно прошептала хозяйка поместья. Она бы встряхнула мисс Гриби, но заняла у гостьи деньги, и ссора с ней была ни к чему. – Вас услышит Агнес, видите, она смотрит сюда? – Будто меня это волнует, – рассмеялась мисс Гриби, презрительно выпятив пухлую нижнюю губу. Однако по причинам, известным ей одной, смолчала, хотя уж никак не из-за намека хозяйки. Увидев, что гости оживленно болтают друг с другом, а мужчины готовятся к охоте, леди Гарвингтон пошла обсудить предстоящий ужин в комнату экономки. Но пока они с экономкой спорили о том, какие блюда предпочитает лорд Гарвингтон, хозяйка с беспокойством размышляла о словах мисс Гриби. Покончив с меню – задача не из легких, когда дело касается хозяина дома, – она разыскала миссис Белгроув. Молодящаяся старушка грелась на солнышке на террасе в надежде восстановить свои угасающие жизненные силы и, оставшись одна, позволила себе выглядеть на свой возраст. Когда ее потревожили, она по-кошачьи замурлыкала и заметила, что воздух Хенгишира подобен шампанскому. – Моя буйная душа так и рвется наружу, – сказала эта претендентка на звание богини юности, отчаянно пытаясь выглядеть молодо. – Ах, у вас нет дома, который нужно содержать, – вздохнула леди Гарвингтон с усталым видом и опустилась в плетеное кресло, дабы излить свои горести миссис Белгроув. Последнюю отличала крайняя деликатность – годы борьбы за место под солнцем в обществе научили ее ценить молчание. Как следствие, многие стали доверять ей свои тайны, и она была известна тем, что давала советы, к которым никто никогда не прислушивался. – В чем дело, дорогая? Вы выглядите на все сто, – сказала миссис Белгроув, со смешком поднимая лорнет, будто сделала оригинальное замечание. Но оно не соответствовало истине, потому что леди Гарвингтон всегда выглядела изможденной, уставшей, неопрятной, с болезненным цветом лица. Она была из тех рассеянных особ, которые скрепляют одежду булавками и выходят в гостиную со скособоченной диадемой на голове. – Клара Гриби – кошка, – сказала бедная, встревоженная леди Гарвингтон, теребя карман в поисках носового платка, которого чаще всего там не было. – Она занималась любовью с Гарвингтоном? – Фу! Чтобы привлечь внимание Гарвингтона, женщине надо уметь готовить или уметь обращаться с кухонной плитой. С тем же успехом я могла бы выйти замуж за супницу. Не знаю, зачем вообще вышла за него, – сокрушалась леди, глядя на желтеющую листву деревьев в парке. – Он нищий, к тому же свинья, моя дорогая, хотя я не стану говорить это каждому. Моя мама настояла на том, чтобы я посещала кулинарные курсы, – лучше бы их не было. – При чем тут курсы? – При чем? – рассеянно переспросила леди Гарвингтон. – Я вообще не понимаю, о чем вы. Но мама знала, что Гарвингтон любит вкусно поужинать, и заставляла меня посещать эти занятия, чтобы я научилась говорить о французских блюдах. Наш флирт сводился к обсуждению супов, кремов и оленьих окорочков, пока он не решил, что я столь же прожорлива. Короче, он женился на мне, и с тех пор я готовлю ему еду. Даже в медовый месяц мы ездили на Мон-Сен-Мишель, что на севере Франции. Там готовят великолепные омлеты, и Гарвингтон уплетал их с большим чувством. О боже! Бедная леди вздрогнула. Миссис Белгроув поняла: собеседница увиливает от темы и никогда не перейдет к делу, если ее не принудить, поэтому она постучала лорнетом по костяшкам пальцев хозяйки. – Так что насчет Клары Гриби? – резко спросила она. – Она кошка! – О, все мы кошки, мяукаем или фыркаем, в зависимости от каприза, – спокойно ответила миссис Белгроув. – Я не понимаю, почему назвать женщину кошкой – это уничижительно. Очаровательно красивые животные и знают, чего хотят, а также как этого добиться. Так что же, моя дорогая? – Думаю, она влюблена в Ноэля, – поделилась леди Гарвингтон. – Кто влюблена? Ближе к делу, дорогая Джейн. – Клара Гриби. Миссис Белгроув рассмеялась. – О-о, это древняя история. Все, кто хоть что-то собой представлял, знали: Клара готова отдать свои глаза – кстати, весьма некрасивые, – лишь бы выйти замуж за Ноэля Ламберта. Вы же его имеете в виду? Ноэль – имя редкое. Да-да. Вы имеете в виду его. Клара хотела его купить. У него совсем нет денег, а она, наследница банкира, богата, как Ротшильд. Но жениться на ней Ноэль не захотел. – Почему? – спросила леди Гарвингтон, очнувшись от размышлений о новом супе, которым надеялась угодить мужу. – У Клары около шести тысяч дохода в год, и она выглядит неплохо, когда служанка оденет ее должным образом. Кстати о служанках, моя хочет уйти, и… – Она – мужеподобная Боудикка, – перебила миссис Белгроув, возвращая собеседницу к разговору о мисс Гриби. – Мужеподобная девка. Ноэль слишком артистичен, чтобы жениться на такой каланче. В ней шесть футов и два дюйма, а ее руки и ноги… – миссис Белгроув вздрогнула, удовлетворенно взглянув на свои тонкие пальцы. – Вы слышали, какую чушь нес Гарвингтон? Дескать, он застрелит грабителя, – рассеянно сказала леди про супруга. – Неслыханная чушь – кому придет в голову лезть в дом, где нет ничего, кроме замшелой мебели. – Ну? Так что же? – нетерпеливо спросила миссис Белгроув. – Клара Гриби решила, что Гарвингтон собирается застрелить Ноэля. – Зачем, ради всего святого? Потому что Ноэль – его наследник? – Что я могу поделать, у меня-то детей нет, – сказала леди Гарвингтон, меняя ход мыслей после слов миссис Белгроув. – Я была бы счастливее, будь у меня что-то еще, кроме обедов. Жаль, что мы не питаемся кореньями, Гарвингтон мог бы сам их выкапывать. – Дорогая, он бы на эти раскопки послал с лопаткой вас, – с юмором заметила миссис Белгроув. – Но почему Гарвингтон хочет застрелить Ноэля? – Да не хочет он. Я этого не говорила. Это сказала Клара Гриби. Видите ли, Ноэль любил Агнес до того, как она вышла замуж за Хьюберта, и, думаю, любит ее до сих пор, хоть это и не годится, ведь она замужем и заметно подурнела. А Ноэль остановился в хижине в Аббатском лесу и рисует акварели. Скорее всего, акварели, а может, пишет маслом, и… – Ну хорошо. Дальше? Ну? – снова перебила миссис Белгроув. – Это совсем не хорошо, ведь какой острый язычок у Клары Гриби, – отрезала леди Гарвингтон. – Она сказала, что, если Ноэль придет к Агнес ночью, Гарвингтон примет его за грабителя и застрелит. Мол, он смотрел на Агнес, когда говорил о грабителях, и имел в виду именно это. – Что за чушь! – с жаром воскликнула миссис Белгроув, наконец-то догадавшись, зачем к ней пришла леди Гарвингтон. – Ноэль может приходить сюда открыто, зачем ему прокрадываться с наступлением темноты. – Ну, вы же знаете, дорогая, он романтик. А романтики всегда дверям предпочитают окна, а свету – тьму. Окна здесь такие ненадежные, – добавила леди Гарвингтон, взглянув на фасад над своими растрепанными волосами. – Он может легко попасть в дом, просунув перочинный нож между верхней и нижней створками окна. Ничего сложного. – Что за чушь вы несете, Джейн, – нетерпеливо сказала миссис Белгроув. – Ноэль не тот человек, который станет преследовать замужнюю женщину, когда ее муж в отъезде. Я помню его со времен учебы в школе Харроу и знаю, о чем говорю. Где сэр Хьюберт? – В Париже, или в Пекине, или еще где-то на букву «П», – ответила леди Гарвингтон в своей обычной уклончивой манере. – Не понимаю, почему он не взял с собой Агнес. Для супружеской пары они очень хорошо ладят. – Все-таки она его не любит. – А он ее любит и настолько ревнив, что места себе не находит, когда ее нет рядом. – А по-моему, находит, – сухо заметила миссис Белгроув. – Если он в Париже или Пекине, а она здесь. – За ней присматривает Гарвингтон, он очень многим обязан сэру Хьюберту и потому следит, чтобы с Агнес все было в порядке. Миссис Белгроув пристально посмотрела на леди Гарвингтон через свой лорнет. – Я уже сказала, Джейн, по-моему, вы несете полную чушь, – заметила она. – Я ни на секунду не допускаю, что Агнес думает о Ноэле, а Ноэль – об Агнес. – Клара Гриби говорит… – О, я знаю, что она говорит и чего хочет. Она хочет столкнуть Ноэля с сэром Хьюбертом из-за Агнес просто потому, что к ней самой Ноэль равнодушен. А насчет ее болтовни о грабителях… – Болтовни Гарвингтона, – поправила ее собеседница. – Пусть Гарвингтона. Все это вздор. Агнес милая девушка и… – Девушка? – Леди Гарвингтон презрительно рассмеялась. – Ей двадцать пять. – Сущий младенец. Людей нельзя назвать старыми, пока им не стукнет семьдесят или восемьдесят. Стареть – дурная привычка. Сама я никогда ее не поощряла. Кстати, расскажите мне что-нибудь о сэре Хьюберте Пайне. Я встречалась с ним всего раз или два. Что он за человек? – Высокий, худой, темноволосый и… – Я знаю, как он выглядит. Что у него за характер? – Ревнивец и может быть крайне неприятным. Я не знаю, кто он и откуда взялся. Свои деньги он заработал на дешевых игрушках и южноафриканских инвестициях. Несколько лет состоял в парламенте и так много помогал своей партии деньгами, что был посвящен в рыцари. Это все, что я о нем знаю, могу только добавить, что он очень подлый. – Подлый? Из ваших слов этого не следует. – Я имею в виду, как он ведет себя с Гарвингтоном, – объяснила хозяйка, поглаживая взъерошенные волосы. – Он ограничивает нас в средствах. – Почему он вообще должен давать вам деньги? – спросила в лоб миссис Белгроув. – Видите ли, дорогая, Гарвингтон никогда бы не позволил своей сестре выйти замуж за ничтожество, если бы… – Если бы это ничтожество не оплачивало его содержание. Я вполне понимаю. Всем известно, что Агнес вышла замуж за этого человека, чтобы спасти семью от банкротства. Бедная девочка! – миссис Белгроув вздохнула. – И она любила Ноэля. Какая жалость, что она не смогла стать его женой! – О-о, это было бы нелепо, – раздраженно сказала леди Гарвингтон. – Что толку, если Голод женится на Жажде? У Ноэля, как и у нас, нет денег, и, если бы не Хьюберт, это поместье давно пришлось бы продать. Имейте в виду, это строго между нами. – Моя дорогая, вы не рассказываете мне ничего, чего не знают все остальные. – Тогда каков ваш совет? – О чем, моя дорогая? – О том, что я вам рассказала. О взломщике и… – Я уже сказала – это вздор. Если сюда явится грабитель, надеюсь, лорд Гарвингтон пристрелит его, потому что я не хочу потерять свои бриллианты. – А если грабителем окажется Ноэль? – Не окажется. Клара Гриби просто сделала неприличный намек, вполне ее достойный. Но если вы ее боитесь, предложите ей выйти замуж за Ноэля. – Он не захочет, – печально произнесла леди Гарвингтон. – Возможно, и не захочет. Но настойчивая женщина способна творить чудеса, а Кларе Гриби на свою репутацию плевать. И если вы считаете, что Ноэль здесь в опасной близости, уговорите Агнес поехать к мужу в Пекин. – Кажется, он в Париже. – Ну в Париж. Купит себе новые платья. – Агнес не любит новые платья. У нее простые вкусы, она хочет помогать бедным. Это уж совсем ни к чему. – А что ее муж помогает лорду Гарвингтону – это к чему? – бесхитростно спросила миссис Белгроув. Леди Гарвингтон нахмурилась. – Какие ужасные вещи вы говорите. – Я лишь повторяю то, что говорят все. – Ну, мне все равно, – безрассудно воскликнула леди Гарвингтон и встала, собираясь заняться неизвестно чем. – Я живу только для того, чтобы на стол вовремя подавались обеды и завтраки. Клара Гриби – кошка, она поднимает весь этот шум из-за… – Тише! Вот она. Леди Гарвингтон в волнении обернулась и направилась к мисс Гриби, только что вышедшей на террасу. Дочь банкира, в сшитом на заказ платье, в мужской кепке, мужских перчатках и мужских ботинках – по крайней мере, так посчитала миссис Белгроув, – держала в руках очень мужскую палку, больше похожую на дубинку, чем на трость. Румяное лицо, рыжеватые волосы, пронзительные голубые глаза и великолепная фигура – а фигура у нее действительно была прекрасной, и миссис Белгроув ее явно недооценивала, – она походила на гигантскую скандинавскую богиню. Сверкая белозубой улыбкой, она шла, размахивая палкой, или, как сказала себе миссис Белгроув, ирландской дубинкой-шилейлой, и казалась воплощением крепкого здоровья. – Принимаете солнечную ванну? – спросила она отрывисто, громким баритоном. – Очень мудро с вашей стороны, старушки. Я иду прогуляться. Миссис Белгроув, в свою очередь, попыталась съязвить: – В Аббатский лес? – Как вы догадались, – улыбнулась мисс Гриби и кивнула. – Да, хочу навестить Ламберта. – Она всегда отзывалась о своих друзьях-мужчинах с теплотой. – Ему было бы уютнее здесь, зачем жить отшельником в глуши? – Он пишет картины, – вставила леди Гарвингтон. – Разве отшельники рисуют? – Нет. Только светские дамы, – весело сказала мисс Гриби. Выцветшие глаза миссис Белгроув вспыхнули – она поняла, что замечание адресовано ей, и нанесла ответный удар. – Собираетесь попросить цыганок погадать вам, дорогая? – дружелюбно спросила она. – Они расскажут вам о вашем замужестве. – О-о, а если их попросите вы, они предскажут ваши похороны. – У меня прекрасное здоровье, мисс Гриби. – Так я и подумала, глядя на ваши красные щеки. Леди Гарвингтон спешно вмешалась, чтобы предотвратить дальнейший обмен комплиментами. – Вы вернетесь к ленчу или присоединитесь к мужчинам в лесу? – Ни то ни другое. Я перекушу у Ламберта. А вы куда собрались? – Право, не знаю, – рассеянно ответила хозяйка. – Дел-то у нас хватает. Что-нибудь придумается. И она проплыла по террасе в дом, словно гонимое ветром облако. Мисс Гриби с презрительной усмешкой посмотрела вслед ее вялой фигуре, затем небрежно кивнула миссис Белгроув и, насвистывая, спустилась по ступенькам террасы. – И правда кошка! – отметила про себя миссис Белгроув, глядя, как широкая спина мисс Гриби исчезает за лавровыми деревьями. – Только до кошачьей красы ей далеко. Она больше похожа на гренадершу, Анну Клевскую. Прекрасная партия для многоженца Генриха VIII, – добавила она, намекая на любвеобильность короля Англии. – Женился бы на ней, а потом отрубил бы ей голову. Глава II В лесу Мисс Гриби ринулась к месту назначения мужской походкой, так энергично, будто участвовала в марафоне. День был теплый, туманный, и бледное августовское солнце слабо пробивалось сквозь дымку тумана. Все вокруг было размыто, пейзаж выглядел смутным. Живые изгороди теряли свою зелень и распускались мириадами гроздей красноватого шиповника и боярышника, а обычно твердая дорога была мягкой под ногами из-за влажного воздуха. Не было ветра, который разогнал бы туманную серость, но желтые листья и без его помощи опадали с безутешных деревьев. Дама шла по дороге сквозь недавно убранные поля, представлявшие собой коричневое и тускло-желтое жнивье, неровное и неприглядное. Умирающий мир лежал в руинах, и природа погрузилась в неизбежный хаос, из которого, когда снежный покров сделает свое дело, она построит новые небеса и новую землю. Художник мог бы вдохновиться подобными поэтическими фантазиями, он, несомненно, с любовью взирал бы на манящие краски и формы разрушения. Но мисс Гриби не была художницей и гордилась своей молодой и напористой деловитостью. Шлепая большими ботинками по земле, засунув большие руки в карманы мужского пиджака и будто в раздумье наклонив голову, она бодро шагала вперед. Романтика, на какую была способна ее суровая натура, вышла на первый план, но исключительно из-за ее внутренних ощущений, какая-то поддержка и помощь со стороны живописного осеннего пейзажа ей не требовались. Романтические чувства у грубоватой и жизнерадостной Клары Гриби связывались с мужским именем – именем Ноэля Ламберта. Она снова и снова шептала это имя про себя и, вспомнив, что вскоре окажется в обществе его обладателя, слегка порозовела, и на ее суровое лицо даже легла печать красоты. – Он меня не любит, – сказала она вслух и вызывающе откинула голову назад, потом, после паузы, тихо выдохнула: – Но я заставлю его полюбить. Если она и лелеяла подобные надежды, тут требовались большая смекалка и женская смелость, но этими качествами мисс Гриби не обладала. Она не умела управлять мужчинами – ее женских инстинктов для этого не хватало, а смелость была чисто лобовой. Она могла бы сносить голод, жажду и холод, цепляться за слабую надежду, остаться на тонущем корабле, но у нее не было особой женской смелости, какую мужчины не способны понять, а женщины не могут объяснить, даже проявляя ее со всей яркостью. Мисс Гриби была прекрасным товарищем, но не могла пробудить в мужчине любовь из-за тех самых ограничений, какими гордилась, обладая полумужскими качествами. Ноэль Ламберт хотел видеть в женщине женственность, и леди Агнес в его понимании представляла собой идеал жены. Мисс Гриби всеми возможными способами предлагала на эту роль себя, но Ламберт был к ней абсолютно равнодушен и даже помыслить не мог, что ему придется идти по жизни рядом с ней. Он называл ее «славной девчонкой», а когда мужчина говорит такое о женщине, это значит: она может быть ему хорошим другом или даже платонической подругой, но никогда не станет в его глазах желанной женой. Мисс Гриби не хватало сексуальной привлекательности, что сводило все прочие достоинства к нулю. Странно, что с ее грубым здравым смыслом она не могла понять суть этого недостатка. Так или иначе, ее ясный и математически выверенный ум пасовал перед простой истиной: она не в состоянии дать Ламберту то, в чем он нуждается – женскую нежность, которую так любят сильные мужские натуры. И ее поход в Аббатский лес представлял собой безнадежную затею, хотя она об этом и не подозревала. Ее целью было заполучить Ламберта в мужья. Душа его, по всей видимости, томилась по Агнес Пайн, и мисс Гриби планировала утолить эту тоску. Если он по-рыцарски любил эту даму – в чем мисс Гриби не сомневалась, – то, выйдя замуж за другого, она оказалась потеряна для него навсегда. Ламберт никогда не допустит, чтобы она подверглась унижению, представ перед судом по делу о разводе. И, возможно, с надеждой думала мисс Гриби, его любовь к жене сэра Хьюберта в итоге обернется презрением – ведь истинной любви та предпочла деньги. С другой стороны, вспомнила мисс Гриби, помрачнев, Агнес вышла замуж за миллионера, чтобы спасти семью от разорения. Положение в обществе налагает определенные обязательства, и Ламберт мог одобрить эту жертву, ведь следующим наследником титула Гарвингтонов был он сам. Входя в Аббатский лес, мисс Гриби решила не забегать вперед, а выяснить, что у Ламберта на уме и каковы его чувства к женщине, которую он потерял. Сейчас ему наверняка требовался товарищ, и мисс Гриби была готова им стать, на время забыв о своих романтических чувствах. Лес, принадлежащий Гарвингтону до тех пор, пока он платит проценты по закладной, был не очень большим. В прежние времена он был больше, в нем в изобилии водились дикие животные. В таком изобилии, что настоятели близлежащего монастыря многие сотни лет охотились на них. Но монастырь исчез с лица земли, не осталось даже развалин, и дичь тоже перевелась: лес становился все меньше, а местность вокруг все больше заселялась. Во времена короля Георга некий Ламберт – фамилия лорда Гарвингтона была Ламберт – заполучил остатки монастырского леса, выиграв его в карты у тогдашнего владельца. Теперь этот лес являл собой большое зеленое пятно посреди почти голого графства – Хенгишир известен своим редколесьем. В Аббатском лесу по-прежнему водились кролики и птицы, барсуки, горностаи и тому подобная живность, но оленей, на которых охотились аббаты, и след простыл. Гарвингтон заботился об этом лесе примерно так же, как и об остальных своих владениях, то есть не очень. Сердце кругленького низкорослого лорда было отдано кухне, и он предпочитал есть, а не выполнять обязанности землевладельца. И Аббатский лес стал более или менее общественной собственностью, исключая случаи, когда Гарвингтон проявлял жесткость и изгонял незваных гостей. Но бродяги все равно приходили в лес ночевать, цыгане разбивали таборы на его полянах, а в летнюю пору сюда влекло художников, которые восхищались чащобными красотами и писали картины с вековыми деревьями, тихими прудами и неровными лужайками, усыпанными полевыми цветами всех возможных оттенков. Посетители художественной академии и всевозможных выставок живописи в центре Лондона были хорошо знакомы с Аббатским лесом – без нарисованной в нем картины не обходилась ни одна экспозиция. Мисс Гриби уже бывала в этом лесу и точно знала, где находится хижина, упомянутая леди Гарвингтон. На опушке леса она увидела голубой дымок цыганских костров и услышала неясный гомон цыганских голосов, но, избегая встречи с бродягами, направилась через лес по извилистой тропинке. В конце концов она выбралась на просторную поляну, в центре которой по кругу стояла дюжина или больше грубых монолитов из серого, покрытого мхом и изъеденного непогодой камня. Видимо, это были руины храма друидов, и сюда, глянуть на диковинные реликвии, из краев близких и далеких наведывались археологи. В центре этого круга стояла крытая соломой хижина, будто из сказки: побеленные стены увиты плющом, решетчатые окна, на карнизах горшки с простыми цветами. Забора вокруг уединенного жилища не было: роль стражей выполняли монолиты, а между стенами хижины и гигантскими камнями издавали ароматные запахи густо посаженные английские цветы. Тут были и львиный зев, и душистый перец, бархатцы и душистая гвоздика, а еще тимьян, мята, шалфей и другие лекарственные травы. Все это благоухающее пространство находилось в окружении старых и молодых деревьев, стоявших чуть в стороне от изумрудной красоты нестриженых лужаек. Лучшего места для мечтателя, художника, отшельника или заблудшего принца из сказки и не придумаешь. Казалось, энергичная и грубоватая натура мисс Гриби с шумом – хотя не было произнесено ни слова – разрушила чарующую тишину этого уединенного места. Но незваная гостья была слишком прозаична, уединенная живость этого уникального уголка ее не умиляла. Она пересекла лужайки и, миновав монолиты, подобно захватчику зашагала по узкой дорожке между сияющими клумбами. У крошечной зеленой двери она подняла выцветший дверной молоток и с решительным стуком опустила его. Вскоре дверь открылась резким рывком, будто стоявший за ней был чем-то раздражен, – и на пороге появился очень высокий и стройный, хорошо сложенный молодой человек. На большом пальце одной руки он держал палитру, в другой сжимал пучок кистей, а еще одну кисть держал во рту, что, к счастью гостьи, не позволило ему встретить ее грубостью. Проницательные голубые глаза явно выражали недовольство вторжением, но при виде мисс Гриби это недовольство сменилось подозрением. Ламберту, исходя из прежнего знакомства, гостья в целом очень даже нравилась, но женская интуиция, присущая всем творческим натурам, подсказала ему: эту даму лучше держать на расстоянии вытянутой руки. Она никогда открыто не заявляла о своей любви, но так или иначе намекала на нее взглядом, манерными жестами и чрезмерным к нему вниманием, когда он бывал в Лондоне. Он не мог честно сказать себе, что рад неожиданному визиту. С полминуты они стояли, уставившись друг на друга, и щеки мисс Гриби вспыхнули маковым румянцем при виде предмета своей любви. – Ну что ж, отшельник, – заметила она, когда он ничего не сказал. – Раз гора не захотела прийти к Магомету, пророк пожаловал к горе. – Гора тебя приветствует, – дипломатично произнес Ламберт и отступил в сторону, позволяя ей войти. Затем, приняв грубоватый и непринужденный тон, свойственный в общении мужчинам, какой мисс Гриби предпочитала в общении с друзьями, добавил: – Входи, старушка! Как друг к другу, верно? – В некотором роде, – согласилась мисс Гриби, хотя, чисто по-женски, столь неромантичный прием ей не вполне пришелся по нраву. – Помню, в детстве мы здорово похулиганили вместе, верно? Да, – задумчиво добавила она, следуя за Ламбертом в его студию. – Если между мужчиной и женщиной есть дружба, это как раз про нас. – Пожалуй. Ты всегда была молодцом, Клара. Прекрасно выглядишь – чистый джентльмен. – Ну перестань! – резко прервала его мисс Гриби. – Почему? – Ламберт удивленно поднял брови. – Девочкой ты всегда хотела, чтобы в тебе видели мужские черты, ты то и дело повторяла: жаль, что я не родилась мальчиком. – Но, как оказалось, я все же женщина, – вздохнула посетительница, опускаясь в кресло и оглядываясь по сторонам, – и у меня женские чувства. – Прекрасные чувства, раз побудили тебя навестить меня в глуши, – невозмутимо заметил художник. – Чем же ты занимаешься в глуши? – Рисую, – последовал лаконичный ответ. – Вижу. Натюрморты? – Не совсем. – Он указал на мольберт. – Взгляни и одобри. Мисс Гриби взглянула, но, будучи женщиной, к тому же влюбленной, явно не одобрила. Ее взору предстала только голова, но принадлежавшая прелестной девушке – ее лицо на холсте озаряла тонкая и вызывающая улыбка, словно она осознавала свою необузданную красоту. Иссиня-черные волосы струились прямыми волнами до плеч – бюст был лишь намечен – и там собирались в локоны. Над бровями повязан красно-желтый платок, а свисавшие с него монеты придавали лицу еще более дикарский вид. Нос, губы, глаза, очертания рисунка – все было совершенно, и это лицо казалось подлинным идеалом, полностью соответствующим всем канонам красоты. Но в очаровательном облике цыганки таилось нечто дикое и буйное, наводившее на мысль о странствиях без конца и края, о безграничной свободе дороги. В сердце мисс Гриби вдруг проснулся ревнивый страх, подступил к горлу и лишил дара речи. Но у нее хватило ума сдержать неразумные слова, и она оглядела студию, чтобы взять себя в руки. Комната была маленькой и скудно обставленной: скромное пространство занимали диван, два глубоких кресла и маленький столик. Стены и потолок выкрашены в бледно-зеленый цвет, на полу ковер того же нежного оттенка. Еще здесь находились необходимые материалы для рисования: кисти, мольберт, палитры и тюбики с красками, а возле единственного окна – чуть приподнятая платформа, где могла сидеть или стоять модель. На окне из сплошного стекла не было занавесок, и в комнату струился яркий свет. – Во всех остальных окнах решетчатые рамы, – сказал Ламберт, перехватив взгляд посетительницы. – Я заказал это стекло, когда приехал сюда месяц назад. Сквозь решетки свет толком не проходит, его не хватает, чтобы увидеть истинные оттенки цвета. – Далось тебе это окно! – беспокойно проворчала мисс Гриби, еще не вполне овладев собой. Ламберт рассмеялся и, чуть склонив голову набок – красивую, подумала мисс Гриби, – посмотрел на свою картину. – Далось, пока не привел его в порядок. Но, похоже, моя лачуга тебе не по вкусу? – Ты заслуживаешь лучшего. – Считаешь меня сибаритом, Клара? – Просто не стоит забывать о своем положении. – Думать о нем – радости мало, – возразил Ламберт, уселся на диван и достал трубку. – Ничего, если я закурю? – Ничего, а если у тебя есть приличные сигареты, составлю тебе компанию. Спасибо! – Она ловко поймала серебряный портсигар, который он ей бросил. – Так что насчет твоего положения? – Пятьсот фунтов в год и никакой работы – я вырос, не постигнув ремесла, не приобретя профессии, – неторопливо произнес Ламберт. – И что? – Ты наследник титула и земель. – Земли заложены и перезаложены. Что до титула, – Ламберт пожал плечами, – жена Гарвингтона еще может родить наследника. – Вряд ли. Они женаты десять с лишним лет. Все наверняка достанется тебе. – Все состоит из ничего, – хладнокровно заметил художник. – Что ж, – протянула мисс Гриби, с наслаждением затягиваясь турецкой сигаретой, которая действовала на нее успокаивающе. – Ничто может обернуться кое-чем, когда кредиты по закладным будут погашены. – Кто их погасит? – Сэр Хьюберт Пайн. При упоминании этого имени Ламберт нахмурил брови, как она и ожидала, и принялся старательно набивать трубку, избегая ее жесткого, пытливого взгляда. – Пайн – деловой человек, если он выкупит закладную, то получит собственность в залог. Думаю, Гарвингтон от этого ничего не выиграет. – Ламберт, – решительно обратилась к нему мисс Гриби, решив точно понять, что у него на уме. – Гарвингтон позволил сестре выйти замуж за сэра Хьюберта только потому, что тот богат. Я, конечно, не знаю наверняка, но мне кажется, что он договорился с Пайном с помощью этого брака все уладить. – Вполне возможно, – отрезал художник, поморщившись. – Но хоть ты и старый друг, Клара, не вижу надобности обсуждать дела, которые меня не волнуют. Поговори с Гарвингтоном. – Тебя волнует Агнес. – Ты прямолинейна до неприличия! – воскликнул Ламберт с досадой. – И совершенно неправа. Агнес меня совершенно не волнует. Я любил ее, но раз она решила выйти замуж за Пайна, говорить больше не о чем. – Если бы говорить было больше не о чем, – тонко заметила мисс Гриби, – ты бы не стал хоронить себя здесь. – Почему сразу «хоронить»? Я люблю природу и искусство, но моего дохода не хватает, чтобы позволить себе приличную жизнь в Лондоне. Из армии пришлось уволиться, потому что я слишком беден. Гарвингтон позволил мне поселиться в этой хижине бесплатно, так что я вполне доволен: у меня есть живопись и миссис Трибб, которая ведет хозяйство и готовит. Таких поварих еще поискать, – задумчиво закончил Ламберт. Мисс Гриби покачала рыжей головой. – Ты меня не обманешь. – Зачем оно мне нужно? – спросил мужчина, невольно на американский манер. – Значит, нужно. Ты хочешь показать, что бросить якорь здесь – предел мечтаний. Просто не желаешь признаться, что с радостью поселился бы в поместье Гарвингтона, потому что Агнес… Ламберт сердито вскочил. – При чем тут Агнес? Она жена Пайна, и этим все сказано. Нет смысла мечтать о луне с неба… – Значит, все-таки мечтаешь о луне, – быстро вставила Клара. – Даже у тебя нет права задавать мне такой вопрос, – спокойно и решительно ответил Ламберт. – Давай сменим тему. Мисс Гриби указала на красивое лицо, улыбающееся с мольберта. – Мой совет – меняй, – многозначительно произнесла она. – Похоже, ты явилась, чтобы дать мне хороший совет. – Которому ты не последуешь, – парировала она. – Потому что он мне не нужен. – Мужчина есть мужчина, а женщина есть женщина. – Это неизбежно, как налоги, говорил мистер Баркис, если ты знакома с творчеством покойного Чарльза Диккенса. И что? Мисс Гриби снова указала на картину: – Хороша собой. – Иначе я бы не стал ее писать. – То есть у этого портрета есть оригинал? – Портрета без оригинала не бывает, – язвительно заметил молодой человек. – Если тебе так интересно, отправляйся в цыганский табор на опушке леса, и все увидишь сама. – С недовольным видом он надел панаму. – С каких пор ты решила, что меня нужно нянчить? – Что за чушь ты несешь! – воскликнула мисс Гриби, вскакивая на ноги. – Зачем так прямолинейно, так серьезно? Я просто зашла узнать, как дела у старого приятеля. – Со мной все в порядке, я радуюсь жизни. Тебя это устраивает? – Вполне. Только не влюбись в оригинал твоего портрета. – Опоздала с предупреждением, – сухо сказал Ламберт. – Эту девушку я знаю уже полгода. Я встретил ее в цыганской повозке, когда прогуливался по окрестностям, и предложил нарисовать ее портрет. Она тут неподалеку, со своими, так что можешь увидеть ее, когда захочешь. – Откладывать на потом – гиблое дело, – заявила мисс Гриби, с готовностью принимая предложение. – Идем, дружок. – Когда они вышли из сада на лужайку, она без обиняков спросила: – Как ее зовут? – Халдея. – Что за бред? Это же название племени. – Не отрицаю, подружка. Но Халдея родилась в этом племени, вот ее так и назвали. Это где-то в Месопотамии. Цыгане ведь бродят повсюду. Она очень хорошенькая, а нравом настоящая дьяволица. Только Кара способен держать ее в узде. – Кто такой Кара? – Сербский цыган, играет на скрипке, как ангел. Горбун-карлик, лицо черное, волосатый, как обезьяна, но очень популярен благодаря своей музыке. Он без ума от Халдеи и любит ее со всей страстью. – А она его? – спросила мисс Гриби, как обычно, напрямую. – Нет, – ответил Ламберт, покраснев под своим загаром, и плотно сжал губы. Он выглядел очень представительно, шагая рядом с этой необычайно высокой женщиной. Его лицо, без сомнения, было по-саксонски красивым, а глаза – такие же голубые, как у самой мисс Гриби, только цвет лица гораздо нежнее. Даже слишком нежный для мужчины, считала она, но в душе признавала: его никак нельзя назвать женоподобным – тяжелая челюсть, твердый подбородок, плотно сжатые губы. С первого взгляда Ламберт и правда выглядел весьма благожелательным, и могло сложиться впечатление, что он – натура слабая. Однако опасность всегда превращала его в жесткого противника, и лицо его, когда он был взбудоражен, становилось неприятно свирепым. Он шел с военной выправкой, плечи отведены назад, а голова вздернута, как у изготовившейся к атаке змеи. Стань он военным и попади в суровые обстоятельства, в нем проявились бы лучшие черты: выносливость, умение быстро планировать и наносить удары, железная решимость. Но отсутствие случая и расслабляющее влияние цивилизованного существования делали его человеком, который действует в пределах возможного. Представятся время, место и шанс – и он проявит себя героем, а если нет – останется безобидным, как порох, который не способен воспламениться без искры. Размышляя об этом, мисс Гриби оставила тему Халдеи и ее возможной любви к Ламберту и импульсивно воскликнула: – Почему бы тебе не бросить цивилизацию и не отправиться в дальний путь? – Зачем? – спросил он, ничуть не смутившись и несколько удивленный сменой темы. – Мне и здесь удобно. – Да уж куда удобнее, – с нажимом парировала она. – Праздная жизнь, когда денег хватает только на то, чтобы прожить, а шансов проявить себя мужчиной – никаких. Иди, сражайся, захватывай земли, доказывай, что ты чего-то стоишь. Ламберт снова покраснел, а его глаза заблестели. – Я бы не прочь, будь такая возможность… – Ну конечно, Геркулес и Омфала! – перебила его собеседница. – Что ты имеешь в виду? – Неважно, – парировала мисс Гриби, догадавшись: он прекрасно понимает, что она имеет в виду. Он зарделся, и стало ясно, как его задел этот намек на Агнес Пайн. – Ты бы увез ее, будь ты мужчиной. – Халдею? – спросил Ламберт, сделав вид, что неверно истолковал смысл ее слов. – Если угодно. Только не пытайся утащить ее ночью. Гарвингтон говорит, что пристрелит любого грабителя, который появится в доме с наступлением темноты. – Я понятия не имел, что Гарвингтон имеет какое-то отношение к Халдее. – Я тоже. Думаю, ты меня прекрасно понимаешь. – Возможно, – сказал молодой человек, сердито пожав плечами – с какой стати она позволяет себе вмешиваться в его дела? – Но доводить женщину, которую я уважаю, до суда по бракоразводным делам не собираюсь. – Уважаю? Ты имеешь в виду «люблю»? Ламберт остановился и посмотрел ей прямо в глаза. – Не хочу ссориться с тобой, Клара, мы очень давние друзья. Но предупреждаю – у меня вспыльчивый характер, и ты сейчас делаешь все, чтобы получить этому подтверждение. Так что придержи язык и давай поговорим о чем-то еще. А вот и Халдея. – Следит за тобой, – пробормотала мисс Гриби, увидев, как к ним быстро приближается хрупкая цыганка. – Ха! – фыркнула она с подозрением. – Любезный! – воскликнула Халдея, в танце приближаясь к художнику. – Любезный саришан . Мисс Гриби не понимала по-цыгански, но глаза девушки открывали очевидную истину. Возможно, Ламберт и не любил свою прекрасную модель, но было совершенно ясно – прекрасная модель любила Ламберта. – О баро дювель, атч па лесте! – воскликнула Халдея и захлопала в тонкие ладони. Глава III Неожиданное открытие – Не надо говорить со мной на калонском наречии, Халдея, – сказал Ламберт с улыбкой на красивом, сразу ожившем лице. – Ты же знаешь, я его не понимаю. – Я тоже, – вставила мисс Гриби, как обычно по-мужски. – Что значит «О дьявол баро» и все остальное? – Да пребудет с вами Великий Бог, – быстро перевела Халдея, – и дювел – это не дьявол, как вы, горгио, его называете. – Разница всего в одной букве, – добродушно ответила дама из другого племени. – Покажи нам ваш табор, милая. Дама явилась в обществе Ламберта, да еще и позволила себе говорить с цыганкой оскорбительно и свысока – в той сразу проснулась природная вспыльчивость. Она отступила и по-кошачьи качнулась, будто готовясь к прыжку, при этом ее черные глаза вспыхнули самым неприятным образом. Но мисс Гриби было не испугать испепеляющими взглядами, она просто в голос рассмеялась, обнажив белые зубы. Ее грубоватое веселье и мужеподобная внешность показали Халдее – такой соперницы опасаться не стоит, и сердитое выражение на смуглом лице сменилось вкрадчивой улыбкой. – Авали! Авали! Леди горгио хочет, чтобы ей предсказали судьбу. Мисс Гриби дипломатично кивнула и полезла в карман. – За предсказание дам тебе полкроны. – Не мне, не мне, милая дама. Нашей великой колдунье, матушке Ракушке. – Тогда отведи меня к ней, – ответила мисс Гриби, тем временем оценивая внешний облик Халдеи. Ламберт нарисовал очень правдивый портрет девушки, хотя в чем-то идеализировал ее диковатую красоту. Внешность Халдеи пострадала и огрубела от ветров и дождей, долгих переходов и палящего солнца. Все же она была необыкновенно хороша собой, смуглая, горячая кожа, под которой, казалось, вольно струилась алая кровь. Безупречный овал лица, нос с легкой горбинкой, яркие полные губы, а еще – блестящие черные глаза истинной цыганки с чуть приподнятыми уголками. Черные как смоль волосы плавно ниспадали из-под красного платка на плечи и там, на кончиках, слегка кудрявились и завивались. Фигура ее была великолепна; она покачивалась и поводила бедрами с легкой грацией, напоминавшей зрителю гибкие движения пантеры. В Халдее многое напоминало об опасной красоте хищного зверя – и красоту эту только усиливало живописное платье. Оно было изорвано и залатано всевозможными цветными тканями, заношенными и выгоревшими на солнце почти до белизны. А еще она позвякивала монетами, бусами и всевозможными примитивными безделушками. Руки у нее были идеальной формы, как, бесспорно, и ноги, хотя последние были скрыты тяжелыми ботинками на шнуровке. В целом она являла собой чрезвычайно колоритную фигуру, истинное утешение для ценителя красоты на фоне однообразия нынешней эпохи. – Все же я подозреваю, что она – спящий вулкан, – прошептала мисс Гриби на ухо спутнику, когда они шли за девушкой по табору. – Не такой уж спящий, – так же заговорщицки ответил Ламберт. – Взрывается по малейшему поводу и не без разрушительных последствий. – Ясно, что тебе это известно. Но если играть с вулканическим огнем, можно обжечь не только свои ловкие пальцы. – Фу! Эта девушка всего лишь модель. – Ха! Тоже мне, модель нашлась! Ламберт, по своему обыкновению, пожал плечами и не стал вдаваться в дальнейшие объяснения. Мисс Гриби хочет выдавать свои домыслы за факты – это ее дело. К счастью, ее внимание привлекла яркая жизнь бродяг – все вокруг гудело и суетилось. Племя было довольно многочисленным и, как мисс Гриби узнала позже, состояло из разных кланов – Ли, Лавс, Бакленд, Хирн и другие, – смешавшихся в одно цыганское племя. Среди представителей разных кланов были не только чистокровные цыгане, но и много диддикаев, или полукровок. Возможно, хиреющие цыганские семьи сочли, что для взаимной выгоды лучше объединиться, нежели существовать порознь. Как бы то ни было, в таборе собралось много цыган, слившихся в большое и слегка буйное сообщество, поэтому тревога Гарвингтона была вполне оправданна. Не принимать всерьез вероятность ночной вылазки одного, двух, трех или более поджарых, жилистых, опасных на вид бродяг никак нельзя. Но все же необходимо признать, что в целом в таборе царил закон и порядок. На множестве разноцветных кибиток висела всякая всячина: щетки и метлы, коврики из козьих шкур, оловянная посуда, корзины всех видов и размеров. Лошади, приводившие в движение эти повозки всех цветов радуги, паслись на окраине лагеря, по большей части стреноженные. Среди передвижных домов вперемежку теснились большие и маленькие палатки, жилище настоящих цыган, но стояла такая хорошая осенняя погода, что большинство их обитателей предпочитали спать под луной. Собаки дрались друг с другом из-за костей у костров или спали в самых неожиданных углах, держа один глаз открытым. И везде кувыркались, смеялись и плясали смуглолицые, тонконогие дети, все как один напоминая о Востоке. Мужчины с белозубыми улыбками, готовые подольститься женщины, как молодые и красивые, так и старые ведьмы – все вместе они смотрелись совершенно чужеродно на фоне тихого и уютного английского пейзажа. Было во всем этом что-то доисторическое, все намекало на опасные первобытные страсти, с трудом сдерживаемые, но готовые вырваться наружу при первом удобном случае. – Это мигрирующие арийские кочевники, на новые охотничьи угодья их согнали голод либо избыток населения, – заметила мисс Гриби, ибо даже ее неромантичную натуру взволновала необычная живописность этой сцены. – При виде этих людей и запахах их костров я чувствую себя пещерной женщиной. Есть что-то великолепное в этой необузданной свободе. – Весьма убогое великолепие, – ответил Ламберт, пожимая плечами. – Но я тебя понимаю. Иногда все мы тоскуем по первобытной жизни и рады сменить легкие времена на тяжелые. – Ну, я бы сказала, что цивилизация – не бог весть какой плюс, – возразила его спутница. – Она делает мужчин слабаками. – Уж точно не женщин, – ответил он, искоса взглянув на амазонку. – Согласна. По какой-то причине мужчины катятся под гору, а женщины растут, физически и умственно. Интересно, какое будущее ждет цивилизованные расы? – А вот и матушка Ракушка. Лучше спроси у нее. Троица тем временем добралась до небольшой палатки на краю табора, уютно устроившейся под раскидистым дубом на берегу журчащего ручья. По пути никто не претендовал на их внимание или кошельки: Халдея, подмигнув, дала понять своим цыганским братьям и сестрам, что светская дама идет за советом к королеве их племени. Подобно знаменитому кивку советника Елизаветы Первой лорда Берли, подмигивание Халдеи означало многое. Так или иначе, Ламберт и его спутница обошлись без назойливых нападок и своим чередом прибыли в покои королевы. Королева внутри арабского шатра каркающим голосом напевала что-то цыганское. Халдея, ничего не говоря, просто дважды или трижды быстро щелкнула пальцами. Женщина в шатре, должно быть, обладала удивительно острым слухом – она тут же прервала свои заклинания, то бишь пение, и вышла наружу. – О-о! – воскликнула мисс Гриби и отшатнулась. – Какая неожиданность! Такая реакция была понятной: на фоне живописного табора в целом и Халдеи в частности матушка Ракушка выглядела как невзрачная служка при церкви или вдова из богадельни, знававшая лучшие времена. Видимо, возраста она была почтенного, ибо годы съежили ее и превратили в миниатюрную обезьянку, и можно было подумать, что достаточно легкого порыва ветра – и она взлетит, словно перышко. Смуглое лицо избороздили самые фантастические линии. Все морщинки были на своих местах, а нос упирался в подбородок, как и положено у ведьмы. И только в глазах таилась мощная жизненная сила, все еще бодрившая ее хрупкое тело, – казалось, пронзительный взгляд этих больших и темных глаз проходит сквозь тебя и видит дальние дали. Высохшая наподобие мумии фигура была на диво прямой для ее преклонных лет, а густые волосы едва тронула седина. В приличном черном платье, приличной черной шляпке и черной шерстяной шали пожилая леди выглядела весьма респектабельно. В ней не было ничего от колоритной бродяжки. Понятно, что мисс Гриби ждала чего-то другого и изумилась еще сильнее, когда королева леса заговорила – матушка Ракушка даже не перемежала английскую речь цыганскими словами, как Халдея. – Доброго дня вам, миледи, и вам, сэр, – произнесла матушка Ракушка довольно сильным и резким голосом, какого не ждешь от человека ее лет и скромных габаритов. – Надеюсь, вы в добром здравии, – и она присела в реверансе, как любая деревенская дама, знакомая с этикетом. – О-о! – снова воскликнула мисс Гриби. – Я представляла себе цыганскую королеву совершенно иначе. – Ах, миледи, внешность – это еще не все. Но я чистокровная цыганка, из рода девонширских Стэнли. Меня зовут Джентилла, палатка – это мой дом, а в предсказании судьбы мне нет равных. – Авали, так оно и есть, – с готовностью вставила Халдея. – Джентилла – бори човихани . – Это дитя хочет сказать, что я великая ведьма, миледи, – сказала пожилая дама, снова приседая в реверансе. – Хотя глупо с ее стороны употреблять цыганские слова по отношению к язычникам, им ведь неведом язык, на котором Господь говорил в саду Эдема, как сказано в Писании. – Где же в Библии вы такое нашли? – со смехом спросил Ламберт. – Милый мой джентльмен, таким, как я, не подобает поучать таких, как вы, – сказала матушка Ракушка, ловко выходя из затруднительного положения, – но дорогая леди хочет, чтобы ей предсказали судьбу? – Почему вы не сказали «дуккерин» ? – Мне не нравятся такие неприличные слова, сэр, – благочестиво ответила матушка Ракушка. – Неприличные слова, – пробормотала Халдея, тряхнув черными локонами. – Между прочим, они цыганские, какие ты впитала с молоком матери. Вот язычники и не хотят принять тебя за чистую монету. Будь королевой я… В глазах старухи мелькнул злобный чертенок, ее респектабельный вид вмиг изменился. – Тол е чиб, не то я поджарю твои кости на кострах бонго! – яростно вскричала она на смеси родного языка и английского. – Джа пукенус, шлюха ты трущобная, – она погрозила кулаком, и Халдея с нахальной усмешкой отошла в сторону. – Бенгис тебе в глаз! Бенгис тебе в глаз! Это, моя великодушная леди, – добавила она и повернулась к гостям, вдруг снова приняв личину напускной респектабельности, – означает «в твоем сердце дьявол», и я сказала это, будто ведьма бранит дитя. Скверное дитя. Мисс Гриби громко рассмеялась. – Похоже на правду. – Бедная Халдея, – сказал Ламберт. – Вы слишком строги к ней, матушка. – А ты, милый джентльмен, не слишком строг. С ней только хлопот наживешь, кончится тем, что она заставит Кару всадить тебе нож между ребер. – С какой стати? Я в нее не влюблен. – Дереву плевать на плющ, но плющ любит дерево, – мрачно объявила матушка Ракушка. – Ты добрый и любезный джентльмен, и я не хочу, чтобы эта шлюха глодала твои кости. – Я тоже так думаю, – прошептала мисс Гриби ему на ухо. – Ты играешь с огнем. – Да, моя добрая леди, – сказала матушка Ракушка, уловив шепот – слух у нее был кошачий. – С огнем бонго, а по-нашему, чертогом нечестивых, – и она многозначительно указала вниз. – Вы имеете в виду ад? – спросила мисс Гриби в своей напористой манере. – Мы, цыгане, называем это чертогом нечестивых, – настаивала старуха. – И эта девчонка отправится туда за свои колдовские дела. – Во всяком случае, она очень хороша собой, терять такую модель я не хочу, – сказал Ламберт, дернув плечами. – Оставлю тебя, Клара, узнавай свою судьбу, а я пойду успокою Халдею. Он направился к центру табора, и мисс Гриби шагнула было за ним. Халдея и правда больно хороша собой, да и не глупа – Ламберта опасно оставлять с ней один на один. Джентилла Стэнли заметила, как изменилось выражение сурового лица, как смягчился взгляд суровых глаз, а на щеках выступил румянец. Исходя из этого, она сделала свои выводы и усмехнулась: насколько правдиво она предскажет судьбу этой посетительнице? Чистым надувательством предсказания матушки Ракушки все-таки не были, но, когда ясновидение пасовало, она пыталась заглянуть человеку в душу, и это давало хорошие результаты. – Значит, леди горгио хочет, чтобы ей предсказали судьбу? – спросила она вкрадчивым тоном. – Позолотите ручку матушке Ракушке, и она предскажет ваше будущее без прикрас. – Почему вас называют матушкой Ракушкой? – спросила мисс Гриби, решив пока воздержаться от гадания. – Благословенна твоя мудрость, это все рыбаки из Гримсби. Я много лет бродила по пляжам, делала заговоры, колдовала на хорошую погоду. Я Джентилла Стэнли, а они прозвали меня матушкой Ракушкой. Но судьба, моя язычница гостья… – Не надо ее предсказывать, – резко перебила мисс Гриби. – Я в эту чепуху не верю. – Есть чепуха, а есть правда, – мрачно произнесла старая цыганка. – А кому открыто знание, видят то, что скрыто от других. – Что ж, днем у вас будет возможность подзаработать. Сюда за советом придут несколько глупцов из поместья. Матушка Ракушка кивнула и улыбнулась, показав ряд прекрасно сохранившихся зубов. – Знаю я это поместье, – сказала она, потирая тонкие руки. – И лорда Гарвингтона с его хорошенькой сестрой. – Леди Агнес Пайн? – спросила мисс Гриби. – Откуда вы ее знаете? – Я бывала в этих краях раньше, любезная леди, и она была добра ко мне, когда я хворала. В ту суровую зиму я запросто могла помереть, если бы она, так сказать, не выходила меня. Я бы с радостью повидала ее снова. Дружить с пуро для меня привычно, как и аушти хаббен, по-вашему, мой драгоценный ангел, это значит «повидать старого друга – все равно что вкусно поужинать». Авали! Авали! – она с улыбкой кивнула. – Буду рада ее видеть, хотя и говорю с тобой на цыганском, а вы этой речи не обучены. Похвала в адрес леди Агнес не пришлась мисс Гриби по вкусу, ведь Ламберт любил леди Агнес и, возможно, любит до сих пор. И мисс Гриби относилась к ней ревниво и желала всяческого зла. Но раскрывать свои истинные чувства перед матушкой Ракушкой неразумно – вдруг старая цыганка передаст ее слова леди Агнес? И мисс Гриби сменила тему, указав на белоснежную кошку огромных размеров, грациозно вышедшую из палатки. – Я думала, раз вы ведьма, кошка должна быть черной, – сказала мисс Гриби. Матушка Ракушка ухнула по-совиному и торопливо произнесла какое-то цыганское заклинание, чтобы отвратить зло. – Черный – цвет дьявола, холера его задери! – воскликнула она. – Зачем мне его держать в своем доме? Чтобы творил зло? Это мой белый призрак. – При этих словах она нежно поглаживала кошку. – В мое жилище она приносит только добро. Но я не ем из белой посуды, не пью из белых кружек. Нет! Нет! Это было бы чересчур по-колдовски. Мисс Гриби задумалась. – Я кое-что слышала об этих цыганских суевериях, – неспешно заметила она. – Аво! Аво! Они есть в книге, написанной одним великим цыганом. Его звали Лиланд, цыган Ли, который владел землей язычников. Он добавил эту землю к земле цыган, как ему сказал один из наших людей. Такой приятный господин, добрый, не обремененный деньгами, но ума недюжинного. Много раз он сидел со мной по-приятельски и говорил: «Джентилла, ты бори човихани », а это, моя великодушная леди, на вашем языке значит «великая ведьма». – Халдея так про вас и сказала, – как бы между делом заметила мисс Гриби. – Дитя говорит правду. Подойдите, позолотите ручку, милая леди. Мисс Гриби передала ей полкроны. – Я хочу знать только одно, – сказала она, протягивая ладонь. – Исполнится ли мое желание? Матушка Ракушка пристально посмотрела на руку мисс Гриби, хотя уже решила, что ей скажет. Ее способности, отточенные годами жульничества, подсказали ей: мисс Гриби хочет выйти за Ламберта. Как она посмотрела ему вслед, когда он пошел успокоить Халдею! А Ламберту эта высокая дама явно безразлична, и искусный ум матушки Ракушки сразу предложил верное решение. – Нет, миледи, – сказала она, театральным жестом отбрасывая руку. – Ваше желание никогда не исполнится. Мисс Гриби рассердилась. – Интересно! Не зря я всегда считала, что это гадание – чушь собачья, – и она пошла прочь. – Посмотрим, что вы скажете через полгода! – прокричала старуха ей вслед. – Почему через полгода? – спросила та, остановившись. – Есть такая мрачная присказка, – осклабилась цыганка. – Не шесть месяцев, так семь, только не надейся на то, что тебе не светит, как кошке не слопать сливки. А семь, кстати, – священное число, и заклинание подействует. – Цыганский жаргон, цыганское вранье, – пробормотала мисс Гриби, тряхнув рыжей гривой. – Ни единому слову не верю. Скажите… – Все, уже высказалась, – грубо перебила ее матушка Ракушка, получив свои деньги и больше не считая нужным проявлять вежливость, тем более что посетительница ей не верила. – Один из нашего племени – да, настоящий цыган – собирается к нам в табор в гости. Вот-вот объявится, так что пойду готовить рагу из ежей, говорю тебе на твоем языке язычников, ты же горгио . Так что доброго дня, миледи, – закончила старая карга, снова обретая респектабельный вид. Потом она сделала реверанс – то ли с иронией, то ли всерьез, мисс Гриби не поняла, – и исчезла в палатке, а белая кошка пошла за ней, подобно упомянутому выше привидению. Стало ясно: выведать у матушки Ракушки что-то еще не удастся: столкнувшись с недоверием гостьи, она потеряла к ней интерес. Решив, что с этим эпизодом покончено, мисс Гриби занялась поисками Ламберта. Держа дубинку под мышкой и засунув руки в карманы пиджака, она расхаживала по табору мужской походкой, не удостаивая цыган ни единым ответом на их приветствия. Вскоре она увидела художника – он болтал с Халдеей у начала ведущей к его хижине тропинки. Рядом с ними на траве сидело на корточках какое-то странное существо. Это был маленький горбун, крайне низкорослый, с крупным, темным, меланхоличным лицом, густо заросшим черными волосами. Вельветовые брюки, грубые ботинки – ступни и ладони у него были огромные, – зеленый кафтан и небрежно повязанный вокруг волосатой шеи красный платок. На спутанных волосах, удручающе нечесаных и неопрятных, не было шляпы, и он походил на домового, нелепого, хотя и немного грустного. Но еще больше он походил на обезьяну, или промежуточное звено между ней и людьми, и только глаза казались человеческими. Большие, темные и блестящие, под его спутанными локонами они сверкали драгоценными камнями. Он сидел на лужайке, скрестив ноги, и обнимал скрипку, будто нянчил младенца. Без сомнения, к своему инструменту он был привязан так, как мать привязана к своему ребенку. Мисс Гриби без труда догадалась, что этот странный волосатый карлик – сербский цыган Кара, о котором говорил Ламберт. Она воспользовалась этим знанием, чтобы испортить девушке настроение. – Это ваш муж? – дружелюбно спросила мисс Гриби. Глаза Халдеи вспыхнули, а щеки запунцовели. – Вовсе нет, – презрительно ответила она. – У меня нет своего цыгана. – Так вы не замужем? – Нет, – бросила Халдея и тут же взглянула на Ламберта. – Она ждет прекрасного принца, – сказал молодой человек с улыбкой. – И он вот-вот появится в таборе. – Да, появится Измаил Хирн, – подтвердила цыганка. – Но он не мой ром и никогда им не будет. – Кто же он такой? – не задумываясь, спросил Ламберт. – Один из великих цыган. Мисс Гриби вспомнила, что матушка Ракушка тоже говорила с почтением о каком-то госте. – Что-то вроде короля? – спросила она. Халдея весело рассмеялась. – Да, что-то вроде короля, – согласилась она, потом бесцеремонно повернулась спиной к собеседнице и обратилась к Ламберту: – Я не могу прийти, любезный. Измаил захочет меня видеть. Мне надо подождать. – Досадно, – сказал Ламберт с раздражением. – Представляешь, Клара, мне пришло в голову изобразить эту пару в образе Красавицы и Чудовища или, возможно, Эсмеральды и Квазимодо. Хочу, чтобы они пришли в хижину и сели позировать, но они будут ждать этого проклятого Измаила. – Можем завтра, – быстро вставила Халдея. – Сегодня днем я должна танцевать для Измаила, а Кара будет играть. – Измаила ждет прекрасный прием, – сказала мисс Гриби. Потом, желая поговорить с Халдеей наедине и объяснить ей, что надеяться выйти замуж за Ламберта бессмысленно – если та лелеяла подобные мысли, – добавила: – Думаю, я останусь и увижусь с этим вашим Измаилом. – Тогда я иду к себе в хижину, – ответил Ламберт и неторопливо зашагал по дорожке, усыпанной увядшими листьями. – Когда появишься в поместье? – крикнула мисс Гриби ему вслед. – Никогда! Я очень занят, – бросил он через плечо и исчез в лесу. Вот так уйти – это могло показаться невежливым, но мисс Гриби нравилось, когда с ней обращались как с товарищем, без церемоний. Точнее, нравилось, когда это делали другие мужчины, но не Ламберт. Его она любила, а он вот так взял и ушел, не подумав о ней. Мрачно нахмурившись, она переключила внимание на Халдею. Девушка заметила, что мисс Гриби раздражена, и догадалась о причине ее раздражения. Эта рыжая костлявая дылда влюблена в красавца горгио ! Какая нелепица! И Халдея расхохоталась. Мисс Гриби резко повернулась к ней, но не успела открыть рот, как вокруг послышались громкие приветствия. – Саришан, друг! Саришан, ба! – закричали голоса, и Халдея вздрогнула. – Измаил! – воскликнула она и побежала к табору. Кара неторопливо последовал за ней. Желая поскорее увидеть великого цыгана, чье прибытие вызвало такой переполох, мисс Гриби смешалась с толпой возбужденных бродяг. Они окружили вороного коня, на котором восседал стройный смуглолицый мужчина истинно цыганской породы. Мисс Гриби уставилась на него и заморгала, словно не могла поверить своим глазам, а мужчина махал рукой и отвечал на многочисленные приветствия на цыганском языке. Наконец, он увидел ее, стоявшую чуть в стороне от толпы, – и вздрогнул. И тут она поняла, что не ошиблась. – Сэр Хьюберт Пайн, – произнесла мисс Гриби, не отрывая от него взгляда. – Сэр Хьюберт Пайн! Глава IV Секреты Все накинулись на новоприбывшего с приветствиями, и, видимо, мисс Гриби никто не услышал. Но человек на лошади перехватил ее удивленный взгляд и заметил, что ее губы шевелятся. В мгновение ока он соскочил с лошади и стал проталкиваться к ней сквозь толпу. – Сэр Хьюберт, – начала мисс Гриби, но ее тут же прервали. – Не выдавайте меня, – перебил Пайн, которого здесь знали как Измаила Хирна. – Сейчас я тут разберусь, тогда сможем поговорить наедине. – Хорошо, – кивнула дама и скрестила за спиной руки с дубинкой. Она была так удивлена, увидев миллионера в лесу, что едва не лишилась дара речи. Довольный ее понятливостью, Пайн повернулся к своим друзьям и долго бегло говорил на цыганском. Он сообщил им, что у него есть кое-какие дела с язычницей, пришедшей в табор для встречи с ним, и он на полчаса их оставит. Видимо, он был здесь крайне популярен, потому что мисс Гриби ощутила на себе мрачные взгляды – цыгане лишились его общества. Но Пайн не стал обращать внимания на это недовольство. Закончив речь, он снова пробился к даме, которая, на беду для него, знала, что на самом деле он – миллионер. Быстрым шепотом он предложил мисс Гриби следовать за ним и двинулся в глубь леса. Очевидно, он знал лес очень хорошо и представлял, где можно уединиться для беседы с глазу на глаз. Обогнув центральную поляну, где стояла хижина Ламберта, он привел спутницу в уединенную лощину, подальше от лагеря его собратьев. Тут он сел на покрытый мхом камень и вперил черные глаза в мисс Гриби. – Что вы здесь делаете? – властным тоном спросил он. – Этот вопрос я собиралась задать вам, – дружелюбно ответила мисс Гриби. Она могла позволить себе быть любезной, потому что чувствовала себя хозяйкой положения. Пайн, видимо, понял это и нахмурился. – Вы, должно быть, давно догадались, что я цыган, – раздраженно бросил он. – На самом деле ни я, да и, скорее всего, никто другой этого не знал. Я думала, что в ваших жилах течет негритянская кровь, слышала от кого-то, что вы родом из Вест-Индии. И что с того, что вы цыган? В этом нет ничего постыдного. – Конечно нет, – согласился миллионер. Подавшись вперед и сцепив руки, он опустил взгляд к земле. – Я горжусь тем, что в моих жилах течет благородная цыганская кровь. Но я предпочитаю вест-индскую легенду – не хочу, чтобы кто-то из моих цивилизованных друзей знал, что я Измаил Хирн, родившийся и выросший в палатке. – Ну, это естественно, Пайн. Что бы сказал Гарвингтон? – Будь он проклят, этот Гарвингтон! – Будь проклята вся эта семья, – холодно парировала мисс Гриби. Пайн свирепо посмотрел на нее. – За исключением моей жены. – Естественно. Вы – примерный семьянин. – Возможно, – смиренно сказал Пайн. – Рядом с Агнес я превращаюсь в глупца. С этими словами мисс Гриби была полностью согласна, но не сочла нужным подтверждать очевидное. Она села, достала из кармана портсигар Ламберта, случайно оставшийся у нее, и собралась закурить. Они были совершенно одни в этой сказочной долине, окружавшие их деревья поражали великолепием ярких осенних красок. Легкий ветерок, пронесшийся по лесу, осыпал голову женщины хрустящими листьями тиса, и мисс Гриби напоминала Данаю под золотым дождем. Пайн уставился в землю и сильно закашлялся. Мисс Гриби был знаком этот кашель, ее друг-медик несколько раз говорил ей, что сэр Хьюберт страдает тяжелой формой чахотки. Вид у него и правда был болезненный, видимо, жить ему оставалось недолго. А если он умрет, леди Агнес, унаследовав его состояние, станет еще более выгодной партией. И мисс Гриби, догадываясь, чьей женой она станет, прокляла про себя его нездоровье. Но она ничем не выдала своего волнения, твердой рукой зажгла сигарету и спокойно закурила. Она всегда гордилась своей выдержкой. Миллионер был высок и худощав, с жилистой фигурой и овальным лицом оливкового цвета. Чисто выбритый, с орлиным носом, тонкими губами и блестящими черными глазами, напоминавшими глаза Кары, он походил на родовитого индийского принца. Узкие ступни и тонкие загорелые руки намекали на восточную цыганскую кровь, и было в нем что-то от дикого скитальца, чего мисс Гриби не замечала, встречаясь с ним в Лондоне. – Наверное, дело в одежде, – сказала она вслух, критически глядя на Пайна. – Вы о чем, мисс Гриби? – спросил он, тревожно взглянув на нее, и снова зашелся в чахоточном кашле. – Тот случай, когда ряса делает монахом, – спокойно ответила она. – Вельветовые бриджи и бархатная куртка, цветная рубаха и желтый платок на шее – этот наряд вам больше к лицу, чем сюртуки и фраки, в каких я вас видела. В той одежде в вас действительно есть что-то от негра. А сейчас с первого взгляда ясно – цыган. – Просто вы услышали, что меня зовут Измаил, увидели меня среди своих, – сказал он с усталой улыбкой. – Не говорите Агнес. – Мне это ни к чему. Выдаете себя за цыгана – это ваше дело. – Я выдаю себя за сэра Хьюберта Пайна, – возразил миллионер, соскользнул с камня и растянулся во весь рост на траве. – На самом деле я один из тех, кто живет в этом таборе. – Они знают ваше имя среди язычников? Пайн рассмеялся. – Вы подхватываете цыганский жаргон, мисс Гриби. Нет, все здесь принимают меня за того, кто я есть, за Измаила Хирна, а мои друзья в цивилизованном мире думают, что я сэр Хьюберт Пайн, миллионер с примесью негритянской крови. – Как вышло, что у вас раздвоение личности и вы живете двойной жизнью? – Ну, это легко объяснить, и раз уж вы меня разоблачили, я все вам объясню – вам будет легче сохранить мою тайну, по крайней мере, от моей жены, ведь она придет в ужас, если узнает, что вышла замуж за цыгана. Обещаете молчать? – Конечно. Ничего не скажу. Но, возможно, брак с цыганом ей покажется предпочтительней брака с негром. – Спасибо за добрые слова, – саркастически заметил Пайн. – Но я не могу позволить себе ссориться с вами. Вы богаты, и я даже не могу купить ваше молчание, остается полагаться на вашу честь. – Ее у меня в достатке, – с готовностью заверила его мисс Гриби. – Когда вам это выгодно, – усомнился он. – В данном случае – выгодно. – Почему? – Отвечу, когда выслушаю ваш рассказ. – На самом деле рассказывать особо нечего. Я родился и вырос в скитаниях и, поняв, что трачу жизнь впустую, покинул свой народ и вступил в мир цивилизации. В Лондоне я устроился клерком и, будучи человеком с головой, вскоре заработал деньги. Я познакомился с изобретателем дешевых игрушек и увидел в них возможность разбогатеть. Сорвать большой куш не получилось, но я скопил достаточно денег и стал играть на бирже. На буме в Южной Африке заработал тысячу. Другие спекуляции позволили мне эту тысячу превратить в миллион, и теперь у меня больше двух миллионов, заработанных честным путем. – Честным? – многозначительно переспросила мисс Гриби. – Уверяю вас, честным. Мы, цыгане, умнее вас, язычников, и умеем делать деньги не хуже, чем евреи. Не будь мой народ так привязан к бродячей жизни, он бы заметно преуспел на мировых финансовых рынках. Но, за исключением меня, мы оставляем эти дела евреям. А я влез в мир денег и был вознагражден – быстро скопил целое состояние. У меня есть земля, дома, отличные инвестиции и титул, – саркастически добавил он, – каким меня наградило благодарное правительство за то, что я правильно распорядился своими деньгами. – Титул вы купили, помогая политической партии, в которую вступили. – Мисс Гриби пожала плечами. – Об этом ходили слухи. – Ходили. Но мне на эти слухи плевать. Короче, вот вам мой рассказ. – Это не все. Вы сейчас должны быть в Париже, а… – А вы видите меня здесь, – перебил Пайн, чуть улыбаясь. – Видите ли, я цыган и не всегда могу выносить жизнь под крышей, какую ведете вы, язычники. И сердце часто рвется в дорогу. Мало этого, поскольку врач говорит, что у меня туберкулез, мне надо как можно чаще бывать на свежем воздухе, так что я, как говорится, одним выстрелом убиваю двух зайцев. Цыганская жажда странствий идет мне на пользу, я поправляю здоровье и ублажаю свою ностальгию по палатке и дикой природе. Понимаете, вы… Тут он зашелся в приступе кашля. – Непохоже, что цыганская жизнь идет вам на пользу, – сказала мисс Гриби, окинув его быстрым взглядом – ведь от его благополучия зависели ее планы. – Вид у вас довольно изможденный, Пайн. А если вы умрете, ваша жена станет свободна и… Пайн выпрямился, отнял ото рта платок, испачканный кровью. Его глаза заблестели, обнажились белые зубы. – Станет свободна – и? – злобно спросил он, и дьявол, который раньше сверкнул в глазах матушки Ракушки, теперь ясно заблестел в его глазах. Мисс Гриби ничуть не тронули его очевидное огорчение и нескрываемый гнев, и ответила она уклончиво: – Вы же знаете, что перед вашей женитьбой она была почти помолвлена со своим кузеном, – многозначительно намекнула она. – Знаю, черт бы его подрал, – простонал Пайн, перекатился на спину и яростно вцепился в траву. – Но сейчас он не в поместье? – Нет. – Агнес ничего о нем не говорила? – Нет. Пайн глубоко вздохнул и, довольно кивнув, медленно поднялся на ноги. – Я рад. Агнес порядочная женщина и никогда не станет его как-то поощрять. Что мое, то мое, она это знает. Я ей доверяю. – Правда? Зачем тогда отправили в поместье своего секретаря? – Сильвера? – Пайн неловко рассмеялся и пнул пучок мха. – Я просил его присматривать за ней, хотя на самом деле повода для этого нет. Он многим мне обязан, ведь я вытащил его из грязи. Если бы Ламберт беспокоил мою жену, Сильвер дал бы мне знать, и тогда… – И тогда? – поспешно подхватила мисс Гриби. Мужчина сжал кулаки, лицо его исказилось, а не укрощенная цивилизацией кровь выплеснулась наружу. – Я бы свернул ему шею, размозжил ему череп, я бы… я бы… даже не спрашивайте, что бы я сделал. – На вашем месте я бы держала себя в руках, – предупредила мисс Гриби, встревожившись, что вызвала такую бурю. Не хватало только, чтобы ее любимый мужчина схлестнулся с этим припудренным цивилизацией дикарем. Ведь Ламберт совсем рядом, в двух шагах от ревнивого мужа. – Держите себя в руках, – повторила она. – Посоветуете что-то еще? – спросил разгневанный Пайн. – Да. Уходите отсюда, если не хотите, чтобы ваша жена узнала тайну вашего рождения. Леди Гарвингтон, миссис Белгроув и другие гости придут в табор, чтобы им погадали. Вас наверняка заметят. – Буду держаться от них подальше, – угрюмо и с подозрением сказал Пайн. – Ваши друзья-цыгане могут раскрыть вашу тайну. – Никто из них не знает, что это тайна. Для них я Измаил Хирн и никто другой. Но долго я здесь не задержусь. – Странно, что вы вообще здесь объявились, когда ваша жена гостит у своего брата. – Сама смелость моего появления и есть лучшая защита, – едко заметил Пайн. – Я знаю, что делаю. Что до Ламберта, если думает жениться на моей жене после моей смерти, он ошибается. – Надеюсь, вы не умрете, мне вы нужны живым! – Зачем я вам? – резко спросил Пайн. – Я люблю Ламберта и хочу выйти за него замуж. – Выходите за него, – хрипло сказал миллионер, – и я дам вам тысячи фунтов. О-о! Совсем забыл – у вас большой доход. Но выходите за него, выходите, мисс Гриби. Я помогу всем, чем смогу. – Обойдусь без посторонней помощи, – холодно ответила она. – Одна просьба: воздержитесь от драк с Ламбертом. – Что? – На лицо Пайна снова набежали тучи. – Он в поместье? Вы сказали… – Я знаю, что я сказала. В поместье его нет, но он остановился в хижине в двух шагах отсюда. Пайн тяжело вздохнул и снова зашелся в приступе кашля. – Чем он занимается? – Пишет картины. – Около поместья не появлялся? – Нет. Мало того, сегодня он сказал мне, что подходить к нему не собирается. Не думаю, что вам стоит бояться, Пайн. Ламберт – человек чести, надеюсь, он станет моим мужем. – Он никогда не станет мужем моей жены, – процедил миллионер сквозь зубы и сильно нахмурился. – Я знаю, что дожить до семидесяти мне не светит. Ваша адская тепличная цивилизация меня убивает. Но если Ламберт надумает жениться на моей вдове, это будет вопреки желанию Гарвингтона, и Агнес станет нищей. – Что именно вы имеете в виду? Мисс Гриби отшвырнула окурок и поднялась на ноги. Пайн вытер пот со лба и тяжело вздохнул. – Я имею в виду, что Агнес получит мои деньги только при одном условии: она не выйдет замуж за Ламберта. За любого другого – пожалуйста. Но не за своего кузена. – Потому что она любит его? – Да, и потому что он любит ее, черт его дери. – Нет, не любит, – позволила себе ловкую ложь мисс Гриби, от души желая, чтобы она оказалась правдой. – Он любит меня, и я намерена выйти за него замуж. Теперь вам ясно, что я имела в виду, говоря о чести, которая не позволит мне раскрыть вашу тайну. Моя честь – это Ламберт. – О-о, тогда я верю в вашу честь, – цинично усмехнулся Пайн. – В данном случае вами движет чистый эгоизм, стало быть, хранить молчание – в ваших интересах. Узнай Агнес, что я настоящий цыганский бродяга, она может сбежать с Ламбертом, но раз вы хотите заполучить его в мужья, вам придется держать язык за зубами. И на том спасибо, мисс Гриби. – Говорю вам, что Ламберт любит меня, – упрямо воскликнула та, пытаясь убедить себя в правдивости этих слов. – И не важно, оставите вы деньги жене или кому-то еще. – Я думаю иначе, – возразил он. – Но подстраховаться не мешает. Если моя вдова выйдет замуж за Ламберта, она потеряет мои миллионы, и они достанутся… – Он резко оборвал себя. – Неважно, кому они достанутся. Это человек, который вам ни в малейшей степени не интересен. Мисс Гриби воткнула свою дубинку в рыхлую почву и задумалась. – Если Ламберт все еще любит Агнес, во что я не верю, – заметила она после паузы, – он женится на ней, даже если у нее не будет и шиллинга. И ваш запрет, исключающий его из списка ее вторых мужей, – это пустая затея, Пайн. – Я также сказал, – быстро добавил он, – что против этого брака будет Гарвингтон. – Почему? – Догадаться не трудно. Гарвингтон позволил мне жениться на его сестре по одной причине: я состоятельный человек. По сути, я купил ее, оказав ему помощь, а она отдалась мне без любви, чтобы спасти имя семьи от позора. Агнес хорошая женщина, у нее ярко выражено чувство долга. Брак с нищим кузеном практически вычеркнул бы семью Ламберт из общества, от нее остался бы разве что титул. Поэтому она вышла за меня, и я чувствовал себя мерзавцем, принимая эту жертву. Но я пошел на этот шаг – был сильно в нее влюблен. Я и сейчас ее люблю, и остаюсь мерзавцем, потому что меня душит ревность к этому кузену. Она никогда не выйдет за него – Гарвингтон сыграет на сильном желании сестры спасти семью еще раз и не позволит ей проявить глупость и потерять деньги. Примерно два миллиона, – цинично закончил Пайн. – Не слишком ли дорого за второго мужа? – Агнес знает об этих условиях? – Нет. И я не собираюсь ей сообщать. И вас прошу не болтать языком. Мисс Гриби натянула толстые перчатки и кивнула. – Я же сказала, что некоторое представление о чести у меня есть. Вы дадите Ламберту знать, что вы где-то поблизости? – Нет. Какая в этом нужда? Я задержусь здесь ненадолго, мне надо встретиться с одним человеком. Сильвер присмотрит за Агнес и придет в табор – рассказать о своих наблюдениях. – Значит, Сильвер знает, что вы Измаил Хирн? – Да. Он знает все мои секреты, и я полностью ему доверяю, потому что он всем обязан мне. Мисс Гриби презрительно рассмеялась. – Мужчина в вашем возрасте, с вашим опытом верит в чувство благодарности? Ну, это не мое дело. Можете не сомневаться, что для достижения своих целей я буду держать язык за зубами и не позволю Ламберту добиваться вашей жены. Нет, он-то ее не любит, – поспешно добавила она, когда Пайн снова нахмурил брови. – Но она любит его и может применить свои чары… – Не смейте говорить о чарах, когда речь идет о моей жене, – грубо прервал ее Пайн. – Она не кокетка, и я ей доверяю… – Пока она под присмотром Сильвера, – презрительно закончила мисс Гриби. – Какая рыцарская самоуверенность! Что ж, мне пора. Что-нибудь хотите передать вашей… – Нет! Нет! Нет! – снова перебил ее Пайн. – Она не должна знать, что я здесь, кто я на самом деле и как меня зовут. Вы мне обещали и сдержите слово. В этом я не сомневаюсь – на карту поставлены ваши интересы. – Вот, наконец слова разума. Жаль, что вам его не хватает, когда вы говорите о Сильвере – доверяете ему, потому что вы его облагодетельствовали. Всего доброго, наивный человек. Еще увидимся… – В Лондоне, где я – Хьюберт Пайн, – отрывисто бросил миллионер, и мисс Гриби, добродушно пожав плечами, зашагала прочь, размахивая палкой и весело насвистывая. Она была очень довольна полученными сведениями – они, вполне вероятно, окажутся полезными, попытайся Ламберт все-таки добиться недостижимого. Мисс Гриби усыпила подозрения Пайна относительно любви молодого человека к Агнес, но в глубине души понимала – ее слова лишь жалкая ложь. И, по дороге в поместье, она размышляла: как бы распорядиться полученными тайными сведениями и превратить эту ложь в приемлемую правду. Когда она ушла, Пайн снова опустился на камень и зашелся неистовым кашлем. Горло и легкие болели, а лоб взмок от пота. Упершись локтями в колени и закрыв лицо руками, он сидел, с несчастным видом размышляя о своих горестях. Ему осталось лишь несколько лет, лучшие врачи Европы и Англии от него отказались, а когда он отправится в мир иной, вполне возможно, что Агнес выйдет замуж за его соперника. Вроде бы он принял меры, чтобы такого не произошло, но кто знает, вдруг любовь к Ламберту заставит ее отказаться от миллионов? – Одна надежда на Гарвингтона, что сумеет пробудить в ней семейную гордость, – уныло простонал Пайн. – Ради этого она принесла себя в жертву, пойдет ли она на такое еще раз? Кто знает? Он не мог найти ответа на этот вопрос – ни один мужчина не скажет наверняка, как поступит женщина, если затронуты ее самые глубокие чувства. Кто-то тронул Пайна за плечо, и он вскочил на ноги с настороженностью дикого животного, учуявшего опасность. Рядом с ним стояла Халдея, и, блестя глазами, безо всяких предисловий, не ходя вокруг да около, она перешла к делу. – Я слышала каждое слово, – с торжеством заявила она. – Так что я знаю, кто ты такой, брат. – Зачем ты пришла сюда? – резко спросил Пайн и нахмурился. – Хотела услышать, брат, что общего у цыгана с леди- горгио . И что же я услышала? Ты живешь в домах язычников, носишь имя язычника, обманываешь, как язычник, и женат на язычнице. Говоря по-цыгански, брат, это нехорошо. – Это мой выбор, сестра, – спокойно ответил Пайн, видя, что Халдея его раскрыла и спорить с ней бесполезно. – То, чем я занимаюсь, приносит благо нашему народу. Халдея рассмеялась и сдула с пальцев перышко, мимоходом подобранное в зарослях, из-за которых она подслушивала. – Мне до твоих занятий, как до него, – сказала она, указывая на медленно летевшее к земле перышко. – Меня волнует моя судьба и моя любовь, брат. – Что? Пайн приподнял брови. – Мое сердце отдано горгио, – твердо произнесла Халдея. – Цыганская любовь, брат. Как думаешь, Ламберт – хорошее имя? – Это имя дьявола, сестра! – вскричал Пайн. – Этого дьявола я и люблю. Для меня он сладкий, а для тебя кислый. Скажу тебе по-цыгански, брат, – хочу, чтобы он был мой ром из язычников, как у тебя есть роми из горгио . – А как же Кара? – спросил Пайн, и в глазах его вспыхнула искра – идея таким путем избавиться от Ламберта пришлась ему по душе. Девушка была красива, и с присущим ей умом она вполне может добиться своего, тогда между Агнес и ее кузеном сразу возникнет барьер – она никогда не простит Ламберту, что он предпочел ей цыганку. – Кара играет на скрипке, но не на струнах моего сердца, – холодно произнесла Халдея и лукаво посмотрела на Пайна. – Лучше помоги мне, брат, если не хочешь, чтобы твоя горгио роми упорхнула вместе с этим красавцем. Кровь прилила к смуглым щекам Пайна. – Что ты болтаешь? – Говорю тебе, брат, – моего красавца не трожь. Нож спрячь подальше. – Зачем мне нож? Если он подарит тебе обручальное кольцо, никакой нож не нужен. – Хорошо, брат, – спокойно сказала Халдея. – Мой красавец пока меня не любит, но полюбит, когда я избавлю его от чар язычницы. Пока они его держат, держат. – Где держат? – спросил Пайн хриплым от страсти голосом. – В доме горгио, брата твоей роми . Он, как филин, отправляется в сумерки караулить гнездо. – Филин, – свирепо пробормотал Пайн. – Скорее, кукушка. Докажи мне это, сестра, и я помогу тебе обрести любовь, о которой мечтаешь. – Вот и поладили, брат. Только, – она протянула ему ладонь, – чур без ножа. Пайн пожал ей руку. – Поладили, сестра. Твое обручальное кольцо будет куда надежнее ножа. А теперь говори! И Халдея жарким шепотом рассказала ему все. Глава V Женщина и мужчина Совершенно не подозревая о том, что судьба, эта неутомимая прядильщица, вплетает зловещие красные нити ненависти и любви в паутину его жизни, Ламберт продолжал спокойно жить в своем лесном убежище. Его роман потерпел неудачу, и, лишившись общества Агнес, он утратил интерес к жизни, почти возненавидел все человечество и принял образ отшельника. Мир, в котором растут розы, превратился в песчаную пустыню, и, лишенный единственного дара судьбы, способного наполнить его жизнь счастьем, безутешный влюбленный презрел свет и предпочел ему одиночество. Кто-то ищет умиротворения в религии, Ламберт же надеялся утолить сердечную боль на лоне природы. Ее величеству природе подвластно многое, но далеко не все, и молодой человек пребывал в состоянии тревожной усталости. Отчасти его выручал напряженный труд, но бывали времена, когда руки и мозг пасовали от усталости, лишали его возможности писать, и он погружался во мрак. С одной стороны, он винил Агнес за то, что она вышла замуж из-за денег. С другой стороны – как можно было ее винить? Ведь деньги были необходимы, чтобы удержать на плаву древний род, к которому принадлежал Ламберт. Обычному человеку этого не понять, в таком браке он увидел бы только корысть и жадное стремление насытить плоть. Но Ламберт, последний из длинной череды знатных предков, считал: он и его кузина в долгу перед теми, кто в прошлом создавал этот род. В итоге гордость подсказывала ему, что Агнес поступила правильно, выйдя за Пайна. В то же время его любовь кричала в голос: жертва чрезмерна и тяжела для обоих. Да, он Ламберт, но он еще и человек, и два чувства – любовь и гордость – яростно боролись друг с другом. С тех пор, как жертву, добровольную жертву идолу семейной гордости, возложили на алтарь, прошло три года, но эта борьба продолжалась. Жить в таком напряжении было невыносимо, и Ламберт предпочел удалиться от общества, чтобы как можно реже видеть любимую. Они встречались, разговаривали, смотрели друг на друга как ни в чем не бывало, но обоим стало легче, когда обстоятельства их разлучили. Нервы не выдерживали. До Пайна долетела молва о том, что до женитьбы его супруга была фактически помолвлена со своим двоюродным братом, и при сложившихся обстоятельствах он ревниво наблюдал за их случайными встречами. Ни Агнес, ни Ламберту он не сказал ни слова, потому что для этого не было повода – этих двоих не в чем было упрекнуть, но глаза красноречиво говорили о его ревности. Пайн взял жену в поездку по Америке, а когда привез ее обратно в Лондон, Ламберт, прекрасно понимая причину их отъезда, в свою очередь уехал охотиться в Африку. На болотах Конго он подцепил малярию и был вынужден вернуться в Англию – тогда он и попросил Гарвингтона отдать ему хижину в Аббатском лесу. Полгода он сидел здесь взаперти, изредка выезжая в Лондон или раз в неделю совершая пешую прогулку, изо всех сил стараясь изгнать из сердца образ Агнес. Она наверняка стремилась к тому же, потому что ни разу ему не написала. И вот теперь эти двое, на чью долю выпали такие испытания, находились в непосредственной близости друг от друга, и могло случиться самое странное, оставалось надеяться лишь на их честь. Учитывая, что хижина находилась недалеко от фамильного поместья и что Агнес рано или поздно приедет погостить к брату и невестке, Ламберт мог полагать, что их встреча естественным образом случится. Возможно, он так и полагал, и злые языки утверждали: он снял хижину именно с этой целью. Но пока что он не искал общества жены Пайна. Даже не стал обедать в поместье и не присоединился к охотникам, хотя Гарвингтон, в своей наивной слепоте, звал его на охоту. При свете дня художник усердно писал, а с наступлением темноты бродил по тропкам, дорогам и полям, почти неосознанно блуждая возле парка поместья хотя бы для того, чтобы увидеть в лунном свете и сумерках шкатулку, в которой хранилась утраченная им драгоценность. Это было глупо, и Ламберт это признавал, но мысленно добавлял: он человек, а не ангел, грешник, а не святой, всему есть предел и так далее и тому подобное. Он приводил невероятные доводы, стараясь успокоить свою тревожную совесть, не одобрявшую этого опасного флирта. Визит мисс Гриби определенно пробудил в нем чувство опасности, ведь если она заговорит – а она заговорит, – другие последуют ее примеру. Ламберт спросил себя, что лучше: приехать в поместье и вести себя как мужчина, обуздавший свою страсть, или покинуть хижину и отправиться в Лондон. Пытаясь принять верное решение, он лихорадочно писал, и три дня после визита мисс Гриби, пришедшей мутить воду, почти не выходил из студии. Халдея, как обычно, навестила его, чтобы позировать, и привела Кару в его зеленом кафтане, с любимой скрипкой, донельзя растрепанного. Девушка болтала, Кара играл, а Ламберт рисовал, и все трое делали вид, что очень счастливы и беззаботны. В действительности художник был до крайности несчастен, потому что его вторая половина была замужем за другим, а Халдея без любовных взглядов и ласки была ужасно недовольна. Что до Кары, он уже давно любил Халдею, державшую его на коротком поводке, и не мог не видеть, что она обожает художника из язычников, и осознание этого разбивало ему сердце. Но он не без довольства отметил, что с цыганской сиреной Ламберт не желал иметь ничего общего и ей не покорить его нежнейшими из песен. Каждый из этой троицы был несчастлив по-своему. Цыганская пара обычно приходила позировать утром, когда освещение для художественных целей было наиболее благоприятным, но в час дня они всегда уходили, и вторая половина дня была в полном распоряжении Ламберта. Халдея охотно задержалась бы, чтобы очаровать мужчину, которого любила, и подчинить его себе. Но он никогда не выказывал ей никакого поощрения, и сблизиться не получалось. Тем не менее она часто бродила по лесу рядом с хижиной, и, выходя прогуляться, обычно под вечер, когда рисовать было темно, Ламберт обязательно натыкался на девушку. Но у него не было ни малейшего желания заниматься с ней любовными утехами, а о ее пылкой влюбленности он не имел понятия, поэтому ему в голову не приходило: их встречи отнюдь не случайны. Поскольку Халдея порхала вокруг хижины, как мотылек вокруг свечи, она видела всех, кто входил и выходил из лесного домика. Во второй половине третьего дня после прибытия Пайна в лагерь в образе Измаила Хирна цыганка увидела: через лес идет леди Агнес. Халдея сразу узнала ее: не раз видела, как та несколько месяцев назад приходила навестить матушку Ракушку. С присущей ей хитростью девушка нырнула в подлесок и затаилась там, чтобы шпионить за язычницей, которую считала соперницей. Халдея сразу догадалась, что леди Агнес направляется в хижину, и, раз во второй половине дня Ламберт обычно бывает один, они будут беседовать наедине. Девушка быстро решила: надо подслушать, тогда она точно узнает, что между ними происходит. Возможно, услышит что-то такое, что будет интересно Пайну – теперь Халдея про себя звала его так. Составив столь бессовестный замысел, она из-за можжевелового куста стала ревниво следить за ничего не подозревающей леди. Увиденное не слишком ее обрадовало – леди Агнес была очень красива, и мечтать об обретении душевного покоя ее неведомой сопернице не приходилось. На самом деле жена сэра Хьюберта не могла похвастать изысканной красотой, какую в ней видела Халдея, но ее светлая кожа и каштановые волосы вступали в такое противоречие со смуглым лицом и иссиня-черными локонами цыганки, что по сравнению с темноволосой дикаркой Агнес и правда казалась светлым ангелом. Высокая и стройная, молодая женщина двигалась с большим достоинством и самообладанием, что само по себе оскорбляло неуравновешенную Халдею. Она мысленно пыталась принизить соперницу, думая, какая та никчемная особа, но твердый и решительный взгляд карих глаз леди шел вразрез с подобной точкой зрения. В леди Агнес чувствовалась порода и уверенность в себе, чего Халдее при всей ее красоте недоставало. Эта холодная и величественная богиня прошествовала мимо, и цыганка в ярости упала в траву. Ей никогда не стать такой, какой была ее соперница, ведь та, похоже, олицетворяла в глазах Ламберта саму женственность. Когда она снова выглянула из-за кустов, леди Агнес уже исчезла. Но Халдее не было нужды спрашивать свое ревнивое сердце, куда ушла леди. С ловкостью краснокожего цыганка скрытно прокралась следом и увидела: Агнес вошла в хижину. На мгновение у нее мелькнула мысль сбегать в табор и привести Пайна, но она тут же передумала – что, если в приступе гнева Пайн просто убьет Ламберта? И Халдея, сдержав первый порыв, постаралась подкрасться ближе и подслушать разговор, не предназначенный для ее ушей. Итак, Агнес вошла в хижину. Дверь ей открыла миссис Трибб, маленькая сухонькая женщина с розовым, как зимнее яблоко, лицом и постоянной улыбкой, выражавшей довольство собой и своим узким мирком. В него входили хижина в лесу и близлежащие деревни, куда она изредка наведывалась за продуктами. Иногда посещала и поместье – выросшая на землях Гарвингтона, миссис Трибб знала всех слуг в большом доме. Ее муж, егерь, скончался, и, не желая покидать хорошо знакомые края, она с радостью приняла предложение лорда Гарвингтона присматривать за хижиной. В итоге Ламберт обзавелся чрезвычайно аккуратной экономкой и чудесной поварихой. Вдова превосходно готовила, и Гарвингтон часто предлагал ей перебраться в поместье. Но пока Ламберту удавалось держать эту маленькую женщину при себе. Миссис Трибб обожала его, поскольку знала с детства, и никоим образом не хотела расставаться с ним. Она считала Ламберта лучшим мужчиной на свете – во всей вселенной не найдется такого же красивого, умного и внимательного. – Боже правый, миледи, неужели это вы? – Миссис Трибб всплеснула сухонькими ручонками и с достоинством присела в реверансе. – Что ж, это очень любезно с вашей стороны – навестить молодого барина Ноэля. Он редко выходит на воздух и не заботится о своем желудке, если позволите мне такую интимную подробность. Вы не знаете, миледи, каково это – стряпать и видеть, как остывают блюда, а он, вместо того чтобы есть, знай себе рисует. А рисует он что твой ангел, ничего не скажешь. Миссис Трибб продолжала в том же духе, но ее живые черные глаза тревожно поблескивали. Она знала, что ее хозяин и леди Агнес были, как она говорила, «на грани помолвки», и знала также, что Ламберт переживал из-за брака, заключенного во имя сохранения чести семьи. Поэтому экономка удивилась, зачем пришла леди Агнес, и спросила себя: не разумнее ли сказать, что молодого барина – по старой памяти она всегда называла Ламберта именно так – просто нет дома? Но отбросила эту мысль, как недостойную, едва та зародилась в ее активном мозге, и, сделав еще один реверанс в ответ на приветствие гостьи, проводила ее в студию. – Два ангелочка ничего худого не сделают, – сказала себе миссис Трибб, закрывая дверь и оставляя парочку наедине. – Надеюсь только, что ее чернявый муженек никогда об этом не узнает. Ревнив, как Каин, а я не хочу, чтобы молодой барин стал Авелем! Миссис Трибб пошла на кухню, но, выйди она через парадную дверь, она обнаружила бы Халдею – та, вытянувшись во весь рост, лежала среди цветов под большим окном студии. Оно было приоткрыто, и девушка слышала каждое произнесенное слово, заняв выгодную позицию с неимоверной быстротой и ловкостью, так что находившиеся внутри ни на миг не заподозрили о ее присутствии – иначе они проявили бы бо́льшую сдержанность, ибо их разговор был сугубо интимного свойства и вряд ли мог порадовать уши ревнивицы. Ламберт, увлеченный своей живописью – он работал над «Эсмеральдой и Квазимодо», – едва услышал, как открылась дверь студии. Лишь когда миссис Трибб пронзительным голосом объявила имя посетительницы, он осознал удивительный факт: в нескольких шагах от него находится любимая им женщина. Кровь бросилась ему в лицо, но тут же отхлынула, заставив его побледнеть до крайности. Агнес оказалась более сдержанной и не позволила приливу в сердце достичь высшей точки. Увидев, что она абсолютно спокойна, Ламберт устыдился своей непроизвольной вспышки и, чтобы скрыть ее, подвинул к Агнес кресло. – Какой сюрприз, Агнес, – сказал он, пытаясь унять дрожь в голосе. – Присядешь? – Спасибо. Она села, как королева садится на трон, прекрасная и грациозная, подобная белой лилии. Белое платье, белые перчатки и туфли, соломенная шляпка, перевязанная под подбородком широкой белой лентой по старой георгианской моде, – она выглядела на диво спокойной, чистой и, как отметил про себя Ламберт, даже святой. Ее лицо слегка порозовело, напоминая цветом чайную розу, спокойные карие глаза под гладкими каштановыми волосами довершали картину. Казалось, ей бесконечно чужды земные страсти, она напоминала изображение Мадонны – невозмутимая, умиротворенная и немного печальная. Но кто скажет, какие муки скрываются за этим горделивым женским обликом? – Надеюсь, погода для прогулки не слишком жаркая, – заговорил Ламберт, железной рукой взяв в узду свои чувства и стараясь говорить обычным голосом. – Вовсе нет. Мне понравилась прогулка. Я остановилась в поместье. – Я так и понял. – А ты живешь здесь? – Вне всяких сомнений. – Думаешь, это разумно? – спросила она абсолютно спокойно. – Я могу задать этот же вопрос тебе, Агнес, раз ты поселилась в трех милях от моей кельи. – Я потому и пришла, что ты живешь, как ты это называешь, в келье, – ответила Агнес, чуть зардевшись. – Справедливо ли это по отношению ко мне – запираться от мира и играть роль разочарованного влюбленного? Ламберт, наносивший там и сям мазки на свою картину, с нарочитой аккуратностью отложил палитру и кисти, а потом в упор посмотрел на нее. – Не понимаю, что, собственно, ты имеешь в виду? – спросил он. – Думаю, ты прекрасно все понимаешь. Я пришла в надежде, что смогу убедить тебя быть ко мне справедливым и изменить свое поведение. – Не стоило тебе сюда приходить, – негромко заметил он и, отведя взгляд, уселся на диван. Леди Агнес снова покраснела. – Что за чушь ты несешь? – сказала она довольно резко. – Я пришла навестить кузена – что здесь плохого? – Когда-то мы были больше чем кузенами. – Именно так, и, к сожалению, всем об этом известно. Надо ли усугублять положение и столь демонстративно избегать меня? Ламберт быстро поднял глаза. – Ты хочешь, чтобы мы виделись чаще? – спросил он, и в его голосе прозвучала новая нотка, вызвавшая у нее раздражение. – Лично я нет, но… – Но что? Он поднялся, выпрямился во весь рост и сверху вниз окинул ее алчущим взглядом голубых глаз. – Люди болтают, – пробормотала леди и уставилась в пол, не в силах выдержать этот взгляд. – Пусть болтают. Что с того? – Тебе, возможно, ничего, а мне – очень много. У меня есть муж. – А мне остается страдать, – вставил он. – Тогда не допускай, чтобы страдала я, – решительно сказала она. – Сядь и давай поговорим здраво. Ламберт повиновался не сразу. – Я всего лишь человек, Агнес… – Именно так, к тому же мужчина. Вот и веди себя по-мужски и не перекладывай бремя на плечи женщины… – Какое бремя? – Господи, Ноэль, неужели не понимаешь? – Пойму, если ты объяснишь. Лучше бы ты сюда не приходила. У меня и без того тяжело на сердце. – А о моем сердце ты не подумал? – спросила она, и вспышка прорвалась сквозь броню ее спокойствия. – Или ты считаешь, что я явилась без крайней необходимости? – Я не знаю, зачем ты явилась. Жду объяснения. – Зачем? Ты и так все знаешь. – Я ничего не знаю, – упрямо повторил он. – Объясни. – Что ж, – вымолвила леди Агнес с некоторой горечью, – видимо, объясниться и правда необходимо, похоже, я разговариваю с ребенком, а не с мужчиной. Садись и слушай. На сей раз Ламберт повиновался и рассмеялся. – Твои насмешки не способны причинить мне боль, – заметил он. – Потому что я очень тебя люблю. – И я тебя люблю. Нет! Не надо вставать. Я пришла не затем, чтобы разжигать угли нашей угасшей страсти. – Угли! – воскликнул Ламберт с горечью. – Вот уж правда угли! И угасшая страсть – все верно, в точку. Что до меня, Агнес, то страсть не умерла и никогда не умрет… – Знаю. И я пришла воззвать к этой страсти. Любовь требует жертв. Хочу, чтобы ты это понял. – Про жертвы знаю на собственном опыте. Разве я не отказался от тебя ради сохранения рода? Чтобы я понял! Я все понял. – Я… думаю, что нет, – неспешно и мягко произнесла леди Агнес. – Давай оживим твои воспоминания. Мы любили друг друга с детства и, как ты знаешь, собирались пожениться. Официально мы не были помолвлены, но в семье все об этих планах знали. Мой отец всегда одобрял наш союз, а брат – нет. – Не одобрял. Потому что видел в тебе выгодный товар, на котором можно заработать, – усмехнулся Ламберт, потирая лодыжку. Леди Агнес поморщилась. – Не усложняй мне жизнь, – жалобно попросила она. – Мне и так тяжело. Не забывай, когда умер мой отец, мы были на грани разорения. Только проявив недюжинную смекалку, Гарвингтон сумел оплатить проценты по закладным, надеясь жениться на богатой – предпочтительно на американке – и таким образом все уладить. Но, как ты знаешь, он женился на Джейн… – Потому что он обжора, а она мастерица готовить. – Возможно, обжорство такой же сильный порок, как пьянство, азартные игры и все такое. И Гарвингтон им страдает, хотя при его бедственном положении никому и в голову бы не пришло, что он женится на бедной, когда ему требовалась богатая жена. Но в то время возник Хьюберт, предложил мне руку и сердце. В итоге Гарвингтон получил в жены кухарку, а я была принесена в жертву. – Зная, что мы любим друг друга, как же можно было… – Да, тебе пришлось нелегко, но в конце концов ты принял мое объяснение – я решилась на этот брак, чтобы спасти доброе имя семьи. – Принял… я всей душой был против такой жертвы, но знал – это необходимо. – Даже не представляешь, как необходимо, – сказала леди Агнес, понизив голос до шепота и оглядываясь по сторонам. – В минуту безумия Гарвингтон подделал чек, выданный ему Хьюбертом, и ему грозил арест. Хьюберт заявил, что не будет поднимать шум, если я выйду за него замуж. И я вышла, чтобы спасти брата и семью. – О-о, Агнес! – Ламберт вскочил. – Я этого не знал. – Не было нужды говорить тебе об этом. Я сослалась на то, что надо спасти честь семьи и имущество в целом. Ты думал, что речь идет об обычном деле о банкротстве, но я-то знала: брату грозит суд. И вышла замуж за Хьюберта, а он бросил чек в огонь при мне и Гарвингтоне. Свое обещание Хьюберт сдержал и оплатил почти все закладные. Но Гарвингтон стал требовать слишком много, в итоге Хьюберт отказался ему помогать. Я его не виню, он выложил за меня вполне достаточно. – Ты этого стоишь, – решительно заявил Ламберт. – Если ты так думаешь, возможно, он думает так же. Но неужели тебе не приходит в голову, Ноэль, что я, Гарвингтон и вся наша семья, включая тебя, выглядим в глазах мира очень жалко? Мы были бедны, и меня продали, чтобы выручить деньги для спасения семейной чести. – Да, но эта подделка чека тоже… – Об этом никто не знает, – поспешно сказала Агнес. – Хьюберт мне верен. И я должна быть верна ему. – Ты и так верна. Кто скажет, что это не так? – Никто – пока, – многозначительно ответила она. – Что ты хочешь этим сказать? – спросил он, покраснев до корней волос. – Если бы ты не избегал меня, а вел себя со мной как обычно, никаких разговоров бы не было. Но ты чураешься моего общества, и даже когда я в поместье, ты туда и близко не подходишь, не хочешь быть рядом со мной. – Тяжело быть рядом и в то же время далеко – из-за твоего замужества, – пробормотал он взволнованно. – Тебе тяжело, а ты подумал, как тяжело мне? – пылко воскликнула Агнес, давая волю чувствам. – Люди говорят, что ты намеренно избегаешь меня, мол, мы все еще любим друг друга. – Это правда! Агнес, ты же знаешь, что это правда! – И об этом должен знать весь мир? – вскричала Агнес, вставая, и на ее лице мелькнул гнев. – Если бы ты пришел в поместье, встретился со мной в Лондоне и принял приглашение Хьюберта на ужин, люди подумали бы, что наша привязанность была лишь детским увлечением, из которого мы выросли. Люди поверили бы, что я люблю Хьюберта… – Но ты его не любишь? – воскликнул Ламберт, испытав укол ревности. – Люблю. Он мой избранный муж и исполнил свое обещание, освободив владения Гарвингтонов от долгов. Человек должен что-то получить за свои деньги. Я не люблю его так, как жене положено любить мужа, то есть всем сердцем. Но я храню ему верность, уважаю его и всячески стараюсь сделать счастливым. Я исполняю свой долг, Ноэль, как и ты – свой. Раз уж мне пришлось пожертвовать любовью ради денег, давай, по крайней мере, будем верны этой жертве. – Ты пожертвовала собой не только ради денег. – Не только. Надо было спасти Гарвингтона, который совершил преступление. Но никто об этом не знает и никогда не узнает. На самом деле мы с Хьюбертом так счастливы… – Счастливы? – переспросил Ламберт и поморщился. – Да, – твердо заявила она. – Он считает себя счастливым, а я свое несчастье от него скрываю. Но ты должен приходить в поместье и встречаться со мной и здесь, и везде, чтобы люди не говорили, как сейчас, что ты умираешь от любви и что я разрушила твою жизнь, алчно охотясь за приданым. – Не посмеют. Я не слышал никаких… – Что ты можешь услышать в этих джунглях? – презрительно перебила леди Агнес. – Ты заткнул уши ватой, а я живу среди людей и слышу все. И чем неприятнее пересуды, тем быстрее они до меня доходят. Ты можешь положить этому конец, если выйдешь из заточения, снедаемый любовью, и покажешь миру, что я тебе безразлична. – Но это будет ложь. – Разве весь мой брак – не ложь? – горько воскликнула гостья. – Да, я проявила слабость и пошла у обстоятельств на поводу, но, боже правый, что еще я могла сделать, когда на карте стояло доброе имя Гарвингтонов? Представь, каким позором оно покрылось бы, подай Хьюберт на моего брата в суд. Мой муж знает, что мы с тобой любили друг друга, что я не могу дать ему ту любовь, какую он желал. И он согласился взять меня на этих условиях. Я не говорю, что он прав, но права ли я, прав ли ты, прав ли Гарвингтон? Прав ли хоть кто-то из нас? Никто, никто. Все это ужасно, но я изо всех сил стараюсь сохранить хорошую мину, потому что поступила так, как поступила, в открытую и по серьезной причине, о которой мир ничего не знает. Теперь черед за тобой, Ноэль, приди в поместье и покажи, что я тебе безразлична. Ты все понимаешь, – она в отчаянии сжала руки. – Конечно, понимаешь. – Да, – тихо сказал Ламберт, внезапно состарившись на несколько лет. – Теперь я все понимаю, Агнес. Ты больше не будешь нести это бремя в одиночку. Я буду тебе верным другом, моя дорогая, – и он взял ее за руку. – И верным другом моему мужу? – спросила она, высвобождаясь. – Да, – сказал Ламберт и прикусил губу. – Буду, и да поможет мне Бог. Глава VI Мужчина и женщина Беседу леди Агнес и Ламберта едва ли назовешь любовной сценой – в ней преобладало суровое чувство долга. Халдея, растянувшаяся среди благоухающих смятых цветов, сама в пестром одеянии, едва отличимом от радужных соцветий, была озадачена: как эти двое сдерживают столь очевидную страсть? Для ее простой и бесхитростной сути такое казалось немыслимым. Он любит ее, а она любит его – почему они не сбегут, чтобы наслаждаться жизнью вместе? Муж, заплативший деньги за жену, не в счет, равно как и брат, продавший свою сестру, чтобы скрыть свои преступные делишки. Леди Агнес пожертвовала собой, чтобы спасти Гарвингтона от заслуженного наказания, – цыганке это казалось непростительным! Если бы ею двигала любовь, ее поступок можно было бы оправдать. Но своего любимого она глупо бросила и принесла себя в жертву – а ради чего? Агнес Ламберта просто не заслуживает, и эта язычница никогда не заполучит его – так решила Халдея. Конечно, судя по всему, он ей и так не достанется. Ламберт, будучи слабее Агнес, был бы только рад сбежать и таким образом разрубить гордиев узел несчастливых обстоятельств. Но Агнес, движимая неведомым Халдее высоким чувством долга, видимо, вознамерилась и дальше оставаться мученицей. Вопрос в том, долго ли она продержится? Ведь ясно, что она любит своего кузена. Значит, надолго ее не хватит, решила цыганка. Рано или поздно искусственный барьер будет прорван потоком страсти, и леди Агнес сбежит от купившего ее мужчины. И правильно сделает, – подумала Халдея, хотя была всем сердцем против подобного побега. Она и помыслить не могла, что Агнес всю жизнь будет держать свое обещание, потому что Хьюберт сдержал свое. Культура, к которой принадлежала Халдея, не позволяла ей понять эту деликатнейшую проблему. Положение было крайне сложным, и Ламберт даже обрадовался, когда кузина собралась уходить. Он проводил ее до двери, но через лес с ней не пошел. Они расстались довольно холодно, и в этом был здравый смысл. Все слова были сказаны, Ламберт обещал разделить с Агнес тяжелое бремя и сыграть роль влюбленного, у которого серьезных намерений никогда не было. Но зачем обсуждать болезненные подробности? И Агнес спешно удалилась, даже не оглянувшись, а Ламберт, скрепя сердце, вернулся в студию. Ни один из них не заметил Халдею, притаившуюся среди цветов. Будь влюбленные менее озабочены, возможно, они бы ее и обнаружили, но в итоге цыганка осталась незамеченной. Едва опасность миновала, Халдея змеей прокралась сквозь высокие заросли сада и выбралась из круга загадочных монолитов. Она продолжала ползти и по лужайкам, чтобы ее не увидели, но такие усилия не требовались: Ламберт с каменным лицом и дрожащими руками набросился на стоявший на мольберте этюд – эта работа помогала ему отвлечься. Но цыганка этого не знала и, извиваясь, ползла по лесу на манер эдемского змея, на которого во многом походила. Наконец, скрытая стволами древних деревьев, она выпрямилась, глубоко вздохнула и задумалась: как лучше поступить? Самое очевидное решение: разыскать Измаила и что-то ему наврать о подслушанном разговоре. Его жена виделась с Ламбертом – этого будет вполне достаточно, чтобы пробудить ревность светского цыгана, всю его светскость как рукой снимет. Но Халдея была достаточно умна и понимала: нечто подобное вызовет катастрофу и либо бросит Агнес в объятия Ламберта, либо Пайн сунет ему нож под ребро. Ни то ни другое ее не устраивало. Она хотела заполучить Ламберта и подвергать его опасности никак не могла. Поразмыслив, она решила встретиться с влюбленным и напрямую признаться ему, что подслушала разговор. Он окажется в ее власти, потому что захочет спасти Агнес от мести мужа – хотя для такой мести не было причин – и сделает все, чтобы визит дамы остался в тайне. Конечно, беседа была невинной, и Халдея прекрасно это понимала. Но стоит ей немного приврать, живописать визит яркими красками – и пара окажется в крайне неприятном положении. Ламберту придется принять ее условия. А условия таковы: он оставляет Агнес и женится на ней. Разница в их статусе Халдею совершенно не смущала. Любовь уравнивает все сословия. А вдруг Ламберт заупрямится? Придется его очаровать, а еще лучше влюбить в себя. Шантажировать не стоит, сначала следует попробовать женские чары. На это есть две причины. Во-первых, зачем загонять Ламберта в угол? Вдруг он взбрыкнет, и тогда, как она себе это представляла, Пайн обо всем узнает, и паре не останется ничего другого, как во всем признаться и сбежать. Во-вторых, Халдее претила мысль о том, что Ламберт равнодушен к ее неоспоримой красоте и предпочитает ей эту бледнолицую тень из язычников. Она точно выяснит, правда ли эта лилия ему милее распустившейся розы, и от его выбора будет зависеть ее следующий шаг. Возвращаясь в табор, она решила действовать постепенно, стало быть, ближайшая задача – очаровать Ламберта и завоевать его сердце. Для ее решения Халдея обратилась к своему рабу – сербскому цыгану. Кара, конечно, был ее рабом, но не ромом . Будь он ей мужем, она бы не осмелилась предложить ему то, что предложила. В статусе раба он был достаточно дружелюбен, потому что не имел над ней власти, но выйди она за него замуж по цыганским законам – и он станет ее хозяином. И если она проявит расположение к язычнику, он, недолго думая, пустит в ход зловещего вида нож, который носит под зеленым кафтаном. Каре, ревнивцу, уже сейчас не понравится подыгрывать ей на скрипке, когда она будет танцевать для Ламберта. Но Халдея знала, как справиться с этой проблемой, хотя доля риска тут есть. У волосатой обезьянки с душой музыканта на нее нет никаких прав, разве что она решит пойти за него. Тогда все и правда переменилось бы, но идти в супружеское рабство она была не готова. Интриганка нашла Кару на закате – он сидел возле своей палатки и извлекал из скрипки нежные звуки. Таков был способ общения горбуна – с людьми он разговаривал редко. Он говорил со скрипкой, и скрипка говорила с ним; наверное, предметом их беседы была Халдея: девушка тревожила его мысли постоянно. Вот и сейчас, когда она прикоснулась к его горбу, он поднял лохматую голову и радостно замурлыкал при виде ее огненной красоты. Знай Кара, что румянец на щеках вызван ревностью к сопернице, он вряд ли так бы обрадовался. Они заговорили на цыганском – английского горбун не знал. – Брат? – обратилась к нему Халдея, стоя в косых лучах розового заката, что пробивался сквозь деревья. – Где Измаил? – С Джентиллой в ее палатке, сестра. Хочешь его увидеть? Халдея гордо покачала головой. – Зачем мне этот полуцыган? Душой-то он язычник, хотя кожа египетская. – Как же так получается, сестра, ведь из его имени следует, что он иных кровей, благородных? – спросил Кара, откладывая скрипку. – Благороднее некуда, – съязвила Халдея, но прикусила язык, чтобы не сболтнуть лишнего. Ведь она поклялась хранить тайну Пайна и будет ее хранить, пока не сможет извлечь из нее выгоду. Но время еще не пришло, значит надо вести себя достойно. – Цыганской крови у него хватает, чтобы часами препираться со старой ведьмой, так что пусть треплют языками. Хочешь заработать, брат? Кара кивнул, и глаза его восхищенно сверкнули, уставившись на ее красивое смуглое лицо. – Тогда так, брат, – продолжила девушка, – художник горгио предлагает золото, чтобы я станцевала для него. Лицо карлика, едва видимое из-под волос, помрачнело, он смачно сплюнул. – Пропади он пропадом, этот язычник! – прорычал он горловым басом. – Он пусть пропадает, а денежки – нет, братец, – стала увещевать девушка, наклонившись и гладя его по лицу. – Вытрясти денежки из любезного – милое дело. Но чур не ревновать, главное, чтобы золотишко звенело в кармане. Кара все еще хмурился. – Если бы ты была моей роми, сестра… – Если бы да кабы. Тогда да. А пока нет. – Когда-нибудь будешь моей. И привалит нам счастье, сестра. Я урод, а ты красавица, чем не пара? Я играю, ты танцуешь, а в карманах звенит золото высшей пробы. Ведь белое лучше всего смотрится на черном. – Ты прямо кладезь мудрости, – хохотнула Халдея и кивнула. – Точно. Так и есть. Глядишь, станешь однажды моим ромом, если будешь меня слушаться. – Но если допустишь горгио до своего тела… – Эй! Я же свободная цыганка, брат! Ты еще не поймал птицу. Она еще поет на ветке. Если поцелую его – высосу из его губ золото. Нежно обниму за шею – нам с тобой богатство. Мышь в капкан без сыра не заманишь, верно, братец? Кара пристально посмотрел на нее, приподнял зеленый кафтан, под которым сверкнул нож мясника. – Не заходи далеко, – со значением произнес он и коснулся лезвия. Халдея быстро наклонилась, выдернула нож у него из-за пояса и швырнула в жесткую траву под деревьями. – Ну и проваливай! – воскликнула она и в ярости топнула ногой. – Воистину, брат, ведь ты же цыган, а дурак из дураков, не видишь, где честность, а где обман. Я хочу охмурить этого горгио и выманить денежки, а ты хнычешь, мол, моя роми, только я вовсе не твоя. Вот и сиди со своей мудростью, волосатая жаба, и прощай, а я – к соплеменникам, что возле Лондры. Кто сомневается в моей честности, тому меня не видать. Она отвернулась, и Кара, прихрамывая, побрел за ней, моля о прощении. Мол, он ей полностью доверяет, пусть выкидывает с этим язычником любые фокусы, какие захочет, он не примет их всерьез. – Отравить бы его, – ворчал коротышка себе в бороду. – От его золотых речей ты расплываешься в улыбке. Но ради золота… – Да, ради золота надо пойти на лисью хитрость. Ну, брат, раз ты теперь дело говоришь, дождись, когда взойдет луна, потом спрячься в лесу у хижины да скрипку прижми к подбородку. Я выманиваю кролика из норы, тут ты начинаешь играть, я танцую, горгио в восторге. Буду обнимать его и целовать, брат мой, – добавила она, грозя пальцем, – но это как ветер, что колышет листья в деревьях. Не сомневайся в моей честности, и станешь моим ромом – когда-нибудь! Со смехом она ушла – ублажить желудок едой и питьем, утомившись после долгой слежки. А Кара уполз шарить по кустам, искать свой нож, видимо не доверяя Халдее, как ей хотелось бы. И когда луна золотым колесом покатилась по звездному небу, Ламберт, вздыхая у окна своей студии, вдруг увидел: на лужайку за монолитами скользнула стройная, изящная фигура. Слабый лунный свет обшаривал пространство, и Ламберт сразу узнал Халдею, порхавшую туда-сюда беспокойной и вроде бы бесцельной бабочкой. Но нет, она уже давно держала хижину в поле зрения и, не появись он, обязательно постучалась бы узнать, дома ли хозяин. Однако художник вышел сам – почему не скоротать часок с очаровательной цыганкой? Будучи верным давней привычке одеваться к ужину, даже в одиночестве, – к тому же он был разборчив в одежде, желая сохранить самоуважение, – Ламберт появился в дверях в темном костюме, стройный и хорошо сложенный. Августовская ночь была теплой, и Ламберт не счел нужным надеть шапку или пальто. Сунув руки в карманы и зажав сигару во рту, он подошел к девушке, которая покачивалась в волшебном свете луны. – Привет, Халдея, – неспешно произнес он, прислоняясь к одному из поросших мхом монолитов. – Что ты здесь делаешь? – Любезный! – воскликнула Халдея, прекрасно разыгрывая удивление. – Авали! Саришан, мой великолепный горгио, ты тоже ночная птичка. Вышел из дома поухать по-совиному? Ха! Ха! Послушать пение соловья, как говорите вы, язычники, – и, хлопнув в ладоши, запела в полный голос: – Диал о пани репедишис, миро пирано хегедишис. – Что это значит, Халдея? – Это венгерская песня, она означает: пока течет ручей, я слышу скрипку моей любви. Этой песенке меня научил Кара. – Кара – это твоя любовь? – Нет. О нет, о нет, – запела Халдея, кружась в волшебном танце. – У меня нет своего рома, я порхаю свободной пташкой. Но я слышу скрипку моей истинной любви, моей новой любви, которая знает мои дромы, то есть мои привычки, любезный, – закончила она, вдруг заговорив понятным языком. – Но я не слышу скрипки, – неторопливо заметил Ламберт, думая: до чего же колоритна эта черноволосая красотка со сверкающими монетками в волосах! – Услышишь, господин, услышишь, – заверила она. – Ну, мой дорогой джентльмен, позолоти ручку, и я для тебя станцую. Клянусь. Никакого хоккени-баро, буду танцевать под мелодию ветра. – Хоккени-баро. – Большое надувательство, мой мудрый господин. Жаль, что тебе не ведомо нежное цыганское наречие. Кек! Кек! Ничего, ты даже на своей тарабарщине шелестишь как ангел. Садись, любезный, и я станцую для тебя. – Прямо как Кармен для дона Хозе в опере, – пробормотал Ламберт, опускаясь к подножию грубого валуна. – Кто это такие? Цыгане? – Только Кармен, Хозе – нет. Танцем она проложила дорогу к его сердцу. Глаза Халдеи вспыхнули, она прищелкнула пальцами, ведь его слова – это счастливое предзнаменование! – Кушто бак! – воскликнула Халдея, призывая по-цыгански удачу. – Иди ко мне, удача! – Она хлопнула в ладоши. – А ты слушай, мой любезный, мой золотой, и смотри, как мой танец ведет тебя ко мне дорогой любви. Ветер в лесу усиливался и вздыхал, срывая с деревьев мириады листьев. На фоне его слабого воя вдруг возникла долгая, нежная и тягучая нота. Ламберт вздрогнул, столь странным и неожиданным оказался звук. – Это Кара? – спросил он, вопросительно глядя на Халдею. – Он говорит с ночью, ведет беседу с ветром. О-а-а. А-оа-оа-о, – пропела цыганка, тихонько хлопая в ладоши, а потом, когда из невидимой скрипки полились мечтательные и чувственные звуки, она воздела обнаженные руки и начала танцевать. Место, танцовщица, время, загадочная музыка и бледное очарование луны – Ламберт словно попал в сказку. Сигара давно погасла – он весь ушел в созерцание танца. Это было замечательное зрелище, чувственное и до странности необычное. Никогда раньше ничего подобного он не видел. Скрипка пела песню, смысл которой передавала мелодия, танцовщица отвечала на нее движениями рук и ног, и зритель без слов понимал: перед ним разыгрывается любовная драма. Именно так Ламберт истолковал этот танец. Халдея грациозно покачивала бедрами, не двигая стопами, в индийском стиле. Она кого-то ждала, выбрасывала изящную руку то вправо, то влево, подносила к уху, будто во что-то вслушивалась. Внезапно вздрогнула, словно услышала приближающиеся шаги, по-девичьи засмущалась и скользнула в сторону, где и застыла, скрестив руки на груди, воплощая собой удивленную нимфу. Мысленно Ламберт дал танцу такое объяснение: «Она ждет возлюбленного. Легкое движение вперед – она его увидела. Девушка падает к его ногам и целует их. Он поднимает ее – видимо, прыжок пантеры означает, что он ее поднимает. Она ласкает его, осыпая поцелуями. Какая чудесная пантомима! Вот она танцует, желая доставить ему удовольствие. Замирает и дрожит – с танцем что-то не так. Она танцует иначе. Нет! Нет! Не то! Это слишком мечтательно, а возлюбленный настроен по-боевому. Наконец, она поражает его воображение. Кара исполняет яростный венгерский чардаш. Чудесно! Чудесно!» Он вполне мог все это произнести. Поднявшись на ноги, он прислонился к каменной колонне, чтобы лучше видеть танцовщицу. Из леса неслась яростная и тревожная мелодия, и выразительное тело Халдеи отзывалось на каждую ноту, как игла отзывается на магнит. Она взмыла в воздух, щелкнув каблуками, прыжком кинулась вперед, словно на врага; видимо, получила отпор, и снова бросилась в атаку. Напряглась, готовая к упорному сопротивлению, и неожиданно стала гибкой, податливой, грациозной и сладострастной, а в музыке зазвучали мечтательные нотки любви. И Ламберт дал этой перемене свое толкование: «Танцовщице не нравится музыка – слишком воинственная. Она боится, что ее возлюбленный отправится на войну, и хочет удержать его танцем Венеры. Но он собирается уйти. Встает, спешит прочь. Она прерывает танец. Ах! Скрипка издает вопль отчаяния. Она следует за ним, тянет в воздух руки. Но бесполезно – он ушел. Что ж! Она щелкает пальцами. Какое ей дело! Она будет танцевать в свое удовольствие и покажет, что ее сердце не разбито. Есть в этом что-то от вакханалии. Она кружится, подпрыгивает, пикирует и взлетает. Приближается ко мне, кружится, как дервиш. Отступает, потом снова наскакивает в безумном танце. И тут…» – Черт возьми! Что ты выдумала? Что ты делаешь, Халдея? Ламберт не случайно прервал молчание – Халдея бросилась прямо к нему, обвила руками его шею и прижалась губами к щеке. Музыка резко оборвалась, послышалось сердитое рычание – это Кара, взбешенный увиденным, вложил весь свой гнев в последнюю оборванную ноту. Все стихло, и художник оказался в объятиях женщины, повисшей у него на шее. Выругавшись, он разжал ее пальцы и яростно оттолкнул от себя. – Ты дура, полная дура! – воскликнул Ламберт, стараясь унять бешеное сердцебиение и взыгравшую кровь, ибо внезапный поступок цыганки едва не лишил его самообладания. – Я люблю тебя, я люблю тебя, – задыхаясь, произнесла Халдея с травы, куда она упала от его толчка. – Мой прекрасный, я люблю тебя. – Ты спятила, – возразил Ламберт, дрожа от нахлынувших чувств, каким и название не подберешь, так потрясло его случившееся. – Какого черта ты такое себе позволяешь? В его голосе звенела такая ярость, что Кара, укрывшийся в лесу, обрадовался. Ему не были ясны слова, но по тону голоса он все понял. Он не знал, кого обманывает Халдея – язычника или его самого, – но понял, что та получила отпор. Девушка тоже это поняла, скользнув пылким взором по бледному лицу Ламберта, и разрыдалась от гнева и разочарования. – Любезный мой, я отдаю тебе все, а ты ничего не хочешь взять, – жалобно причитала она. – Мне ничего не нужно. Глупая девчонка, неужели ты хоть на миг подумала, что я в тебя влюблен? – Я… я… хочу… чтобы ты… любил меня, – всхлипывала Халдея, извиваясь на траве. – Значит, ты хочешь невозможного. – Перед мысленным взором Ламберта возникло спокойное и красивое лицо, столь далекое в своей чистоте от буйной красоты пылкой цыганки. Чтобы унять дрожь, он взял сигару и закурил. Но его рука дрожала. – Дурочка, – пробормотал он и нарочито медленной походкой направился к хижине. Халдея вскочила с быстротой тигрицы и в мгновение ока оказалась у его локтя, лицо почернело от ярости. Слезы исчезли, а вместе с ними и миролюбивое настроение. – Ты… ты отвергаешь меня, – прошипела она и, трясясь всем телом, схватила его за плечо. – Убери руку, – резко велел Ламберт и, когда она отступила на шаг, посмотрел ей прямо в лицо. – Ты пьяна, – заявил он, надеясь пробудить в ней здравый смысл. – Что скажет Кара, если… – Мне не нужен Кара. Мне нужен ты, – перебила Халдея, ее грудь вздымалась, всю ее переполнял мрачный гнев. – Я не могу быть твоим. С чего тебе пришла в голову такая глупость? Мы были такими хорошими друзьями, а теперь ты все испортила. Я больше никогда не позову тебя позировать. У Халдеи отвисла челюсть. – Никогда? Никогда? – Нет. Это невозможно, раз ты пошла на такое. Ну же, глупая девчонка, прояви благоразумие и… – Глупая девчонка? Да, конечно, – выпалила Халдея. – А она кто? – Она? – Ламберт вздрогнул. – Ты про кого? – Про язычницу. Утром я была у тебя под окном. И весь ваш разговор слышала. Ламберт отступил на шаг и сжал кулаки. – Ты… все слышала? – медленно спросил он, смертельно побледнев. Халдея торжествующе кивнула. – Авали! А почему нет? Ты не имеешь права любить чужую роми . – Я не люблю ее, – начал Ламберт, но тут же осекся – не обсуждать же столь деликатный вопрос с этой дикой кошкой. – А зачем ты подслушивала, хотел бы я знать? – требовательно спросил он, облизывая пересохшие губы. – Потому что я люблю тебя, а любовь ревнива. Ламберт хотел ее встряхнуть, но сдержался. – Ты несешь чушь, – заявил он с наигранным спокойствием. – Нелепо любить мужчину, которому ты совершенно безразлична. – Любовь придет, я могу подождать, – угрюмо настаивала Халдея. – Жди хоть до конца света, ничего не изменится. Я не люблю тебя и никогда не давал тебе повода думать иначе. – Тю-тю! – поддразнила девушка. – Потому, что я не раклан ? – Раклан? – Замужняя из язычников. Ты ее любишь? – Я… я… слушай, Халдея, ничего такого обсуждать с тобой я не собираюсь, это не твоего ума дело. – Это дело рома этой горгио . – Рома? Ты имеешь в виду ее мужа. Что ты о нем… – Знаю, что язычник Пайн на самом деле один из нас, – быстро перебила его девушка. – Его зовут Измаил Хирн. – Сэр Хьюберт Пайн? – Измаил Хирн, – дерзко повторила Халдея. – Он приходит к цыганскому костру, когда ему надоедают ваши увеселения. – Пайн цыган, – пробормотал Ламберт, вспомнив смуглое, худощавое, восточное лицо, – похоже, девушка права! – Авали. Истинный сын дороги. Он здесь. – Здесь? – Ламберт всем телом вздрогнул. – Как здесь? – Вот так. Тот, кого ты называешь Пайном, сейчас в нашем таборе и наслаждается прежней жизнью. Привести его к тебе? – с притворной застенчивостью спросила она. Ламберт мгновенно осознал опасность, грозящую ему и Агнес – ведь миллионер ревнив, как Отелло. Но решил, что в данном случае лучшая политика – честность. – Я увижусь с ним позже, – заявил он после паузы. – Если ты все подслушала, то знаешь: причин прятаться от него у меня нет. Его жена – моя кузина, она нанесла мне дружеский визит, вот и все. – Как же, все, – презрительно усмехнулась девушка. – Если я скажу ему… – Что скажешь? – Что ты любишь его роми . – Он это знает, – спокойно сказал Ламберт. – И знает, что я – человек чести. Слушай, Халдея, ты опасна, потому что из-за глупой любви совсем потеряла голову. Мне ясно, что ты можешь натворить много бед, если захочешь. – Захочу, мой золотой, мой любезный, если откажешься меня любить. – Тогда приступай к делу немедля, – смело заявил Ламберт. – Лучшее средство – честность, девочка моя. Я не сделал и не собираюсь делать ничего плохого, так что говори что хочешь. Вечером я еду в Лондон, и, если Пайн, или Хирн, или как ты его называешь, захочет меня видеть, мой городской адрес у него есть. – Ты бросаешь мне вызов? – задыхаясь, проговорила Халдея, ее грудь бурно вздымалась. – Да. Пусть восторжествует правда. Я не заключаю сделок со шпионками, – и, бросив на нее презрительный взгляд, вошел в хижину и с громким стуком захлопнул за собой дверь. – Хай! – пробормотала цыганка сквозь зубы. – Хатч тилл зе дудс велл апрэ: жди, когда взойдет луна. Для Ламберта это было зловещим предзнаменованием. Глава VII Секретарь – Попадал ли когда-нибудь мужчина в такое неудобное положение? Ламберт задал себе этот вопрос, надежно укрывшись в своей студии, и оказалось, что ответить на него крайне трудно. Да, их с Агнес разговор был абсолютно честным и весьма благородным, учитывая, в каком состоянии они находились. Но их подслушала бессовестная женщина, и благодаря ее ревности невинность может легко обернуться виной. Халдея наверняка пойдет к Пайну, в искаженном виде выложит ему все происшедшее, и Ламберт вместе с Агнес окажутся в большой опасности. Ламберт говорил с этой занозой достаточно смело, ведь он не сделал ничего плохого, но правильно ли он поступил? Может, было бы лучше повременить? Но это значило бы, что он потакает отнюдь не детским ухаживаниям Халдеи. Но в его сердце, всецело отданном другой женщине, не было ни искорки любви к цыганке, и притворяться влюбленным он не собирался. Поразмыслив, он решил не отказываться от поездки в Лондон – лучше быть подальше от Агнес, пока Пайн где-то рядом. Известие о том, что миллионер был цыганом, поначалу его удивило, но теперь он вспомнил темный цвет кожи и неанглийскую внешность этого человека – видимо, Халдея сказала правду. Понятно и другое: Пайн – или Хирн, если таково его настоящее имя, – иногда хотел подышать вольным воздухом вереска и дороги, коль скоро вырос в палатке, и временами наверняка тосковал по прежней жизни, не знавшей никаких законов. Но зачем возвращаться к истокам так близко от дома своего зятя, где находится его жена? – Разве что он решил за ней понаблюдать, – пробормотал Ламберт, бессознательно попав в точку – именно поэтому псевдоцыган появился во владениях Гарвингтона. Что ж, лучше всего на время уехать в Лондон и выждать, понять, что предпримет Халдея. Тогда он встретится с Пайном и попытается найти с ним общий язык. Пайн цыган, он на своей родной вересковой пустоши – уже сам этот факт остановил Ламберта от немедленной встречи с этим человеком, хотя такая мысль мелькнула: предвосхитить рассказ Халдеи. Здесь он не миллионер, а цыган Хирн, и дикие инстинкты обязательно возьмут верх, вряд ли голос разума возобладает. Если же они встретятся в Лондоне, Пайн в какой-то степени восстановит оболочку светского человека и сумеет быть более справедливым. – Решено. – Ламберт поднялся и потянулся. – Еду в Лондон, там подожду, все как следует обдумаю. Агнес ничего не скажу, прежде надо понять, как быть с Халдеей. Придется с ней увидеться и заставить на время придержать язык… Черт возьми! – Он нахмурился. – Надо как-то выбраться из этой катавасии, но как? Пока не ясно. Сейчас самое главное – выиграть время. С этой мыслью он спешно собрал свой кожаный саквояж, надел твидовый костюм и сказал миссис Трибб, что на пару дней уезжает в Лондон. – Я возьму в гостинице двуколку и поеду на станцию, – сказал он, задержавшись в дверях. – Потом пришлю вам телеграмму, напишу, когда вернусь. Оставив сухонькую старушку в полном изумлении от подобной внезапности, молодой человек поспешил прочь. Но вместо того, чтобы прямиком направиться в деревню, он пошел окольной дорогой к табору на окраине Аббатского леса. Там он застал бродяг в состоянии крайнего возбуждения – лорд Гарвингтон через егеря уведомил их, что на следующий день они должны покинуть его владения. Но у Ламберта хватало своих забот, поэтому проблемы цыганской братии его мало обеспокоили, – надо было найти Халдею. Наконец, он увидел ее, она сидела у одного из костров, явно чем-то удрученная. Ламберт тронул ее за плечо, и она тут же вскочила на ноги, как потревоженное животное. – Любезный! – она встрепенулась, и на ее лице мелькнула надежда. – Обещай мне ничего не говорить Пайну три дня, – тихо сказал Ламберт, украдкой глядя по сторонам. – Сама понимаешь. – Не понимаю, – смело ответила девушка. – Разве что ты имеешь в виду… – Не важно, что я имею в виду, – быстро перебил ее он, потому что делиться своими планами не собирался. – Ты можешь три дня придержать язык за зубами? Халдея пристально вгляделась в его лицо, на котором мелькали красные отблески костра, но не смогла прочесть, что у него на уме. Однако подумала: эта просьба означает уступку, немое признание того, что он в ее власти. – Я дам тебе три дня, – пробормотала она. – Но… – Ты обещаешь, тогда до свидания, – оборвал ее Ламберт и решительно зашагал к деревне Гарвингтона. В голове царил полный хаос, но, по крайней мере, он выиграл время, чтобы этот хаос как-то упорядочить. Однако исход дела был ему пока не ясен, и он быстро удалился, чтобы все обдумать. Халдея сделала пару шагов, намереваясь пойти следом, но остановилась. Во-первых, сейчас разговор с ним ничего не даст, во-вторых, она явно держит его в руках. Девушка повела изящными плечами, вернулась к костру и предалась мрачным размышлениям – этот язычник отверг ее любовь! Нахмурив черные брови и оскалив белые зубы, подобно рассерженной собаке, она стала проклинать себя – как она могла так глупо влюбиться? Ладно, что есть, то есть, но этот горгио еще будет валяться у нее в ногах. А там она, может, еще и отвергнет его, как он отверг ее. Но цыганка со вздохом честно призналась себе: отвергать его не будет, ее страждущая любовь сильнее гордости. – Язычник принес золото, сестра? – спросил грубый голос, и она подняла голову – к ее уху склонилось заросшее лицо Кары. – Нет, брат. Он едет за золотом в Лондру. Разве я не прекрасно обвела его вокруг пальца? – Я и сам все принял за чистую монету, сестра! – сказал Кара, испытующе глядя на нее. Халдея устало кивнула. – Такую ведьму, как я, еще поискать. – Когда в наших карманах зазвенит золото, станешь моей роми ? – Конечно, брат. Вот где настоящее богатство! – Прежде чем табор переберется в другое место, сестра? – спросил он настойчиво. – Нет. Наверное, завтра нам в путь-дорогу, раз лорд выгоняет нас со своей земли. Хотя… – Халдея поднялась, внезапно вспомнив, что сказала жена Пайна. – С какой стати нам уходить? – Кролику с лисой не управиться, сестра, – сказал Кара, имея в виду, что цыгане Гарвингтону не ровня. – Кролики бывают разные, – наставительно произнесла Халдея. – Где Хирн, брат? – В палатке Джентиллы, торгуется с горгио . Продает этому франту лошадь и не хочет, чтобы его сейчас тревожили, сестра. – А вот я потревожу, – отрезала Халдея и удалилась своей изящной и свободной походкой. Кара повел плечами и снова заговорил со своей скрипкой, поведал ей, что сомневается в правдивости девушки. Потом мрачно улыбнулся – вспомнил, что нашел в траве свой нож и теперь он снова надежно спрятан под поношенным зеленым кафтаном. Халдея прошла в другой конец табора, не обращая внимания на возбужденных цыган, и без лишних церемоний откинула полог старухиной палатки. Матушки Ракушки не было, свое жилище она предоставила Пайну и его гостю. Тот был невысок, опрятен, лицо гладкое, как у мальчишки, рыжеватые волосы. На лице застыло невинное выражение фокстерьера, на которого он и походил. Опрятный и неброский костюм из синей саржи, не сказать, что джентльмен, но в толпе мог сойти за такового. Когда Халдея внезапно появилась, мужчины о чем-то оживленно разговаривали, и миллионер назвал гостя Сильвером. Халдея, вспомнив подслушанный ею разговор между Пайном и мисс Гриби, быстро сообразила: аккуратный человечек и есть тот самый секретарь, о котором шла речь. Видимо, он пришел доложить о леди Агнес. – В чем дело, сестра? – резко спросил Пайн, делая Сильверу знак замолчать. – Табор завтра снимается, брат? – Возможно, да, – бросил Пайн. – А возможно, и нет, брат, если воспользуешься своей властью. Сильвер приподнял тонкие брови и вопросительно посмотрел на своего работодателя – что означает это загадочное предложение? Но Пайн ее прекрасно понял, ведь чертовка умудрилась подслушать многие его секреты. И он не стал с ней спорить, а спокойно кивнул. – Спи спокойно, сестра. Если хочешь, табор останется на месте. – Еще как хочу! – Она взглянула на Сильвера и перешла на цыганский. – Здесь – она постучала по пальцу – будет кольцо. Через неделю, если мы останемся. – Да будет так, сестра, – ответил Пайн, тоже по-цыгански, и в его темных глазах блеснуло довольство. – А сейчас иди, а когда уйдет язычник – возвращайся. Как там твой золотой горгио ? – Вечером уехал в Лондру. – За кольцом, сестра? Халдея пристально посмотрела на него. – За кольцом, – бросила она, потом опустила полог палатки, который все это время держала в руках, и исчезла. Сильвер вопросительно посмотрел на хозяина – тот явно был очень доволен. – Что она сказала по-цыгански? – спросил он с интересом. – Новые новости, новее не придумаешь, неслыханные новости, – поддразнил его Пайн. – Не задавай лишних вопросов, Марк. – Но я же ваш секретарь… – Ты секретарь Хьюберта Пайна, а не Измаила Хирна, – возразил тот. – А когда говорят на цыганском, это касается последнего. Бледные, с красными веками глаза Сильвера недобро блеснули. – Боитесь, что узнаю о вас слишком много. – Все, что тебе нужно знать, ты знаешь, – резко возразил Пайн. – Вмешиваться в мои цыганские дела тебе незачем. Ты же язычник, тебе нашу цыганскую породу не понять. – Испытайте меня. – В этом нет нужды. Ты мой секретарь, я тебе доверяю, этого вполне достаточно. Ты хранишь мои тайны, я тебе за это хорошо плачу. – Я храню их не потому, что вы мне платите, – быстро сказал Сильвер, и в его взгляде возникла кротость, плохо совместимая со зловещим блеском его бледно-голубых глаз. – Я честен, потому что предан вам. Я ведь всем вам обязан. – Обязан, – спокойно согласился Пайн. – Когда я нашел тебя в Уайтчепеле, ты был лишь нищим игрушечником. – Не забывайте – эти игрушки я изобрел сам. А вы на них сколотили состояние. – Три хитрые игрушки, что ты изобрел, заложили основы моего богатства, – спокойно поправил миллионер. – Но большие деньги я заработал на южноафриканских акциях. Не наткнись я тогда на твои игрушки, ты бы сейчас так и маялся в Уайтчепеле – кроме меня, желающих использовать твои мозги для изготовления игрушек не было. Я спас тебя от голодной смерти, сделал своим секретарем, плачу тебе хорошую зарплату, ввел в приличное общество. Да, ты действительно всем мне обязан. И все же… Он сделал паузу. – Что «все же»? – Мисс Гриби заметила: те, у кого есть все причины быть благодарными, обычно не сильно признательны тем, кто их к себе приблизил. Думаю, в чем-то она права. Сильвер презрительно выпятил нижнюю губу, и на его чисто выбритом лице появилось насмешливое выражение. – Неужели такому бывалому человеку, как вы, надо прислушиваться к этой эмансипированной даме? – Эмансипированные дамы обычно очень умны, – сухо заметил Пайн. – У них мужская логика сочетается с женской интуицией. А что доброта порой оборачивается неблагодарностью, я и сам не раз замечал. Сильвер помрачнел, потупился. – Не понимаю, зачем вы говорите об этом мне, – раздраженно сказал он. – Я ценю то, что вы для меня сделали, у меня нет причин плохо к вам относиться. Если бы я… – Тогда тебе пришел бы конец, – выпалил его работодатель, разгневанный одной только этой мыслью. – Пока ты хорошо служишь мне, Сильвер, я твой друг и буду относиться к тебе, как всегда, с полным уважением. Но если вздумаешь сыграть со мной шутку, то… – он сделал выразительную паузу. – Я не предам вас, если вы об этом. – Не сомневаюсь, – с нажимом произнес миллионер. – Иначе тебя ждет так хорошо тебе знакомая бедность. И помни, Марк, в моей жизни нет ничего, что следует скрывать. Сильвер оглядел палатку и грубую одежду говорившего. – Ничего не следует скрывать? – многозначительно спросил он. – Конечно нет, – отрезал Пайн. – Я не хочу, чтобы о моем цыганском происхождении знали в мире язычников. Но если правда все-таки выплывет наружу, стыдиться мне нечего. Да, я ношу имя горгио и неплохо зарабатываю, но это не преступление. И никаких рычагов влияния на меня у тебя нет. Он посмотрел на Сильвера так угрожающе, что тот поморщился. – Ни на какие рычаги я не намекаю, – мягко заметил секретарь. – Я привязан к вам и благодарностью, и личными интересами. – Ага. Последнее уже лучше. Хорошо, что мы оба это понимаем. Если ты… – Речь Пайна оборвал резкий приступ кашля, и Сильвер с улыбкой на тонких губах посмотрел на его гримасы. – Вы убьете себя, если будете жить в этой сырой колониальной палатке, – заметил он. – Вот, выпейте воды. Пайн послушался, вытер рот рукавом своей грубой кофты. – Ты горгио, – сказал он вяло, заметно ослабев от приступа, – и не поймешь, как рожденный и выросший цыганом тоскует по запаху дыма, по широким просторам и стуку копыт норовистого скакуна. Но я позвал тебя не затем, чтобы обсуждать цыганскую жизнь, – мне надо дать тебе указания. – Насчет леди Агнес? – спросил секретарь, и глаза его заблестели. – Их я тебе уже давал, хотя жене я доверяю и особой нужды просить тебя присматривать за ней не было. – Совершенно верно. Леди Агнес чрезвычайно осмотрительна. – Она счастлива? Сильвер пожал плечами. – Насколько может быть счастлива женщина, которая замужем за одним мужчиной, а любит другого. Он ожидал от своего работодателя вспышки гнева, но ее не последовало. Напротив, Пайн огорченно вздохнул. – Бедняжка. Я поступил несправедливо, сделав ее своей женой. Она была бы счастливее с Ламбертом, при всей его бедности. – Возможно! Ей не свойственно разбазаривать деньги, в отличие от других женщин. Кстати, раз уж вы здесь – вам известно, что Ламберт остановился в хижине в Аббатском лесу? – Да, известно. И что с того? – резко спросил миллионер. – Ничего, просто я подумал, вам это интересно. Вы ведь приехали, чтобы узнать, не… – Вовсе нет. Следить за тем, чтобы моя жена и Ламберт не встречались, я могу доверить тебе, самому шпионить за ними мне незачем. – Если вы так сильно любите жену и доверяете ей, зачем просить шпионить за ней меня? – сказал Сильвер, чуть усмехнувшись. – Она женщина, а мы, цыгане, впитали в себя много восточного и не доверяем даже самым честным из женщин. Ламберт в поместье не появлялся? – Нет. И это плохой знак. Значит, он может не сдержаться, когда она рядом. – Я задушу тебя, как крысу, если будешь так говорить о моей жене. Твои мысли мне не интересны. Придержи язык, и давай ближе к делу. Я позвал тебя, чтобы дать указания. Сильвера эта вспышка немного испугала – он был достаточно хитер и знал, что можно себе позволить, а что нельзя. – Я вас слушаю, – угрюмо заметил он. – Гарвингтон, как я и полагал, приказал нам убраться со своей земли. Но на самом деле этот лес принадлежит мне, это мой залог, я выкупил закладные и не хочу, чтобы он распоряжался им, как своей собственностью. Вот, – он протянул письмо, – я написал это на своей фирменной бумаге, и там написано примерно вот что: мне стало известно, что цыгане стоят в этом лесу табором, и я хочу, чтобы они здесь остались. Гарвингтон не должен их выгонять ни под каким видом. Все ясно? – Да. – Сильвер кивнул и сунул листок в нагрудный карман, быстро проглядев его содержание, совпадавшее со словами босса. – А если Гарвингтон спросит, откуда у вас такой интерес к цыганам, что мне сказать? – Ничего. Просто делай, что я тебе велю. – Гарвингтон может заподозрить, что вы цыган. – Не заподозрит. Он думает, что я в Париже, ему и в голову не придет, что я – Измаил Хирн. Если будет спрашивать меня при встрече, я найду, что ему ответить. Кстати, почему он так стремится избавиться от цыганского племени? – В последнее время в Хенгишире было много краж со взломом, – объяснил секретарь. – И Гарвингтон боится, что цыгане с ними заодно. Думает, раз табор неподалеку, кто-то может вломиться в его дом. – Что за чушь! Цыгане воруют, спора нет, но в открытую. А дома они не грабят. К поместью Гарвингтона они никогда не приближались, чего ему их бояться? – Как сказать. Пару раз я видел в поместье девушку, которая только что к вам заходила. – Халдея? Пайн вздрогнул и внимательно посмотрел на собеседника. – Да. Однажды она предсказала судьбу миссис Белгроув, встретив ее в парке, а потом предлагала то же самое леди Агнес, мол, позолоти ручку. Но ничего у нее не вышло – ваша жена от предсказания отказалась. Пайн нахмурился, ему стало не по себе – ведь Халдея знает о его переодевании в язычника. Но зачем ей его выдавать, что она от этого выиграет? И от этой истории он отмахнулся. – Скажу Халдее, чтобы не приближалась к поместью, – пробормотал он. – Это будет верно. И другим скажите. Гарвингтон пригрозил застрелить любого, кто попробует забраться в дом. – Гарвингтон глуп, – возмутился Пайн. – Цыгане к нему в дом не полезут. Может спать спокойно. – Я вас предупредил, – сказал Сильвер с нарочитым безразличием. Пайн поднял голову и проворчал: – На что ты, черт возьми, намекаешь, Марк? Думаешь, вломиться к нему в дом собираюсь я? Не валяй дурака! Такие кражи не для цыган. – Насколько я знаю, воровство у цыган в крови, – холодно парировал секретарь. – Вдруг вам придет в голову незаметно пробраться в дом и последить за женой? – Только не в цыганском обличье, – резко перебил миллионер. – Тогда жена узнает, кто я и как меня зовут. А я этого не хочу, хотя ничего постыдного тут нет. Но зачем ты это сказал? И он испытующе оглядел маленького человечка. – Да потому, что здесь Ламберт… – Ламберт! Ламберт! Только и твердишь о Ламберте. – Принимаю ваши интересы близко к сердцу. Пайн с сомнением рассмеялся. – Не уверен. Скорее, у тебя свой интерес. Жене я доверяю… – Доверяете, а сами велите мне за ней шпионить, – язвительно заметил Сильвер. – Жене я доверяю – пока, – продолжил миллионер, – ты не дал мне договорить. Ей незачем видеться со своим кузеном, они давно разлучены и едва ли ищут общества друг друга. – Разлука будит в сердце нежность, – нравоучительно заметил секретарь. – И очень может быть, вы живете в розовых очках. Не забывайте – Ламберт от нее на расстоянии вытянутой руки. Пайн хрипло рассмеялся. – Тайный побег давно бы состоялся, будь у них такое намерение, – язвительно отрезал он. – Не выдумывай того, чего не может быть, Марк. Агнес вышла за меня из-за денег, чтобы я спас репутацию рода Гарвингтонов. Без меня на Гарвингтона давно бы завели дело о банкротстве. Я выкупил некоторые закладные, но это залог за хорошее поведение моей жены. Она знает, что, если сбежит с кузеном, ее брату конец. – Вижу, как вы ей доверяете, – саркастически заметил Сильвер. – Пока доверяю, а дальше будет видно, – повторил Пайн, осклабившись. – Она из язычников, а язычники – народ хитрый. – Он со значением вытянул тонкую смуглую руку и раскрыл ее. – Вот она с Гарвингтоном у меня где, – и он легонько постучал по ладони. – Они да, но не Ламберт, а он опасен. – Опасен, только если Агнес согласится сбежать с ним, а она этого не сделает, – холодно ответил Пайн. – Ну, деньги ее точно не волнуют. – Ее волнует репутация семьи – чтобы ее сохранить, она отдала себя мне. Сильвер пожал узкими плечами. – Как глупы эти аристократы, – добродушно заметил он. – Даже если Гарвингтон разорится, у него все равно останется титул и достаточно средств на спокойную жизнь. – Возможно. Но он согласился выдать за меня сестру не только ради своего состояния, – спокойно и со значением произнес Пайн. – А? Что? На лисьем лице коротышки застыл полный нетерпения вопрос. – Ничего, – грубо ответил Пайн и тяжело поднялся на ноги. – Занимайся своими чертовыми делишками, ну и моими тоже. Возвращайся и покажи это письмо Гарвингтону. Я хочу, чтобы мое племя осталось здесь. – Мое племя, – засмеялся Сильвер, вставая. Он так и вышел, с ухмылкой на лице. Интересно, что сказал бы Гарвингтон, узнай он, что его сестра замужем за чистокровным цыганом. Пайн, в обличье торговца лошадьми, проводил секретаря к выходу из табора и смотрел ему вслед, и тут его тронула за плечо наблюдавшая за ним Халдея. – Я пришла в твою палатку, брат, – сказала она с сияющими глазами. – Что? Да! – Пайн отогнал мрачные мысли. – Авали, мири пен. Хочешь мне что-то сказать? – Что-то золотое, брат, что сделает тебя и меня счастливыми. – Золотое? Обручальное кольцо, сестра? – Воистину, брат, если ты и правда цыган, а не язычник, за кого себя выдаешь. Глава VIII В полночь Сильвер передал лорду Гарвингтону распоряжение своего хозяина, и, видимо, оно было выполнено – цыгане не получили никаких новых указаний насчет того, что им надлежит покинуть Аббатский лес. Лорд как следует поворчал – не слишком ли много берет на себя зять? Как землевладелец, он был очень против – зачем ему во владениях такой сброд? Но Пайн держал его на коротком поводке, и пришлось уступить, хотя непонятно, почему этот человек так благоволит цыганам. – Ох уж эта его дьявольская филантропия, – с отвращением сказал Гарвингтон секретарю. – Пайн всегда так чудит, а благодарности ни на грош. – Что ж, – сухо заметил Сильвер, – таков его взгляд на мир. – Вот и занимался бы своими делами, – парировал лорд. – Я ведь в его дела не лезу, пусть и он не лезет в мои. – У него закладная на вашу собственность, и он в любую минуту может ее отозвать, так что этот лес – вполне его дело, – язвительно заметил Сильвер. – Да и какой уж от цыган вред? – Навредят при первом удобном случае. Будь моя воля, Сильвер, я бы всех их вздернул. Браконьеры и негодяи, все до единого. Я знаю, что Пайн всегда помогает лондонским мошенникам, но чтобы у него были какие-то дела с этой братией? Откуда ему вообще про них известно? – Возможно, его просветил господин Ламберт, – ответил секретарь, решив, что подставить молодого человека совсем не вредно. – Он в Аббатском лесу. – Да, я разрешил ему поселиться в хижине, и вот моя награда. Он лезет в мои дела вместе с Пайном. Почему бы ему не заткнуться? – Я не говорю, что господин Ламберт что-то сказал Пайну, – мог сказать. – Наверняка сказал, – с нажимом заявил Гарвингтон, и его пухлое лицо залилось краской. – Иначе откуда Пайну знать, ведь он в Париже. Я поговорю с Ламбертом. – Вы его не застанете. Я заглянул к нему в хижину, чтобы скоротать время, и его экономка сказала, что он вечером вдруг уехал в Лондон. – Ну, так вернется, – бросил Гарвингтон. – Город стоит ему поперек горла, Сильвер, с тех пор, как… Гарвингтон заколебался. – С каких пор? – полюбопытствовал секретарь. – Неважно, – резко ответил тот, не желая говорить Сильверу о том, что заставил сестру вступить в брак. Да и зачем? Ведь этот аккуратный человек с лисьей мордочкой – доверенное лицо зятя, и так все знает. – Ладно, пока оставлю этих треклятых цыган в покое, – закончил Гарвингтон разговор. – Но с Пайном при случае поговорю. – Он возвращается из Парижа через три недели, – сообщил Сильвер, на что сердитый кряжистый лорд только лишь повел толстыми плечами. Притом что Пайн так много для него сделал, Гарвингтон ненавидел этого человека всей силой своего подлого и ограниченного ума, а миллионер отвечал на эту неприязнь глубоким презрением, в итоге они старались встречаться как можно реже. Связующим звеном между ними была лишь леди Агнес, как предмет купли-продажи: один ее продал, другой купил. Примерно в это время вечеринки в поместье стали сходить на нет – наступил сентябрь, и многих стрелков потянуло на север, где больше дичи. Большинство из них уехали, некоторые дамы перебрались в другие загородные дома, но миссис Белгроув и мисс Гриби с места пока не снимались. Первой нравился уют, к тому же у Гарвингтона вкусно готовили. Вторая не спешила уехать, потому что поблизости был Ламберт. Мисс Гриби с разочарованием узнала, что молодой человек уехал в Лондон, но услышала от миссис Трибб, что через три дня он должен вернуться. И она задержалась, чтобы поговорить с ним еще раз, а сама тем временем отправилась в цыганский табор, приглядеть за Халдеей, чья красота лишала ее душевного спокойствия. Иногда ее сопровождал Сильвер – дама дала ему понять, что знает, кто такой Пайн на самом деле. И вдвоем, оставив богемную публику в поместье, они часто приходили поболтать с Измаилом Хирном. Но они хранили его тайну, как и Халдея. И Гарвингтон понятия не имел, что человек, которого он боится и ненавидит, который швырял ему деньги, как кость собаке, находится совсем рядом, иначе легко догадался бы, почему сэра Хьюберта Пайна так интересуют дела этого бродячего племени. Прошла неделя, мисс Гриби каждый день наводила справки, но Ламберт в лесной хижине так и не появился. Неужели он решил сбежать от нее? И она, сгорая от нетерпения, решила отправиться в Лондон и разыскать его в его клубе. С этой мыслью она сообщила леди Гарвингтон, что завтра рано утром покидает поместье. Дамы только что встали из-за стола и пили кофе в гостиной, когда мисс Гриби сделала свое объявление. – О-о, моя дорогая, – в смятении воскликнула леди Гарвингтон. – Может, останешься? Почти все уже уехали, в доме будет жуткая скукотища. – Большое спасибо, – откликнулась миссис Белгроув. Она сидела у камина, ибо вечер был прохладный. Макияж, пудра, подкрашенные волосы, а также тщательно подобранный наряд – в розоватом свете абажуров леди выглядела максимум на тридцать пять. – Я не имею в виду вас, дорогая, – пробормотала хозяйка, еще более растрепанная и беспомощная, чем обычно. – Вы тут на правах хозяйки. А ваш рецепт патагонского супа привел Гарвингтона в полный восторг, он так его нахваливал. Но без Клары вам будет скучно. – Джейн, но здесь еще Агнес. – Боюсь, Агнес не до развлечений, – сказала дама, устало улыбнувшись, потому что светская болтовня ей наскучила. – Ничего удивительного, – внезапно вмешалась мисс Гриби. – Ведь Агнес, конечно, думает о своем муже. Леди Агнес слегка покраснела под пристальным взглядом мисс Гриби, но ответила достаточно спокойно, чтобы соблюсти приличия: – Он еще в Париже. – Когда ты в последний раз получала от него весточку, дорогая? – спросила леди Гарвингтон, просто поддержать разговор – это ее мало интересовало. – Письмо пришло только сегодня. У него какие-то важные дела, вернется через две-три недели. – Вы наверняка ждете не дождетесь, – усмехнулась мисс Гриби. – Я всегда рада видеть своего мужа и быть с ним, – с достоинством ответила леди Агнес. Она прекрасно знала, что мисс Гриби ненавидит ее, и догадывалась о причине, но раскрывать перед ней свое сердце – такого удовольствия она ей доставлять не собиралась. – Что ж, Джейн, если не возражаешь, я намерена остаться, – объявила миссис Белгроув со свойственной ей оживленностью, искоса взглянув на мисс Гриби и леди Агнес. – Утром я получила дружеское письмо от Ламберта – вы же знаете, мы большие друзья, – и он пишет, что собирается приехать сюда на несколько дней. Замечательный молодой человек. – Ах, боже правый, да, – воскликнула леди Гарвингтон, вздрогнув. – Конечно. Вчера он написал из Лондона и спросил, можно ли ему приехать. Я сказала, пусть приезжает, хотя и упомянула, что поместье заметно опустело. На лице мисс Гриби отразилась досада, что не укрылось от ехидного внимания миссис Белгроув – молодая наследница жалеет, что поспешила заявить о предстоящем отъезде. Что отпечаталось на лице леди Агнес, пожилая дама не увидела – жена миллионера заслонила его большим веером из белых перьев, наверное, от каминного огня. Но на этом лице было написано удовлетворение, и увидь его миссис Белгроув, она, скорее всего, истолковала бы его ошибочно. На самом деле Агнес была рада, что Ламберт сдержал обещание и больше не намерен избегать ее общества. В отличие от нее, мисс Гриби вовсе не была довольна, и с ее лица не сходило раздражение, ведь, объявив о своем отъезде, она сожгла за собой мосты. Но еще более, чем поспешность этого решения, ее раздражал тот факт, что она оставляла Ламберта в доме с соперницей, которой больше всего боялась, хотя и не понимала, что молодой человек мог найти в этом бледном, изможденном существе. В ближайшем зеркале она оглядела свою роскошную фигуру в бледно-голубом вечернем платье – прекрасно, как полагала страдавшая безвкусицей мисс Гриби, сочетавшееся c ее рыжими локонами. По мнению миссис Белгроув та напоминала коробку с красками, или закат, или одну из самых броских картин Тернера, но наследница была вполне довольна собой. Что в этой леди Агнес? Всегдашнее белое платье, бледное лицо, сама серьезность – скучная особа, ни дать ни взять монахиня. Мисс Гриби не думала, что Ламберта привлекают монахини, тем более когда у него под рукой, как она считала, такая блистательная амазонка. Однако, возможно, ему по душе темноволосые красавицы вроде Халдеи? Бедная мисс Гриби! Обхаживать кавалера – сколько на этом пути преград! Она молчала, отчаянно пытаясь что-то придумать, чтобы непринужденно отменить решение о своем отъезде. В разговоре участвовали и другие женщины, и все были рады услышать, что Ламберт намерен навестить свою кузину, ведь он был всеобщим любимцем. Двое или трое из них, включая миссис Белгроув, тут же решили: намеки на то, что Ноэль все еще любит леди Агнес, совершенно беспочвенны, иначе он вряд ли приехал бы туда, где была она. А жена Пайна измождена до крайности, да и не любила никогда своего кузена, все это выдумки. И за что его любить? Он же бедняк, а она замужем за миллионером, похожим на восточного принца, да и манеры у него необычные, хоть и выходят за рамки этикета. Все эти скандальные разговоры, что, мол, Гарвингтон продал сестру, чтобы увеличить семейное состояние, – не более чем сплетни. Леди Агнес вполне счастлива, у нее милый муж, оставляет ей свободу действий; подозревай он, что у нее какие-то отношения с кузеном, не видать бы ей такой свободы! А сколько денег дает ей на расходы! Чего еще может желать разумная женщина? Так обменивались репликами собравшиеся в гостиной, Агнес же смотрела в огонь, готовясь к встрече с Ламбертом, который наверняка появится здесь через пару-тройку дней, а мисс Гриби яростно корила себя за то, что столь поспешно сообщила о своем отъезде. Потом мужчины оторвались от вина, кто-то решил посвятить вечер бриджу, кто-то предложил послушать музыку. После одной-двух песен и сонаты Бетховена, на которую никто не обратил внимания, молодая дама исполнила танец в стиле Мод Аллан, и все сразу оживились. Потом была демонстрация силы, и тут мисс Гриби показала себя не хуже борца Сэндоу. Позже несколько мужчин перешли в бильярдную. Наигравшись, они предложили катанье на подносах с широкой лестницы, чем и занялись под взрывы смеха. Потом, разгоряченные этой забавой, вышли на террасу подышать свежим воздухом и пофлиртовать при лунном свете. По сути, этих людей одолевала скука, они плохо представляли, чем заняться в этот долгий вечер, и использовали все мыслимые способы скоротать время. – Похоже, все довольны, Фредди, – сказала леди Гарвингтон мужу, оказавшись рядом, когда ходила среди гостей. – По-моему, общение их забавляет. – Мне плевать на то, что их забавляет, – возразил коротышка, которому явно было не по себе. – Я бы хотел, чтобы все они поскорее отсюда убрались. Меня от них тошнит. – Тебе нехорошо, Фредди? Это все патагонский суп, наверное, на твой вкус слишком наваристый. – Нет, суп был отличный, – фыркнул Фредди, причмокивая губами. – К супу претензий нет, а вот Пайн меня беспокоит. – Он ведь не болен? – с тревогой спросила леди Гарвингтон. Зять ей нравился, всегда с ней любезен. – Нет, черт бы его драл, ничего серьезного, разве что легкие слегка донимают. Но он в Париже и не отвечает на мои письма. – Письма, дорогой Фредди? – Да, дорогая Джейн, – передразнил он. – Мне, черт возьми, нужны деньги, а он и не думает отвечать. Молчит как рыба. – Поговори с Сильвером. – К черту этого Сильвера! – Фредерик, зачем ты гневаешься? – сказала несчастная и утомленная леди Гарвингтон, собираясь с мыслями. – Сильвер очень добр. Он ходил в цыганский табор и узнал, как они готовят ежей. Будет тебе новое блюдо, дорогой. Ежа ты еще не пробовал. – Не пробовал. И, кстати говоря, не собираюсь. Однако рассказать, как цыгане его готовят, ты можешь, – и Фредди, навострив красные уши, выслушал описание и велел жене передать рецепт повару. – Но, кроме меня, никто это есть не будет. Леди Гарвингтон вздрогнула. – Лично я даже не притронусь. Неделю назад ты велел приготовить этих ужасных улиток, мне от них стало плохо. Любишь ты эксперименты, Фредди. – Я так устаю от однообразной пищи, – проворчал лорд Гарвингтон. – У этих поваров нет выдумки. Жаль, что я не жил в Риме, когда там устраивали банкеты, о которых написано у Гиббона. – Он написал кулинарную книгу? – задала леди Гарвингтон естественный вопрос. – Нет. Он написал скучнейшую чепуху о войнах и переселении племен. Какая ты глупая, Джейн. – Что там насчет переселения племен? – спросила миссис Белгроув, пребывавшая в хорошем настроении, потому что крупно выиграла в бридж. – Вы же не про этих милых цыган из Аббатского леса, лорд Гарвингтон? На днях я познакомилась с одной из них, девушка просто прелесть, такая хорошенькая смуглянка. Она предсказала мне судьбу и сказала, что на меня свалятся большие деньги. Мне, конечно, они бы не помешали, – вздохнула миссис Белгроув. – Селестина мне дорого обходится, но лучше ее мне не сыскать. Она это знает, чем и пользуется, такая негодница. – А я хочу, чтобы это цыганское племя убралось отсюда, – огрызнулся Фредди, стоя перед камином и свирепо глядя на собравшихся. – Знаю, они сюда вломятся и что-нибудь украдут. – Все может быть, – протянул вертевшийся поблизости Сильвер, одетый с иголочки, отчего выглядел еще более хитрым пройдохой, чем обычно. – Я заметил, что какие-то подозрительные типы шныряют вокруг поместья. Миссис Белгроув взвизгнула. – О-о, мне повезло, что моя спальня на третьем этаже. Я как птичка в уютном гнездышке. Там они до меня не доберутся, верно, лорд Гарвингтон? – Лично вы им ни к чему, – заметила мисс Гриби своим низким голосом. – Ваши бриллианты – другое дело. – Ой! – снова взвизгнула миссис Белгроув. – Спрячьте мои бриллианты в ваш сейф, лорд Гарвингтон. Спрячьте, спрячьте, спрячьте! Сделайте такую милость, пожалейте бедняжку, – и она порывисто всплеснула худыми руками, на которых сверкало множество этих самых бриллиантов. – Не думаю, что от этих несчастных цыган можно ждать неприятностей, миссис Белгроув, – мимоходом заметила леди Агнес. – Хьюберт мне много о них рассказывал, они на самом деле не так плохи, как о них думают. – Что ваш муж может знать о подобном сброде? – вопросила мисс Гриби, глядя на красивое бледное лицо Агнес. Подозревает ли она, что Пайн к этому сброду имеет прямое отношение? – Знает, представьте себе, – невинно ответила леди Агнес. – Он со многими из них встречался, когда помогал людям. Вы и понятия не имеете, на какие добрые дела способен Хьюберт, – добавила она, обращаясь ко всем. – Иногда зимними вечерами, прогуливаясь по набережной, раздает деньги беднякам. А в деревнях, бывало, завидит на улице какого-нибудь бродягу, остановится и даст ему шиллинг. – Желательно, цыгана, – проворчала мисс Гриби, удивляясь, как это леди Агнес не видит сходства между этими бродягами и ее собственным мужем. – Однако я надеюсь, любимчики Пайна грабить нас не придут. Если что, за свои драгоценности буду биться, слово даю. Кто-то из мужчин рассмеялся. – Нарваться на ваш кулак я бы не хотел. Мисс Гриби одарила тщедушного человечка суровой улыбкой. – Женщинам надлежит защищаться от таких, как вы, – заявила она под громкий смех – физическая разница между ней и этим мужчиной была весьма забавной. – Разговоры разговорами, – сердито сказал Гарвингтон. – Но этим цыганам я не доверяю. – Так выгоните их со своей земли, – дерзко предложил Сильвер. Гарвингтон уставился на него, кровь прилила к лицу, а глаза – две ягоды крыжовника – чуть не вылезли из орбит. – Я выгоню всех спать, вот что я сделаю, – парировал он и через всю гостиную пошел к большому, во всю стену, окну. – Хватит здесь болтаться, уважаемые! – воскликнул он. – Уже почти полночь, порядочным людям пора спать. – С каких пор ты заодно с методистами, Гарвингтон? – спросил офицер, проделавший двенадцать миль, чтобы добраться сюда из казарм, а девушка позади него затянула церковный гимн. Леди Агнес нахмурилась. – Давайте обойдемся без песнопений, мисс Ардейл, – упрекнула она девушку, и у той хватило ума замолчать, а Гарвингтон тем временем закрывал оконные ставни. – Готовитесь к осаде? – смеясь, спросила мисс Гриби. – Ждете грабителей уже сегодня ночью? – Вовсе не жду, – возразил коротышка. – Но мне тошно от одной только мысли, что здесь бродят презирающие закон цыгане. Если кто-нибудь появится, – мрачно добавил он, – я буду стрелять. – Тогда грабителю бояться нечего, – воскликнул офицер. – Я и сам готов встать под ваши выстрелы, Гарвингтон. Смеясь, болтая и подшучивая над хозяином, гости разбрелись в разные стороны: женщины – поболтать у себя в гардеробных, мужчины – перед сном покурить и выпить. Гарвингтон с двумя лакеями и дворецким обошел дом, тщательно закрыв все ставни и убедившись – дом надежно защищен. Его сестру удивила столь чрезмерная предосторожность, о чем она и сказала хозяйке. – Если цыгане сюда вломятся, хуже не будет, – сказала она, оставшись наедине с леди Гарвингтон в своей спальне. – Наоборот, гости будут в восторге, а то просто извелись от скуки. – Я делаю все, что в моих силах, Агнес, – жалобно сказала ее невестка. – Конечно, ты стараешься, бедняжка, – сказала Агнес и наградила ее поцелуем. – Но Гарвингтон всегда приглашает сюда какую-то безмозглую публику. Им бы только пошуметь да подебоширить. Удивляюсь, как ты это терпишь. – Гарвингтон приглашает тех, кто ему нравится, Агнес. – Понимаю. У него самого мозгов кот наплакал, вот и гости ему под стать. – А едят сколько, – застонала леди Гарвингтон. – Я все равно что повариха. Только и делаю, что их кормлю. – Ну, Фредди женился на тебе, Джейн, потому что ты мастерица кулинарного дела. Твоя мать была такой же, всегда отлично готовила. – Леди Агнес рассмеялась. – Ты проложила путь к его сердцу через желудок, Джейн. – Лично я, Агнес, предпочла бы жить на хлебе и воде. – Предложи это Фредди, дорогая. Он совсем раздался. Никогда не думала, что обжорство – это преступление. Но когда я смотрю на Фредди… – прервав себя, она в отчаянии развела руками. – Хорошо, что Ноэль приедет, – закончила она довольно отважно. – По крайней мере, с ним интереснее, чем с безалаберной публикой, что здесь собралась. Леди Гарвингтон с тревогой посмотрела на нее. – Ты не против, что сюда приедет Ноэль? – Нет, дорогая. Почему я должна быть против? – Видишь ли, Агнес, мне казалось… – Пустяки. Мы с Ноэлем полностью друг друга понимаем. – Надеюсь, – выпалила Джейн, – вы понимаете друг друга в рамках приличий? Агнес поморщилась и посмотрела на нее с нарочитым спокойствием. – Я предана своему мужу, – сказала она, четко выделяя слова. – И для этого есть все основания. Он выполнил свое обещание, я выполняю свое. Но, – добавила она, слабо улыбнувшись, – я продала себя, чтобы спасти репутацию семьи, а теперь вижу, как Фредди развлекает этот сброд… жаль, что я не вышла за Ноэля, которого так нежно любила. – Но тогда мы бы погибли, – печально проблеяла леди Гарвингтон. – Твоей гибели дали отсрочку, Джейн. Фредди слабак, потакающий своим желаниям глупец, обжорство доведет его до могилы. День, когда его свалит апоплексический удар и ты овдовеешь, принесет тебе счастье. – Дорогая, – удивилась жена, – он твой брат. – Тем хуже. У меня на его счет никаких иллюзий, Джейн, думаю, у тебя тоже. А теперь иди спать. Какой толк лежать без сна и думать о завтрашнем ужине? Предложи Фредди хлеб и воду, о которых ты говорила. Леди Гарвингтон вяло, беспомощно рассмеялась, со вздохом поцеловала невестку и вышла из комнаты с видом свойственной ей неопределенности. Скоро часы над конюшней пробили полночь, а добродетельный Гарвингтон уже успел отправить всех гостей-мужчин спать. Женщины еще немного поболтали, потом отправились отдыхать и они. К половине первого огромный дом погрузился в полную тьму и в бледном лунном свете сентября выглядел мощной темной громадой. Леди Агнес быстро добралась до постели и, измученная вечерней скукой, быстро заснула. Но вдруг что-то ее разбудило, чувства обострились – в комнате витало смутное ощущение опасности. Послышались звуки бегущих ног, невнятная ругань, отдаленные крики… она была готова поклясться, что ее разбудил пистолетный выстрел. Через секунду она вскочила с постели и подбежала к окну. Выглянув, в ярком лунном свете она увидела высокого мужчину, который быстро бежал прочь от дома. Он промчался по широкой дорожке, а когда поравнялся с низким кустарником, раздался второй выстрел, видимо оттуда. Мужчина пошатнулся, споткнулся и упал. Тут же из дома выскочил ее брат – она узнала его гневный голос, – за ним несколько гостей-мужчин. В ужасе от увиденного и от звуков выстрелов, леди Агнес поспешно накинула халат и сунула босые ноги в тапочки. Через минуту она уже спускалась по лестнице. У нее мелькнула безумная мысль: вдруг Ламберт тайком пробрался в поместье, а Гарвингтон принял его за грабителя и застрелил. В коридорах и зале толпились гости, едва одетые, в основном женщины, бледные и испуганные. Агнес, не обращая внимания на их крики, поспешила в боковой коридор, ведший к двери, через которую вышел из дома ее брат. Она тоже вышла на улицу и поспешила к группе, собравшейся вокруг лежавшего мужчины. – Что случилось? Кто это? – спросила она, задыхаясь от спешки и испуга. – Иди в дом, Агнес, иди в дом! – крикнул Гарвингтон, глядя снизу вверх, его искаженное лицо было странно бледным в лунном свете. – Но кто это? Кого убили? – Она разглядела лежавшего на земле мужчину и вскрикнула. – Боже правый! Это Хьюберт! Он мертв? – Да, – подтвердил оказавшийся рядом Сильвер. – Пуля попала прямо в сердце. Глава IX Что было дальше Новость о том, что при попытке проникнуть в поместье был застрелен грабитель, распространилась с поразительной и зловещей быстротой. Сначала о происшедшем узнали жители деревни Гарвингтона, потом оно стало достоянием всей округи, наконец, дошло до ближайшего города и в итоге привлекло внимание полиции. Лорд Гарвингтон был недоволен приездом местного инспектора и прямо заявил тому об этом, не думая о деликатности. Он никогда не щадил тех, кто уступал ему в социальном статусе. – Зря вы явились, Дарби, – бросил он рыжеволосому полицейскому, ирландцу по происхождению. – Я вызвал Скотленд-Ярд. – Всему свое время, милорд, – холодно ответил инспектор. – Убийство произошло в моем округе, стало быть, разобраться в этом деле должен я, а потом сообщить властям в Лондон, если понадобится. – Какое вы имеете право объявлять случившееся убийством? – спросил Гарвингтон. – Я лишь исхожу из того, что услышал, милорд. Кто-то говорит, что умершего вы подстрелили и ранили его в правую руку. От других мне известно, что в саду прозвучал второй выстрел, именно он убил Измаила Хирна. – Это правда, Дарби. Я сделал только первый выстрел, вам это подтвердят те, кто был со мной. А кто стрелял в саду, не знаю, и, видимо, этого не знает никто. Этот неизвестный в саду убил Хирна. Кстати, откуда вы узнали его имя? – Мне его назвали с полдюжины человек, милорд, равно как и дали сведения, какими я только что с вами поделился. Сейчас все только об этом и говорят. – И сейчас только двенадцать часов, – пробормотал коренастый лорд, раздраженно вытирая покрасневшее лицо. – Дурные вести разлетаются быстро. Но раз уж вы здесь, берите дело в свои руки, пока не прибудут лондонцы. – Лондонцы не станут узурпировать мои права, милорд, – твердо заявил Дарби. – Им нет смысла забирать у меня это дело. И, прошу меня извинить, но в первую очередь надо было послать за мной. – Возможно, – холодно отрезал Гарвингтон. – Но дело слишком важное, чтобы доверять его местной полиции. Дарби был уязвлен, в его жестких глазах блеснула злость. – Я достаточно компетентен, чтобы разобраться в любом убийстве, даже самого высокого в Англии ранга, что уж говорить о смерти обычного цыгана. – В том-то и дело, Дарби. Обычный цыган, которого застрелили, оказался моим зятем. – Сэр Хьюберт Пайн? – переспросил инспектор, совершенно сбитый с толку. – Да! Конечно, я не знал этого, когда стрелял, иначе зачем мне стрелять, Дарби. Я, как и его жена, моя сестра, считал, что сэр Хьюберт в Париже. Зачем ему понадобилось переодеваться в цыгана и приходить сюда глубокой ночью, чтобы залезть в мой дом, – хоть убей, не понимаю. – Возможно, он заключил пари, – предположил Дарби, крайне озадаченный. – Пари? Что за выдумка! Пайн мог прийти сюда открыто, когда ему заблагорассудится. Увидя его мертвым возле кустарника, я был поражен, как никогда в жизни. Хуже другое – из дома выбежала моя сестра и тоже увидела его. Она упала в обморок и с тех пор лежит в постели, с ней леди Гарвингтон. – То есть вы понятия не имели, что стреляли в сэра Хьюберта, милорд? – Черт возьми, конечно нет! Зачем мне в него стрелять, если бы я понял, кто это? – Незачем, милорд! Конечно, незачем, – спешно согласился полицейский. – Но раз уж я взялся за это дело, вам придется во всех подробностях рассказать мне, что произошло. – Я бы предпочел дождаться сотрудников Скотленд-Ярда, – проворчал Гарвингтон. – Зачем пересказывать дважды? Но раз вы здесь, спрошу вашего совета. Может быть, сумеете внести ясность. Я полностью в тупике, клянусь. Дарби вытащил свой блокнот. – Я весь внимание, милорд. Гарвингтон, проверив, плотно ли закрыта дверь библиотеки, сразу перешел к сути. – В последнее время в наших краях было много краж со взломом, – сказал он. – И я стал опасаться, что грабители могут залезть и к нам. – Вполне понятно, милорд, – вставил Дарби, оглядывая великолепную комнату. – Дом старинный, грабителю есть чем поживиться. – Вот и я так подумал, – заметил лорд, довольный, что Дарби так быстро с ним согласился. – И не раз заявлял в присутствии многих, что, если кто-то сюда полезет, я его пристрелю. Черт возьми, дом англичанина – его крепость, никто не может в него входить без разрешения. – Совершенно верно, милорд. Но наказывать вора – это дело закона, – мягко заметил инспектор. – Черт бы драл этот закон! Я предпочитаю вершить суд сам. Короче говоря, я еще больше стал бояться ограбления, когда в Аббатском лесу встали табором цыгане – от этих негодяев только и жди, что они вломятся к тебе в дом и начнут его грабить. – Почему вы не приказали им убраться с вашей земли? – настороженно спросил полицейский. – Я так и сделал, а потом мой зять сообщил через своего секретаря, который сейчас здесь, что просит разрешить цыганам остаться. Я разрешил. – Зачем сэр Хьюберт вас об этом попросил, милорд? – Черт возьми, приятель, именно это я и пытаюсь понять, и я совсем сбит с толку, потому что он явился, переодетый цыганом. – Наверное, он и есть цыган, – сказал Дарби. Раньше он Пайна видел и теперь вспомнил его смуглое лицо и черные глаза. – Мне сказали, что он остановился в Аббатском лесу под именем Измаила Хирна. – И Сильвер мне это же сказал. – Кто это? – Секретарь Пайна, он в курсе всех его тайных дел. Когда правда вышла наружу, Сильвер сообщил: на самом деле Пайн – это цыган по имени Измаил Хирн. Иногда, тоскуя по прежней жизни, он сходил с пьедестала миллионера и общался с соплеменниками. Все думали, что Пайн в Париже, а он жил в цыганском таборе, – тогда понятно, почему он попросил меня позволить этим бродягам остаться. – Но вы только что сказали мне, что не понимаете смысл его просьбы, милорд, – быстро сказал Дарби и испытующе посмотрел на собеседника. Гарвингтон слегка смутился. – Разве? Честно говоря, Дарби, я так запутался в этой истории, что и сам не пойму, что знаю, а чего не знаю. Так что не берите все мои слова на веру, мне надо сначала прийти в себя. – Я вас вполне понимаю, милорд, – снова заметил инспектор, веря в собственные слова. – Хорошо, а подробности убийства? – Я лег спать, как обычно, – устало заговорил Гарвингтон, измотанный событиями ночи до предела, – остальные разошлись около полуночи. Я обошел дом с лакеями и дворецким, проверить, все ли в порядке, хотелось убедиться в этом самому. Потом, когда я уже засыпал, услышал, что кто-то идет по дорожке… – Примерно в котором часу это было, милорд? – В половине второго, с точностью до минуты не скажу. Я подскочил и схватился за револьвер, он всегда у меня под рукой, держу на случай, если залезут грабители. В тапочках и пижаме прокрался вниз, в коридор… давайте покажу. – Гарвингтон быстро поднялся. – Идемте, сами все увидите! Инспектор Дарби надел фуражку и, держа в руке блокнот, последовал за плотной фигурой своего проводника. Гарвингтон провел его через зал в боковой коридор, который упирался в узкую дверь. Шпионить за ними было некому: всех слуг хозяин дома отправил спать в их покои, а гости собрались в гостиной и курительной, хотя несколько дам разошлись по своим спальням, пытаясь прийти в себя после пережитого. – Я спустился сюда, – сказал Гарвингтон, открывая дверь, – и услышал, что предполагаемый грабитель крадется с другой стороны. Я распахнул дверь, и тот бросился вперед, намереваясь войти. Я выстрелил и попал ему в правую руку – видел, как она бессильно болтается вдоль тела, когда он убегал. – Он торопился? – спросил Дарби довольно глупо. – Понесся быстрее молнии. Я не побежал за ним, решил, вдруг поблизости еще кто-то из его шайки, просто закрыл дверь и завопил «караул». Через минуту все уже были внизу, и, пока я их ждал – имейте в виду, Дарби, все произошло в мгновение ока, – раздался второй выстрел. Когда подоспели слуги и гости, мы выбежали из дома и увидели, что в кустах лежит труп. Я перевернул его и только успел осознать, что это мой зять, как выбежала леди Агнес. Поняв, что случилось, она, ясное дело, упала в обморок. Женщины отнесли ее в ее комнату, а тело Пайна мы затащили в дом. Сегодня утром пришел врач – я послал за ним, едва рассвело, – и сказал, что пуля попала Пайну прямо в сердце. – Кто же в него стрелял? – задал Дарби тонкий вопрос. Гарвингтон указал на кустарник. – Там кто-то прятался, – заявил он. – Откуда вы это знаете, милорд? – Сестра, услышав мой выстрел, вскочила с кровати и распахнула окно. Она увидела мужчину – конечно, ей и в голову не пришло, что это Пайн, – он бежал по дорожке, а потом упал возле кустарника, когда прогремел второй выстрел. – Ее спальня в этой части дома, милорд? – Там, наверху, – сказал Гарвингтон и показал на узкую густо-синего цвета дверь, что выглядела весьма неуместно на фоне пуритански-серых стен. – Моя спальня дальше, правее. Поэтому я так четко слышал шаги по гравию. Он топнул ногой и махнул инспектору, приглашая оглядеть окрестности. Что Дарби и сделал, внимательно окинув взглядом открывшуюся перед ним картину, стараясь ничего не упустить. Они стояли у западной стороны особняка, откуда открывался вид на Аббатский лес, в трех милях от них. Поместье выглядело довольно разнородным, наводя на мысль о прихотях и фантазиях многих поколений – что-то убрали здесь, что-то там, что-то поменяли, а что-то осталось нетронутым, в итоге дом сочетал в себе самые разные архитектурные стили. Высокий, в три этажа, хотя плоские крыши из красной черепицы слегка прижимали его к земле, он занимал поразительно большую площадь. Дарби подумал, что тут вполне мог бы разместиться полк, а сколько денег уходит на содержание такого дома! Ветер, погода и время привели несочетаемые части к общему знаменателю, и дом выглядел хоть и странным, но привлекательным. Мох и лишайники, плющ и вьюнки винограда – последние сверкали алым великолепием – оплели массивные каменные стены изящной природной мантией. Узкие каменные ступеньки, слегка выщербленные, вели от синей двери к широкой желтой дорожке, она огибала дом сзади и пространной дугой спускалась с холма мимо миниатюрного кустарника, прямо в глубь парка. – Эта тропинка, Дарби, – объяснил Гарвингтон, снова топнув ногой, – через парк ведет к маленькой калитке в кирпичной стене, а за ней – главная дорога. – Которая прямиком идет мимо Аббатского леса, – задумчиво произнес инспектор. – Конечно, сэр Хьюберт знал об этой тропинке и калитке? – Естественно, Дарби! Что за дурацкий вопрос? – раздраженно воскликнул Гарвингтон. – Он бывал в этом доме десятки раз и знает его не хуже меня. Зачем об этом спрашивать, когда и так ясно? – Я лишь хотел удостовериться, что до упомянутой вами калитки сэр Хьюберт добрался по большой дороге. – Это тоже ясно, – раздраженно возразил тот. – Раз надумал идти сюда, естественно, выбрал самый короткий путь. – Тогда почему он не вошел через главный вход? – В это время ворота заперты, а его визит явно был тайным, он не захотел стучать и будить сторожа. – Почему его визит был тайным? – задал прямой вопрос Дарби. – Это меня и самого удивляет. Что-нибудь еще? – Да. Зачем сэр Хьюберт подошел к синей двери? – На этот вопрос у меня тоже нет ответа. Почему он вообще оказался здесь, когда должен был быть в Париже? Для меня это загадка. – Ну, тут все проще, – заметил инспектор. – Сэр Хьюберт решил вернуться к свободной цыганской жизни, но всем сказал, что уехал в Париж, чтобы осуществить свое желание, не раскрывая правды. Но зачем он явился именно этой ночью, именно этим путем и именно к этой двери – вот задачка, которую я должен решить! – Верно, и я надеюсь, что вы ее решите, – ради моей сестры. Дарби на мгновение задумался. – Может быть, леди Агнес попросила мужа прийти и встретиться с ней наедине? – Да вы что? – ошеломленно воскликнул Гарвингтон. – Она, как и все мы, полагала, что ее муж в Париже, и, конечно, ей и в голову не могло прийти, что он устроил маскарад в трех милях отсюда, напялив на себя цыганскую одежду. – Никакого маскарада тут нет, милорд, – сухо заметил Дарби. – Сэр Хьюберт действительно был цыганом по имени Измаил Хирн. В ходе дознания это подтвердится. – Это уже и так всем известно. Прекрасная новость для меня и леди Агнес. – Думаю, об этом можно не беспокоиться, лорд Гарвингтон. Покойный сэр Хьюберт достиг высокого положения и разбогател достойным образом, его скромное происхождение в этом смысле ничего не меняет. Когда обо всем узнают газеты… – К черту газеты! – взорвался Гарвингтон. – Искренне надеюсь, что они не будут поднимать шум из-за этой истории. Надежда маленького толстяка была призрачной, он и сам в нее не верил – как только новость долетела до Лондона, газетчики стали потирать руки: мертвый сезон, а тут такая сенсация! Каждый день репортеры и специальные корреспонденты прибывали в огромном количестве, занимая всю платформу станции Уонбери. От этого города – главного в Хенгишире – до деревни Гарвингтона было пять миль, люди добирались до места преступления всеми возможными средствами, и в поместье хлынули извращенцы всех мастей, жившие как поблизости, так и далеко. Особенно усердствовали репортеры, рыская повсюду, от особняка до деревни, а оттуда до цыганского табора на границе Аббатского леса. Они выуживали у местных всевозможные факты, причудливым образом их приукрашивали, а потом публиковали свои домыслы, придав им художественную форму. Благодаря авторитету матушки Ракушки, которая была не прочь подзаработать несколько шиллингов, в газетах появилось некое подобие плутовского романа о Жиле Бласе – приключения Измаила Хирна были изложены самым живописным образом. Но о том, как предприимчивый цыган превратился в язычника, цыгане по понятным причинам ничего рассказать не могли. Правда выплыла наружу только из-за трагической и неожиданной смерти этого человека, в таборе не знали, что он был миллионером горгио . Но эстафету от матушки Ракушки перенял Марк Сильвер, ведь секретарь работал на Хирна почти со времен первых лондонских подвигов погибшего под именем Пайна. И Сильвер, также бравший плату за поставляемую им смесь фактов и вымысла, свободно делился всем, что знал. – Хирн приехал в Лондон и назвался Хьюбертом Пайном, – заявил он в открытую, не стесняясь признаться в своем низком происхождении. – Мы познакомились, когда я голодал, работая игрушечником в Уайтчепеле. Я придумал несколько дешевых игрушек, и Пайн выпустил их на рынок. Они хорошо пошли, и он неплохо заработал. Признаюсь, мне он тоже платил прилично, но львиную долю, безусловно, забирал себе. На эти заработки он стал торговать южноафриканскими акциями, а тогда был бум и золото лилось рекой. Все, к чему он прикасался, превращалось в деньги, и, как бы глубоко он ни погружался, всегда выныривал победителем. Доходы он тут же вкладывал, покупал новые акции, и в мгновение ока стал миллионером. Меня он взял в секретари, а сам занялся политикой. Правительство посвятило его в рыцари за заслуги перед своей партией, и он стал известной фигурой в мире финансов. Женился на леди Агнес Ламберт, и… и… вот, собственно, и все. – Мистер Сильвер, вы знали, что он цыган? – спросил репортер. – Конечно. Я все знал о его происхождении с первых дней нашего знакомства. Он просил меня хранить в тайне его подлинное имя и происхождение. Меня это не касалось, поэтому я согласился. Временами Хирн – или, скорее, Пайн, я лучше знаю его под этим именем, – уставал от светской жизни и возвращался к своим корням – палатка, дорога. Никто из цыган не подозревал, что он не просто торгует лошадьми. Возвращаясь к своему племени, остальным он говорил, что едет в Париж или Берлин решать финансовые вопросы, а все дела в его отсутствие вел я. – Вы знали, что он появился в Аббатском лесу? – Конечно. Я приходил к нему пару раз за указаниями. И предостерегал его – ведь дом, где живут его зять и жена, совсем рядом, как бы тайное не стало явным. Но Пайн лишь отмахнулся, дескать, рисковать – лучший способ сохранить тайну. – Вы знали, что сэр Хьюберт собирался прийти ночью в дом лорда Гарвингтона? – Не имел ни малейшего понятия. Я даже предупреждал его, что лорд Гарвингтон боится грабителей и обещал застрелить любого, кто попытается проникнуть в дом. Все это Сильвер рассказал в откровенной и непринужденной манере, не забыв и о том, что покойник велел ему попросить Гарвингтона не выгонять цыган из леса. Репортер опубликовал интервью, добавив комментариев, и его с большим интересом прочитали обыватели и многочисленные друзья миллионера, немало подивившиеся двойной жизни, какую вел этот человек. Конечно, в прошлом Пайна как Измаила Хирна не было ничего постыдного, и все попытки обнаружить что-то темное в его прежней жизни оказались тщетны. Все же многие говорили: тут что-то не так, иначе этого авантюриста, каким он, несомненно, был, не постигла бы столь ужасная смерть. Но, несмотря на все попытки обнаружить породивший дым огонь, ничего порочащего Пайна выявить не удалось. Даже на дознании после тщательного изучения выяснилось: покойный был человеком благородным. Да, он скрывал свое подлинное имя и происхождение, и что с того? О такой общественной и частной жизни можно только мечтать. В ней не было ничего преступного, лишь романтика, а трагический финальный аккорд придавал мрачный оттенок этой живописной, даже в самых придирчивых глазах, истории. Как ни старался инспектор Дарби из Уонбери, он не смог найти улики, которые позволили бы выявить стрелка. Лорд Гарвингтон, по понятным причинам, принял Пайна за грабителя и действительно ранил его в правую руку, но роковым оказался второй выстрел, и стреляли не из дома. Это ясно подтверждали показания самой леди Агнес. Поднявшись с постели после обморока, она рассказала, что открыла окно и своими глазами видела, как умирал несчастный, даже не подозревая, что это ее муж. После первого выстрела мнимый грабитель бежал по дорожке, а вот второй, из кустарника, отмеченного на представленном коронеру и присяжным плане, уложил беглеца на месте. Несколько гостей и слуг заявили, что, услышав крики лорда Гарвингтона, вышли в коридор и обнаружили дверь закрытой. Кто-то даже слышал второй выстрел еще с лестницы. Все свидетельствовало о том, что предполагаемого грабителя убил не хозяин дома. – Я и не думал его убивать, – заявил Гарвингтон во время дознания. – Хотел просто подстрелить, что и сделал, чтобы схватить на месте или отыскать потом. После выстрела я закрыл дверь, предположив, что у него могут быть сообщники и до прихода полиции надо закрыться. – То есть вы и понятия не имели, что это сэр Хьюберт Пайн? – спросил присяжный. – Конечно нет. Я не стал бы стрелять, если бы узнал его. Едва открыл дверь, он бросился на меня. Я выстрелил, и он убежал. И только потом, когда мы все вышли и нашли у кустов мертвеца, узнал своего зятя. Я думал, он в Париже. Инспектор Дарби показал, что осмотрел кустарник и заметил сломанные ветки, из чего следовало: в зарослях кто-то прятался. Трава, довольно высокая под кустами, была примята. Но он не нашел ничего, что могло бы привести к поимке убийцы, устроившего засаду. – Не осталось ли следов? – задал вопрос коронер. – Дождя не было несколько недель, земля твердая, – объяснил свидетель, – поэтому следы обнаружить не удалось. Сломанные ветки и примятая трава говорят о том, что в кустарнике кто-то прятался, но в каком направлении он скрылся потом, можно только гадать. Действительно, улик, которые могли бы навести на след преступника, не было. Двери и окна закрыл на засовы сам лорд Гарвингтон вместе с лакеями и дворецким, так что выбраться наружу и сделать второй выстрел никто из находившихся внутри не мог. Со слов матушки Ракушки, Халдеи и других цыган стало ясно: табор в ту ночь никто не покидал, за исключением Хирна, и даже о его отсутствии цыгане узнали только на следующее утро, когда убийство стало достоянием гласности. Хирн, как сообщили несколько цыган, около одиннадцати ушел в свою палатку и не говорил, что пойдет в поместье или еще куда-то. Показания Сильвера тоже ничего не прояснили: Пайн вовсе не собирался навещать дом зятя и вдобавок недвусмысленно заявил, что хочет сохранить свое пребывание в тайне, будет осторожен и даже близко к поместью не подойдет. – Насколько я знаю, врагов, желавших ему смерти, у Пайна не было, – заявил секретарь. – Мы были близки, и, если бы его жизни угрожала опасность, он наверняка рассказал бы мне об этом. – То есть пролить свет на эту загадку вы не можете? – безнадежно спросил коронер. – Не могу, – ответил свидетель. – Насколько я понимаю, разъяснить происшедшее не может никто. В секрете Пайна не было ничего постыдного, поскольку он был честен, и никто не мог желать ему смерти. Когда рассмотрели все свидетельства, был сделан вывод: тайна остается неразгаданной, виновный не найден. Этим, к общему неудовольствию, дознание и закончилось. – Умышленное убийство, совершенное неизвестным или неизвестными, – сказал Ламберт, прочитав отчет о дознании в своей квартире на Сент-Джеймс-стрит. – Странно. Кто же разрубил Гордиев узел на веревке, что связывала Агнес с Пайном? Ответа на этот вопрос у него, как и у всех остальных, не было. Глава X Затруднительное положение Лорд Гарвингтон не являлся достойным представителем аристократии, поскольку его пороки заметно превосходили его добродетели. Слабый характер, вкусы сибарита – для счастья ему требовалось много денег. Подобно бессмертной Бекки Шарп из «Ярмарки тщеславия», он мог быть в меру честным, имея приличный доход, в отсутствие же такого дохода не останавливался ни перед чем, кроме разве что преступления, чтобы удовлетворять свои изысканные вкусы в полной мере. Откровенно говоря, он уже перешел все границы, когда поменял сумму в чеке, выданном ему зятем, и, не будь Пайн столь великодушен, лорд наверняка вляпался бы в большие неприятности. Однако благодаря Агнес дело замяли, и Гарвингтон со свойственным ему легкомыслием благополучно забыл, как едва не попал в железную хватку правосудия. На самом деле, эта история совершенно вылетела у него из головы, и теперь, когда вскрылось происхождение Пайна, он не хотел, чтобы тело помещали в семейный склеп. Но вдова пожелала оказать эту честь останкам своего мужа и в итоге добилась своего – просто потому, что Гарвингтон не хотел обижать наследницу миллионов Пайна. Тем не менее, будучи отъявленным подлецом, он извлек выгоду из этой уступки. – Раз я делаю это для тебя, Агнес, – прямо сказал он, когда этот вопрос решался, – сделай и ты кое-что для меня. – Чего ты от меня хочешь? – Гм… хм… ох… эх! – забулькал Гарвингтон, смекнув, что использовать сестру еще рано. – Мы можем поговорить об этом, когда будет прочитано завещание и мы точно узнаем, на каком мы свете. К тому же твое горе для меня свято, дорогая. Сейчас тебе надо уединиться и выплакаться. С чувством юмора у Агнес все было в порядке, и это откровенное лицемерие она встретила смехом, хотя трагическая гибель мужа и вызвала у нее искреннее сожаление. Гарвингтона это шокировало. – Ты забыла, что тело еще в доме? – спросил он с напыщенной важностью. – Я ничего не забыла, – возразила Агнес, посерьезнев, и в ее голосе прозвучали нотки презрения. – Даже того, что ты рассчитываешь на меня – хочешь уладить свои жалкие финансовые проблемы за счет бедного Хьюберта. – Конечно, рассчитываю, дорогая. Ты же Ламберт. – Безусловно. Но не надо держать меня за дуру. – Ну зачем ты так? – сказал Гарвингтон, делая вид, что не понял ее. – Сейчас в тебе говорит горе, а не моя дорогая сестра. Понятно, ты скорбишь. Мы все смертны. – А ты еще и глуп, – ответила вдова, зная, что спорить с братом бесполезно. – Уходи и оставь меня в покое. Когда бедного Хьюберта похоронят и огласят завещание, ты узнаешь о моих намерениях. – Намерения! Намерения! – пробормотал маленький тучный лорд, легко отказываясь от дипломатии. – Конечно, Агнес не такая дура, чтобы упустить фамильные владения. Ему и в голову не приходило, что Пайн мог составить завещание таким образом, что наследство, на которое Гарвингтон рассчитывал, достанется вдове только на определенных условиях. Он и не подозревал, как ревниво вспыльчивый цыган воспринимал раннюю помолвку Агнес и Ламберта. В противном случае Гарвингтон ни за что не пригласил бы молодого человека на похороны. Но он его пригласил, о чем и заявил публично, повторяя снова и снова, что тело упокоится в священном склепе Ламбертов – пусть все аплодисментами встретят его смиренное великодушие. – Бедняга Пайн был всего лишь цыганом, – говорил Гарвингтон при каждом удобном случае. – Но я уважал его, это был достойный и честный человек. Мы похороним его со всеми почестями. Ноэль и я, как представители его вдовы, моей дорогой сестры, войдем за ним в склеп Ламберта, и там, рядом с моими предками, тело этого благородного, хотя и скромного человека будет покоиться до Судного дня. Один лондонский циник рассмеялся, когда услышал об этой речи. – Если Гарвингтона похоронят в том же склепе, – презрительно сказал он, – он попросит у Пайна денег, едва они предстанут перед Страшным судом! Из этого язвительного замечания следовало: люди не верили в бескорыстие маленького лорда, как бы ему этого ни хотелось. Но, следуя этой хитроумной политике, он, конечно же, устроил покойнику, по выражению хозяйки деревенской гостиницы, «нарядные похороны». Все было сделано с необходимой помпой и торжественностью, и очередь пришедших проводить Измаила Хирна в последний путь была необычайно длинной. Селяне пришли, потому что, как и все низшие сословия, любили присущий погребению трепет. Цыгане из табора явились, поскольку покойный был их крови. Многие из финансовых и общественных кругов приехали из Лондона по очевидной причине: Пайн был хорошо известен в Сити и Вест-Энде и состоял в парламенте. Что до Ламберта, тот пришел по приглашению кузины, без большой охоты – показать Агнес, что готов выполнять ее пожелания. Вряд ли кто-то подумает, что Пайн ревновал Агнес из-за ее ранней помолвки, раз бывший возлюбленный присутствует на похоронах более удачливого соперника. Разумеется, гости разъехались из поместья сразу же, как закончилось дознание. Они бы сбежали и раньше, но инспектор Дарби настоял: все должны остаться для допроса в связи со случившейся трагедией. Все оказалось безрезультатным – выйти на след убийцы миллионера так и не удалось. Было много разговоров в связи с тем, что тело поместили в склеп Ламбертов, о похоронах написали все газеты. Но не было ни одного предположения – устно или в печати, – способного дать хоть малейший ключ к разгадке имени или местонахождения убийцы. Принимая во внимание романтическую карьеру Пайна, кое-кто полагал, что ему отомстили цыгане из зависти к богатству, другие же намекали, что мотив преступления связан с переходом миллионера в стан язычников. Но все эти домыслы оказались пустопорожними, постепенно сплетни утихли, а публику захватили другие события. Пайн, на самом деле Хирн, убит и похоронен, а его убийца остался на свободе, не оставив следов. Леди Агнес унаследовала не меньше двух миллионов и, имея такие деньги, скорее всего, выйдет замуж за своего кузена и восстановит потускневшее великолепие рода Ламбертов. Так сплетники подытожили обстоятельства и заговорили о другом. В конце концов, трагедия быстротечна – погоревали и забыли. Сплетники и в городе, и в деревне справедливо полагали, что вдова унаследовала огромное состояние покойного мужа. Но они не знали о связанном с наследством условии, вызвавшем раздражение Агнес и неподдельно встревожившем Гарвингтона. Адвокат Пайна, Джарвин, работавший в тесной конторке на Ченсери-лейн, после похорон отозвал Гарвингтона в сторону и попросил огласить завещание в присутствии лишь нескольких названных людей. – Завещатель выдвинул условие, которое не следует предавать широкой огласке, – вежливо сообщил Джарвин. – По возможности, текст завещания не должен быть опубликован. Гарвингтон, внезапно вспомнив о своем проступке и подделанном чеке, не осмелился задавать вопросы, но быстро вызвал названных адвокатом людей. Это оказались вдова, леди Гарвингтон, он сам и его кузен Ноэль, поэтому низкорослый господин никаких опасений не испытывал – родственники не предадут. Но оглашение завещания он ждал не без волнения – что за секретность? Вдруг покойный решил отомстить? При всей своей закоренелости Гарвингтон не хотел, чтобы жена и Ламберт узнали о его преступлении. Он, конечно, не подозревал, что Ламберту уже известно о нем от Агнес, как известно и другое: именно это обстоятельство принудило ее – ибо давление равносильно принуждению – выйти замуж без любви. Квинтет собрался в маленькой комнате рядом с библиотекой, дверь и окна закрыли, и подслушать их никто не мог. Ламберта слегка озадачило приглашение – он никак не предполагал, что Пайн упомянет его в завещании. Но долго пребывать в недоумении ему не пришлось – представленный господином Джарвином документ оказался на редкость кратким и лаконичным. Пайн никогда не любил разглагольствовать и свою сдержанность перенес в завещание. На оглашение воли усопшего ушло пять минут, и собравшиеся узнали: все недвижимое и движимое имущество безоговорочно отходит Агнес Пайн, вдове завещателя, при одном условии – она не выйдет замуж за Ноэля Тэмсворта Лейтона Ламберта. В противном случае деньги перейдут к иному лицу, чье имя указано в запечатанном конверте, который находится у господина Джарвина. Конверт будет вскрыт, только если Агнес Пайн выйдет замуж за Ноэля Ламберта и официально откажется от своих прав на имущество. Учитывая, что речь в завещании шла о двух миллионах фунтов стерлингов, это был на диво лаконичный документ, и от его прочтения у слушателей перехватило дыхание. Гарвингтон, поняв, что от угрызений совести он избавлен, первым обрел дар речи. Он посмотрел на худого сухонького адвоката и возмутился: неужели ему ничего не причитается? – Пайн ведь не забыл меня? – спросил он сокрушенно, скорее в голосе звучал гнев, нежели печаль. – Волю покойного вы слышали, – сказал Джарвин, складывая листок бумаги, на котором было написано завещание. – Других наследников нет? – Никаких. – Неужели Пайн ничего не оставил Сильверу? – Ничего никому, кроме леди Агнес. Джарвин поклонился молчаливой вдове, а та словно лишилась дара речи – как жестоко ее муж проявил свою ревность. – Как это ужасно и неприятно, – сказала леди Гарвингтон, как обычно, вяло и невпопад. – Я всегда была добра к Хьюберту, он мог бы оставить мне несколько шиллингов на одежду. Все уходит на поваров, еду и… – Придержи язык, Джейн, – сердито оборвал ее муж. – Только и думаешь о платьях и оборках. Но я согласен с тобой – это завещание никуда не годится. Мириться с такой чудовищной несправедливостью я не собираюсь, – добавил он, поворачиваясь к Джарвину. – Я буду оспаривать завещание. Адвокат сухо кашлянул и улыбнулся. – Вы не упомянуты в завещании, лорд Гарвингтон, и я не вижу, как вы можете его оспаривать. – Хм! Хм! Хм! – Гарвингтон чуть смутился. – Но его может оспорить Агнес. – С какой стати? – спросила очень бледная и притихшая вдова. – С какой стати? – возмутился ее брат. – Ты не можешь снова выйти замуж. – Прошу прощения, это не так, – поправил Джарвин, снова сухо кашлянув. – Леди Агнес может выйти за любого, за кого пожелает, исключая… – Его взгляд остановился на лице Ламберта, спокойно и внимательно наблюдавшего за происходящим. Молодой человек покраснел, взглянул на Агнес и собрался было что-то сказать, но, подумав, сдержался, не желая усугублять и без того неловкую сцену. Тогда заговорила вдова. – Сэр Хьюберт объяснил вам, почему он поставил такое условие? – спросила она, стараясь сохранить спокойствие, что было нелегко в данных обстоятельствах. – Нет, – сказал Джарвин, задумчиво потирая подбородок. – Сэр Хьюберт всегда отличался сдержанностью. Он просто поручил мне составить завещание, которое я вам зачитал, не дав никаких объяснений. Оно соответствует требованиям закона, и, если понадоблюсь, я к вашим услугам, мадам. – А если я выйду замуж за Ламберта… – Агнес, ты не сделаешь такую глупость! – закричал ее брат, кровь бросилась ему в лицо, казалось, его вот-вот хватит удар. Она окинула брата взглядом, заставившим его замолчать, но в сторону кузена смотреть не стала. – Если я выйду замуж за Ламберта? – снова спросила она. – Тогда вы потеряете деньги, – ответил Джарвин с некоторой усталостью, потому что ответ был очевиден. – Вы же слышали завещание. – Кто тогда получит деньги? Это был еще один нелепый вопрос, как вполне логично подумал Джарвин. – Хотите, чтобы я еще раз зачитал завещание? – саркастически спросил он. – Нет. С его содержимым я знакома. – Тогда вам известно, мадам, что деньги перейдут к иному лицу, чье имя указано в запечатанном конверте, лежащем в сейфе моего кабинета. – Кто это лицо? – спросил Гарвингтон, и в его голосе забрезжила надежда – вдруг Пайн назначил наследником его. – Я не знаю, милорд. Сэр Хьюберт Пайн записал имя и адрес, запечатал конверт и передал его мне. Его можно будет открыть после того, как состоится церемония бракосочетания между… – он снова поклонился леди Агнес и на этот раз Ламберту. – Пайн, должно быть, сошел с ума, – сказал Гарвингтон, кипя от злости. – Переоделся цыганом, пришел ограбить мой дом и составил дурацкое завещание, которое следует аннулировать. – Сэр Хьюберт никогда не казался мне сумасшедшим, – возразил Джарвин, убирая оспариваемое завещание в свою черную кожаную сумку. – Человека, сумевшего заработать два миллиона фунтов за столь короткое время, едва ли можно назвать безумным. – А это переодевание в цыгана и вора, – раздраженно возразил Гарвингтон. – Не забывайте, милорд, что сэр Хьюберт и был цыганом, естественно, иногда ему хотелось вернуться к жизни, которую он любил. А насчет грабителя осмелюсь с вами не согласиться. У него была причина прийти в этот дом в такое время и таким образом, и, будь он жив, наверняка дал бы этому разумное объяснение. Но так или иначе, лорд Гарвингтон, не сомневаюсь, что к ограблению это не имело никакого отношения. – Что ж, – откровенно заявил маленький толстяк, – знай я, что у Пайна хватит наглости ничего мне не оставить, я бы нипочем не стал его хоронить в такой достойной компании. – Фредди, Фредди, бедняга умер. Пусть почивает, – вмешалась леди Гарвингтон, вялая и бестолковая более обычного. – Какого черта он почивает в моем склепе? Проклятый цыган! – Он мой муж, – резко сказала леди Агнес. – Не забывай об этом, Гарвингтон. – Как же, забудешь тут. Пользы от него… – Кто бы жаловался, – сказала его сестра, бросив на него многозначительный взгляд, и Гарвингтон сразу утих. – Ты ничего не скажешь, Ноэль? – мрачно спросила леди Гарвингтон. – Не знаю, что сказать, – ответил он, не поднимая глаз от земли. – Тут ты ошибаешься, – заметила Агнес, внезапно покраснев. – Сказать нужно многое, но здесь не место. Мистер Джарвин, – она поднялась, величавая в длинных черных одеяниях, – вы можете вернуться в город, а мои указания получите позже. Адвокат пристально посмотрел на ее словно высеченное из мрамора лицо, гадая, что она выберет – возлюбленного или деньги. Трудный выбор, сложные обстоятельства. Ее глаза никак не выдавали ее намерений, поэтому он молча кивнул и церемонно удалился, отдавая безмолвную дань силе духа вдовы. Несчастная женщина, подумал он, наверняка любит своего кузена. Но, выйдя за него, она станет нищей! Вот и выбирай. Хм! Конечно, вдова выберет деньги. Вряд ли найдется дура, готовая заплатить за мужа два миллиона фунтов стерлингов! Девять женщин из десяти сочли бы такую точку зрения разумной, но Агнес оказалась десятой, у нее был свой взгляд на жизнь – кое-кто назвал бы его безумием, – но звонкой монете она предпочитала любовь. Однако она не стала принимать поспешного решения – ее отказ породил бы серьезные проблемы. Гарвингтон, со свойственной ему бестактностью, начал было обсуждать этот вопрос, не успел Джарвин уехать из поместья, но его сестра эти попытки сразу пресекла. – Вы с Джейн идите, – сказала она, резко оборвав его. – Хочу поговорить с Ноэлем наедине. – Ради бога, не отказывайся от денег, – с болью в голосе прошептал Гарвингтон, задержавшись у двери. – Однажды я уже продала себя, чтобы помочь семье, – ответила она тем же негромким голосом, – но я не уверена, что готова сделать это дважды. – Совершенно верно, дорогая, – сказала леди Гарвингтон, похлопав вдову по руке. – Любовь лучше денег. И в нашем случае это лишь означает, что Фредди придется отказаться от сытных обедов, которые ему вредны. – Уходи, дура! – гневно воскликнул Фредди и, схватив ее за руку, потащил из комнаты, рыча, как раненый медведь. Агнес закрыла дверь и обратила взгляд на Ламберта – тот так и стоял, сложив на груди руки, и разглядывал ковер. – И что дальше? – решительно спросила она. – Что дальше? – повторил он, не поднимая глаз. – Это все, что ты хочешь сказать, Ноэль? – Не знаю, что мне еще сказать. Очевидно, Пайн догадался, что мы любим друг друга, хотя, видит бог, мы вели себя достаточно невинно, – и решил разлучить нас навсегда. – Ему удастся разлучить нас навсегда? – Думаю, да. Как человек чести, любящий тебя всей душой, я не могу ожидать, что ты откажешься от двух миллионов ради любви в хижине со мной. Просить тебя о таком – это чересчур. – Не чересчур, когда женщина любит мужчину так, как я люблю тебя. На этот раз Ламберт все-таки поднял голову, в его глазах вспыхнули удивление и восторг. – Агнес, ты же не хочешь сказать, что тебе лучше… Она прервала его, присела рядом и взяла за руку. – Мне лучше жить с тобой впроголодь в Аббатском лесу, чем коротать дни в одиночестве в богатом районе Лондона. – Тебе не придется долго жить в одиночестве, – угрюмо сказал Ламберт. – Завещание Пайна не запрещает тебе выходить замуж за другого. – Неужели я заслуживаю такого ответа, Ноэль? После того, что я только что сказала? – Нет, дорогая, нет. – Он тепло пожал ей руку. – Но пойми и меня. Когда мужчина жертвует всем ради женщины – это правильно. Но чтобы женщина жертвовала всем ради мужчины – такой поступок правильным не выглядит. – Так поступают многие женщины, если любят по-настоящему, как я. – Но, Агнес, подумай, что скажут обо мне люди. – Это будет жертва, на которую пойдешь ты, – быстро ответила она. – Я приношу в жертву одно, ты – другое. Если взглянуть на наши обстоятельства в этом свете, они вполне приемлемы. Но есть более серьезный вопрос, который требует ответа. Ламберт вопросительно посмотрел на нее и прочел ответ в ее глазах. – Ты имеешь в виду семейное состояние? – Да. – Агнес тяжело вздохнула и покачала головой. – Жаль, что я родилась в благородном семействе, а не простой деревенской девчонкой. Положение в обществе накладывает свои обязательства, Ноэль. Я давно это поняла, потому и вышла замуж за Хьюберта, человека хорошего и доброго. Увы, я потеряла тебя, но других причин сожалеть о том, что я стала его женой, у меня не было. И я не думала, что он способен так меня оскорбить. – Оскорбить, дорогая? – вспыхнул Ламберт. – Как еще назвать этот его запрет? Я не имею права выходить за тебя замуж! Завещание зарегистрируют в Сомерсет-хаусе, его опубликуют газеты. Что тогда скажут люди, Ноэль? Я вышла за Хьюберта, чтобы заполучить его деньги, зная про чахотку и надеясь, что он скоро умрет, а я стану богатой вдовой и найду утешение в твоих объятьях. Вот уж они посмеются, увидев, что завещание опровергло мои планы. – Но у тебя таких планов не было. – Конечно нет. Но все решат, что были. Меня оскорбили, и кто? Мужчина, у которого не было причин мне не доверять. Поэтому я склонна отказаться от денег и выйти за тебя – пусть все знают, что эти миллионы я презираю. Однако я ношу фамилию Ламберт и должна думать о семье, как и раньше. И вот тебе главный вопрос: разумно ли ставить долг выше любви во второй раз? Ведь мы и так пережили немалые страдания, а много ли мы получили за наше самоотречение? – Но ведь земли Гарвингтона свободны от обременений? – Нет. В хижине я тебе сказала: Хьюберт погасил множество закладных, но право владения ими сохранил за собой. Он не брал с Гарвингтона процентов и позволял ему получать доход от заложенной земли. То есть Хьюберт вел себя очень благородно, но мой брат требовал все больше, и ссужать ему дальше деньги стало просто невозможно. Хьюберт перестал ему доверять и возвращать закладные не стал, они являются частью его имущества. Теперь оно принадлежит мне, и я могу легко все уладить, к полному удовольствию Гарвингтона. Но тогда я потеряю тебя, мой дорогой. Если же собственность перейдет к неизвестному лицу, выкупить закладные будет невозможно, и наша семья разорится. – Неужели все так плохо? – Именно так. Хьюберт откровенно рассказал мне, как обстоят дела. Главы нашей семьи не одно поколение транжирили деньги. Фредди ничуть не лучше прежних, к тому же совсем не разбирается в цифрах. Он не знает цены деньгам, потому что никогда в них не нуждался. Но если все распродадут – а так и будет, если я выйду замуж за тебя и потеряю миллионы, – он останется без акра земли, весь его доход составит три сотни фунтов в год. – Дьявольщина! – Ламберт подскочил и нервно зашагал взад-вперед по комнате. – Но тогда семейству Ламбертов конец, Агнес. Как, по-твоему, мне поступить? – спросил он после паузы. – Ждать, – тихо сказала она. – Ждать? Чего – всемирного потопа? – Он не наступит, пока у меня есть деньги. Я неплохо разбираюсь в делах, и Хьюберт научил меня вести финансы. Я не могла подарить ему любовь, но вниманием не обделяла, и считаю, что мне удавалось ему помогать. Этот опыт позволит мне, встретившись с семейным адвокатом, тщательно во всем разобраться. Тогда мы будем точно знать, так ли все плохо, как описал Хьюберт. Если это так, мне придется пожертвовать нашим счастьем ради доброго имени семьи. Если нет… – Тогда что? – спросил Ламберт, видя, что она колеблется. Агнес пересекла комнату и обвила руками его шею, ее бледные щеки залил чудесный румянец. – Дорогой, – прошептала она, – я выйду за тебя замуж. Это не будет предательством по отношению к памяти Хьюберта, я ведь всегда любила тебя, и он взял меня в жены, понимая – я не смогу отдать ему свое сердце. А теперь, после этого оскорбления, – она отстранилась, и ее глаза вспыхнули, – я чувствую себя вправе стать твоей женой. – Понимаю, – кивнул Ламберт. – Нам надо подождать? – Да. Долг превыше любви. Но я верю, что жертва не понадобится. До свидания, дорогой, – и она поцеловала его. – До свидания, – повторил Ламберт, возвращая поцелуй. И они расстались. Глава XI Шантаж Учитывая сложное положение, в котором они оказались, Ламберт и леди Агнес приняли единственно возможное решение – немедленно покинуть поместье. Молодой человек просто приехал погостить по просьбе кузины, чтобы у Пайна не возникло подозрений, будто Ламберт ее избегает. Теперь Пайн умер, необходимость вести себя благоразумно отпала, особой любви к Гарвингтону Ламберт не испытывал, а, наоборот, глубоко его презирал, поэтому вернулся в лесную хижину. Там он снова занялся живописью и терпеливо ждал, каково будет окончательное решение Агнес. Он считал, что это займет время, несколько недель, а то и месяцев, ведь дела Гарвингтона были так запутаны, что сразу в них не разобраться. Но влюбленные, разлученные строгим чувством долга, находили утешение в письмах и писали друг другу каждую неделю. Агнес сообщила Гарвингтону о своем решении, которое он по понятным причинам совершенно не одобрил. Он недолюбливал Ламберта – тот был следующим наследником семейной собственности, к тому же более популярной личностью, чем он сам. Даже не запрети Пайн этот брак в своем завещании, Гарвингтон был бы против того, чтобы сестра вышла замуж за Ламберта. Он яростно бушевал по этому поводу, но поколебать решимость вдовы не сумел. Редкий эгоист, он желал одного: пусть Агнес живет уединенной жизнью, исполняет роль его банкира и снабжает его деньгами по первому требованию. Подчинить себе Пайна он не мог, но считал, что способен заставить сестру выполнять свою волю. Когда выяснилось, что у той есть своя воля и она не собирается следовать его эгоистичным распоряжениям, Гарвингтон был удивлен и взбешен. Агнес даже не захотела оставаться под его крышей и вернулась в свой лондонский дом вопреки его желанию: вдруг ее вместе с ее миллионами заграбастает кто-то другой? Утешало только, что она уехала без Ламберта, и лорд искренне надеялся, что сестра познакомится с кем-нибудь и забудет про отшельника из Аббатского леса. Пока капитал остается у Агнес, зачем Гарвингтону возражать против ее замужества? Можно вытягивать из нее денежки, не мытьем, так катаньем, хотя лучше бы ей оставаться незамужней, тогда грабить будет легче. – Просто беда, – сказал он своей многострадальной жене. – Пока она вдова, нельзя исключить, что она стиснет зубы и выйдет замуж за Ноэля, и потеряет все. Лучше бы выдать ее за другого. – На этот раз выбирать ей мужа ты не будешь, – сказала леди Гарвингтон, чьи симпатии были полностью на стороне Агнес. – Выбирать будет она сама. – Пусть выбирает, – ответил Гарвингтон с притворным великодушием. – Главное, чтобы не выбрала Ноэля, черт бы его драл! – Именно его она и выберет, – возразила жена, и Гарвингтон с тревогой осознал: видимо, она права. Ох уж эти женщины в целом и его сестра в частности! И толстяк отправился в Париж, познакомиться со знаменитым шеф-поваром, о котором был много наслышан, а жену оставил в Лондоне, строго-настрого наказав приглядывать за Агнес. Вдове эти указания стали быстро известны – леди Гарвингтон приехала погостить к невестке в роскошный особняк в Мейфэре и тут же пересказала ей разговор с мужем. Более того, она даже стала уговаривать выйти за Ноэля и быть счастливой. – Если разобраться, деньги не так уж много значат, – причитала леди Гарвингтон. – Ты ведь наверняка будешь счастливее с Ноэлем, чем здесь, в окружении этого жуткого богатства. – Что скажет Фредди, если услышит твои речи, Джейн? – Не знаю, что еще он может сказать, – задумчиво ответила та. – Со мной он не считает нужным сдерживаться, говорит что попало. У него печень от переедания едва дышит. Впрочем, – добавила она бодро, – наверняка его скоро хватит апоплексический удар, и тогда я до конца своих дней буду сидеть на чае и булочках. От вида обеденного стола меня воротит. – Фредди за едой – не самое приятное зрелище, – согласилась его сестра, пожав плечами. – Но желать ему смерти не стоит, Джейн. Бывают мужья и похуже. – По мне, лучше распутник, чем обжора, Агнес. Но Фредди не умрет, дорогая. Поедет на воды в Висбаден, Виши или Швальбах, сбросит там вес, а потом вернется и снова отъестся до размеров призового борова. Но, слава богу, – леди Гарвингтон снова приободрилась, – он уехал на несколько недель, и мы сами себе хозяйки. Только, пожалуйста, Агнес, давай есть простые блюда и без соусов. – Живи на хлебе с водой, если хочешь, – добродушно сказала вдова. – К сожалению, я в трауре и часто выходить с тобой не могу. Но машина всегда в твоем распоряжении, могу дать тебе денег, сколько захочешь. Купи себе платья… – И шляпки, и сапоги, и туфельки, и… и… не знаю, что еще. Ты прелесть, Агнес, не хочу тебя разорять, но мне столько всего нужно. Я здорово поизносилась – весь наш доход Фредди проедает. – У меня два миллиона, Джейн, так что меня ты не разоришь. Покупай, что тебе нужно, я заплачу. Буду только рада сделать тебе приятное, раз уж не могу уделить тебе должное внимание. Видишь ли, почти три раза в неделю я встречаюсь с юристами по делам Фредди. В этих обстоятельствах четыре или пять недель прошли для обеих женщин очень счастливо. Для леди Гарвингтон это время, бесспорно, оказалось лучшим в жизни, к ней словно вернулась утраченная молодость. Она с удовольствием ходила по магазинам, иногда посещала театры, заглядывала на катки и даже пару раз сходила на скромные зимние балы. К своей радости, она познакомилась с приятным молодым человеком, который искренне исповедовал новую религию, предполагавшую много постов и иногда вегетарианскую пищу. Он учил ее есть орехи и избегать мяса, при этом рассказывая, как полезно подобное воздержание для души. Конечно, леди Гарвингтон не стала впадать в излишний аскетизм, но была рада познакомиться с мужчиной, который не читал кулинарную книгу Битона. Кроме того, он довольно мило с Джейн флиртовал. Агнес, довольная, что невестка наслаждается жизнью, занялась делами Гарвингтона – оказалось, что они в ужасающем беспорядке. Получалось, что ей и правда придется спасать семью Ламбертов от бесконечного позора и полного разорения, для чего нужны ее миллионы. Но она не падала духом и храбро продолжала разгребать финансовые завалы, надеясь найти способ экономить для Фредди несколько тысяч в год, не трогая при этом деньги Пайна. Если ей удастся обеспечить брату достаточный доход, чтобы сохранить титул и предотвратить продажу поместья в Хенгишире, она откажется от состояния мужа, выйдет замуж за Ноэля и заживет спокойной деревенской жизнью. – Он умеет рисовать, я буду вести хозяйство в хижине вместе с миссис Трибб, – сказала она зашедшей с визитом миссис Белгроув, безукоризненно одетой, накрашенной и подмазанной еще больше обычного. – Мы можем держать домашнюю птицу и других животных, – неопределенно добавила она. – Прямо идиллия, – хихикнула гостья и ушла рассказывать своим друзьям, что леди Агнес, должно быть, все это время была влюблена в своего кузена. Завещание уже стало достоянием гласности, и все согласились, что Агнес совершит глупость, отказавшись от богатства ради скучной жизни в лесу. – Все это очень мило, – вздыхала миссис Белгроув, изображая из себя проказницу. – Я и сама не против: оделась бы пастушкой с картины Ватто и носила ягненка с голубой ленточкой на его милой шейке. Разумеется, леди Агнес ничего не слышала об этой злобной болтовне, поскольку соблюдала траур и не появлялась в обществе, принимая лишь нескольких близких друзей. К тому же, кроме дел Гарвингтона, ей требовалось навещать господина Джарвина в его тесной конторке на Ченсери-лейн и разбираться с большим состоянием, оставленным ее покойным мужем. Там она трижды встречала Сильвера, бывшего секретаря, – тот приходил дать адвокату некоторые объяснения. С согласия леди Агнес секретаря уволили, когда управление миллионами взял на себя Джарвин, но Сильвер досконально знал финансовые дела Пайна, и иногда к нему возникали вопросы. Естественно, внезапная потеря места повергла Сильвера в уныние, но при вдове он умело скрывал свои истинные чувства – обижать такую состоятельную особу не стоило. Именно Сильвер предложил назначить награду за поимку убийцы Пайна. Эту идею леди Агнес одобрила и даже поразилась, как не додумалась до нее сама. Через неделю во всех полицейских участках Соединенного Королевства висели объявления: лицу или лицам, которые предоставят сведения о преступнике, будет выплачена сумма в тысячу фунтов стерлингов. В результате возник настоящий ажиотаж, и две недели обыватели обсуждали дело самым активным образом. Но ничего нового обнаружить не удалось, и интерес сошел на нет. Казалось, что награда, даже столь крупная, так и останется невостребованной. Поскольку Сильвер сам желал, чтобы его покровитель был отмщен, леди Агнес не удивилась, когда однажды туманным ноябрьским днем тот нанес ей визит. Да, этот низкорослый человек ей не нравился, но ей было скучно и отчасти одиноко, и его приходу она обрадовалась. Леди Гарвингтон с поклонником-аскетом отправилась на лекцию «Душа и скорбь», и у Агнес нашелся свободный час для бывшего секретаря. Сильвера провели в гостиную, где она встретила его с подчеркнутой вежливостью – как ни старалась, преодолеть недоверия к этому посетителю не могла. – Добрый день, господин Сильвер, – сказала она в ответ на его поклон. – Неожиданный визит. Садитесь, пожалуйста. Сильвер застенчиво присел на краешек стула и пристально взглянул на нее. Он выглядел опрятно, щеголевато, одет по последней моде, и для человека, начинавшего игрушечником в Уайтчепеле, отличался приличными манерами. Будучи секретарем Пайна, он сумел приобрести навыки поведения в обществе, – несомненно, у него хватало ума, чтобы ловко приспособиться к окружению. Не будучи джентльменом, он выглядел как джентльмен, и эта разница, по мнению леди Агнес, многое меняла. Сама того не сознавая, при всей своей обходительности, она словно давала понять: между ними пропасть. И сообразительный Сильвер, быстро эту пропасть учуяв, отнюдь не воспылал к леди Агнес любовью. Но он не мог не восхититься статной красотой, которую подчеркивало ее темное платье. Моргая, как сытый кот, Сильвер уставился на хозяйку дома, а та вопросительно смотрела на него. Лисье личико, рыжеватые волосы, нарочитая обходительность – весь его облик больше, чем когда-либо, внушал ей мысль: этот человек опасен. Но каким образом он может проявить свой злобный нрав? – По какому поводу вы хотели меня видеть, господин Сильвер? – любезно спросила она, но, как он быстро заметил, не предложила ему чашку чая, хотя было уже почти пять часов. – Я пришел предложить вам свои услуги, – тихо произнес он. – Честно говоря, не думаю, что я в них нуждаюсь, – холодно ответила леди Агнес, вовсе не собираясь принимать предложение. – Думаю, – сухо сказал Сильвер, откашлявшись, – когда вы услышите, с чем я пришел, мой визит вас сильно обрадует. – В самом деле? Не соблаговолите ли вы выражаться яснее? Она густо покраснела, задав этот вопрос, ее вдруг осенило: а ведь этот интриган, вполне возможно, знает о подделанном Гарвингтоном чеке. Но Пайн сжег его в канун их брака! Даже если Сильверу это известно, что он может сделать? Разве что – именно эта мысль заставила ее покраснеть – Гарвингтон снова совершил что-то, способное привлечь внимание уголовного суда. Мысль была не из приятных, но, будучи женщиной смелой, она решила смотреть фактам в лицо. – Так что же? – спокойно спросила она, поскольку он замешкался с ответом. – Что вы хотите мне сказать? – Речь идет о смерти Пайна, – выложил Сильвер. – Сэра Хьюберта, если позволите. – Почему же, леди Агнес? – Сильвер чуть приподнял брови. – Мы были скорее братья, нежели хозяин и слуга. И помните: ваш муж заработал первые деньги именно благодаря изобретенным мною грошовым игрушкам. – В разговоре со мной прошу называть моего покойного мужа сэром Хьюбертом, – высокомерно повторила вдова. – Что вам известно о его смерти? Сильвер ушел от прямого ответа. – Сэр Хьюберт, если вам так угодно, леди Агнес, был цыганом, – коротко заметил он. – Об этом было объявлено на дознании, господин Сильвер. – Совершенно верно, леди Агнес, но дознанию стало ясно не все. Например, так и не понятно, кто в него стрелял. – Вы не говорите ничего нового. Или вы нашли ключ к истине? Сильвер поднял к ней свое бледное лицо. – Вас обрадует, если я скажу, что нашел его? – Конечно! Вы сомневаетесь? Сильвер снова ушел от прямого ответа. – Сэр Хьюберт обошелся со мной не лучшим образом, – заметил он ни с того ни с сего. – Боюсь, ко мне это не имеет отношения, господин Сильвер. – И я лишился должности, – невозмутимо продолжил он. – По совету господина Джарвина, – быстро сообщила она. – Держать вас на должности не было нужды. Но вы получили годовое жалованье в порядке компенсации. – Верно, – признал он. – Я благодарен вам и мистеру Джарвину за эти деньги, хотя сумма невелика. Я очень много сделал для сэра Хьюберта, он сколотил состояние благодаря моим мозгам, и я думаю, что со мной обошлись недостойно. Леди Агнес встала и подошла к камину – нажать кнопку электрического звонка из слоновой кости. – По этому вопросу вам следует поговорить с господином Джарвином, – холодно сказала она. – Наш разговор длится достаточно долго и ни к чему не приведет. – Он может привести к неприятностям, если не выслушаете меня, – едко заметил Сильвер. – Не советую вам меня выгонять, леди Агнес. – Что вы имеете в виду? – Она опустила руку, которую протянула к звонку, и резко повернулась к гладколицему посетителю. – Не понимаю, о чем вы. – Присядьте, леди Агнес, и я все объясню. – Могу выслушать ваши объяснения стоя, – нахмурившись, сказала вдова. – Только покороче, пожалуйста. – Очень хорошо. Если совсем коротко, я хочу пять тысяч фунтов. – Пять тысяч фунтов! – поразилась она. – В качестве аванса, – мягко заметил Сильвер. – В качестве аванса, леди Агнес. – За что вы их хотите получить? – Сэр Хьюберт был цыганом, – повторил он многозначительно. – И что? – Он остановился в таборе возле Аббатского леса. – И что? – Там живет цыганка по имени Халдея. – Халдея! – пробормотала вдова, проведя рукой по лбу. – Я слышала это имя. Да. От мисс Гриби, она сказала, что эта девушка позировала господину Ламберту. – Да, – с улыбкой подтвердил Сильвер. – Она очень красива. Краска снова прилила к щекам Агнес, но усилием воли она сдержалась. – Мисс Гриби и об этом говорила. – Она знала, на что намекает Сильвер: Ламберт восхищается этой девушкой. Но гордость не позволяла Агнес в этом признаться. – Мне сказали, господин Сильвер, что Халдея изображает Эсмеральду, а для образа Квазимодо позирует ее возлюбленный, сербский цыган по имени Кара. Но какое отношение это имеет ко мне? – Не спешите, леди Агнес. На объяснения потребуется время. – Как вы смеете говорить со мной в таком тоне? – возмутилась вдова, сжимая кулаки. – Выйдите из комнаты, сэр, или я прикажу вас выставить. – Я уйду, раз вы этого хотите, – ответил Сильвер, медленно поднимаясь и разглаживая рукавом шелковую шляпу. – Но, конечно, я постараюсь получить предложенное вами вознаграждение, передав письмо в полицию. Агнес так удивилась, что закрыла дверь, которую уже открыла – выпустить посетителя. – Какое письмо? – Написанное, чтобы заманить сэра Хьюберта в поместье в ночь его убийства, – медленно ответил Сильвер и, внезапно подняв глаза, посмотрел на нее в упор. – Не понимаю, – озадаченно произнесла она. – Впервые о таком письме слышу. Где оно? – У Халдеи, и она хочет за него пять тысяч фунтов, – внятно произнес он. – Отдайте их мне, и письмо станет вашим, леди Агнес. – Что вам отдать? – Пять тысяч фунтов – в качестве аванса. – В качестве аванса за шантаж. Как вы смеете делать мне такое предложение? – Сами знаете, – многозначительно сказал Сильвер. – Я ничего не знаю. О каком-то письме впервые слышу. Кто его написал, позвольте узнать? – Сами знаете, – повторил Сильвер. Его торжествующий вид так оскорбил леди Агнес, что она едва не ударила его по ухмыляющейся физиономии. Но сила характера не позволила ей опуститься до такого, и она указала на стул. – Позвольте задать вам несколько вопросов, господин Сильвер, – властно произнесла она. – О-о, я вполне готов ответить на любой ваш вопрос, – парировал он и снова сел, втайне удивляясь ее самообладанию. – Значит, у Халдеи есть письмо, которое обрекло моего мужа на смерть? – холодно спросила леди Агнес. – Да. И она хочет за него пять тысяч фунтов. – Почему она не отдаст его полиции? – Одной тысячи фунтов за письмо мало. Кое для кого оно стоит дороже. Сильвер снова поднял свои тусклые глаза. – Полагаю, вы имеете в виду меня. Он поклонился, и она задала следующий вопрос: – Значит, пять тысяч в качестве компенсации – и Халдея за эту сумму отдаст письмо? – Она отдаст его мне, – дерзко возразил бывший секретарь. – А когда оно будет у меня, я отдам его вам за двадцать тысяч фунтов. Леди Агнес рассмеялась ему в лицо. – Я слишком хорошо знаю счет деньгам, чтобы пойти на такую сделку, – сказала она, пожав плечами. – Ну, вам виднее, – ответил Сильвер и тоже пожал плечами. – Мне не виднее. На чем основан ваш шантаж, я совершенно не понимаю, господин Сильвер. – Какое отвратительное слово, леди Агнес. – Именно оно, как я понимаю, отражает происходящее. Почему я должна отдавать двадцать пять тысяч фунтов за это письмо? – Оно позволит полиции выйти на след убийцы. – Но разве я не этого хочу? Зачем тогда я предложила награду в тысячу фунтов? Чтобы поймать негодяя, убившего моего мужа. Сильвер изобразил искреннее удивление. – Вы этого хотите? – Конечно. Где было найдено это письмо? – Халдея зашла в палатку вашего мужа в таборе и нашла письмо в кармане его пальто. Видимо, он забыл о нем, когда пошел за вами следить. – Следить? – Да! В письме сказано, что вы намерены сбежать той ночью с Ламбертом и покинете дом через синюю дверь. Сэр Хьюберт отправился туда, чтобы помешать побегу. В итоге он погиб, потому что лорд Гарвингтон сказал: если явится грабитель, он его застрелит. И когда лорд Гарвингтон, услышав шаги предполагаемого грабителя, открыл синюю дверь, сэр Хьюберт бросился вперед, решив, что это вы выходите навстречу Ламберту. Сначала лорд Гарвингтон, приняв сэра Хьюберта за грабителя, ранил его в руку. Но второй выстрел, – с нажимом закончил Сильвер, – был сделан из кустов, и стрелявший знал о письме, заманившем сэра Хьюберта в ловушку. Слушая этот удивительный рассказ, леди Агнес, не сводя глаз с Сильвера, в изумлении сцепила руки и опустилась на ближайшую кушетку. Она едва могла поверить своим ушам. – Это правда? – спросила она дрожащим голосом. Сильвер снова пожал плечами. – Письмо, которое сейчас у Халдеи, – это очевидная ловушка, в какую и попал сэр Хьюберт. Не знай человек в кустах о письме, он вряд ли прятался бы там с револьвером. Это письмо – не выдумка, Халдея показала его мне, когда я стал спрашивать об убийстве в надежде получить вознаграждение. Все остальное – уже теория. – Но кто же стрелял? – внезапно спросила леди Агнес. – Не знаю. – Кто написал письмо? Сильвер чуть поерзал. – Халдея влюблена в Ламберта, – нерешительно произнес он. – Продолжайте, – холодно велела вдова, не теряя самообладания. – Она ревнует к вам, леди Агнес, потому что… – Можете не объяснять, – сквозь зубы процедила она. – Короче, Халдея вас ненавидит и говорит, что письмо написали вы. – Замечательно. – Леди Агнес произнесла это слово спокойно, хотя едва не задохнулась от поднявшейся в душе бури. – Значит, эта цыганка объявляет меня убийцей. – Ну, этого я не говорил. – А я говорю! – вскричала леди Агнес и в гневе поднялась с кушетки. – Если я написала письмо и расставила ловушку, значит, мне известно, что кто-то прятался в кустах, чтобы застрелить моего мужа. Это гнусная ложь от начала до конца. – Я рад это слышать. Но как быть с письмом? – С письмом разберется полиция. – Полиция? Вы хотите, чтобы Халдея отдала письмо полиции? – Я невиновна и полиции не боюсь. Ваша попытка шантажировать меня провалилась, господин Сильвер. – Проявите благоразумие и подумайте, – призвал он, направляясь к двери. – Я видел это письмо, и оно написано вашим почерком. – Ничего подобного я не писала. – Тогда кто его написал – вашим почерком? – Возможно, вы сами, господин Сильвер, раз пытаетесь столь нагло меня шантажировать. Сильвер оскалил зубы и бросил на нее злобный взгляд. – И в мыслях не было, – возразил он горячо и, кажется, вполне честно. – Сэру Хьюберту я мог желать только здоровья, потому что от него зависели мой доход и мое положение. Но вы… – Что я? – спросила леди Агнес и шагнула вперед так резко, что Сильвер отступил ближе к двери. – Люди говорят… – Я знаю, что говорят люди и что вы готовы повторить, – сказала она сдавленным голосом. – Скажите вашей цыганке, пусть отнесет эту подделку в полицию. Я готова к любому расследованию. – Господин Ламберт тоже готов? – Господин Ламберт? Агнес едва не задохнулась. – В ту ночь он был в своей хижине. – Вовсе нет, он уехал в Лондон. – Халдея может доказать, что он был в своей хижине, и… – Вам лучше уйти, – сказала леди Агнес, побледнев и приняв угрожающий вид. – Уходите, пока не наговорили лишнего, о чем потом пожалеете. Я перескажу Ламберту вашу историю, пусть он этим займется. Сильвер сбросил маску, взбешенный ее смелостью. – Даю вам неделю, – резко сказал он. – Не заплатите мне двадцать пять тысяч фунтов – это письмо отправится к инспектору в Уонбери. – Отправляйте хоть сейчас, – бесстрашно заявила она. – В таком случае вас с Ламбертом тут же арестуют. Агнес схватила Сильвера за руку, когда он уже собирался переступить порог, – в ней вдруг проснулся здравый смысл. – Я беру недельную отсрочку. – Я так и думал, – с оскорбительными нотками в голосе ответил Сильвер. – Помните, я должен получить деньги в течение семи дней. Либо я получаю двадцать пять тысяч фунтов, либо вы получаете бесчестье, – и, резко кивнув, исчез с ухмылкой на лице. – Двадцать пять тысяч фунтов или бесчестье, – прошептала про себя Агнес. Глава XII Заговор К счастью для Ламберта, он не знал о выпавшем на долю Агнес испытании и не мог ей помочь – ему самому пришлось очень туго. Выбравшись на этюды, он подхватил простуду, которая вызвала к жизни малярийную лихорадку, подхваченную им несколькими годами ранее на болотах Конго. Стоило его организму ослабеть, приступ лихорадки возвращался, и несколько дней, а то и недель он либо дрожал от холода, либо сгорал в лихорадке. Лишенный зеленого покрова Аббатский лес окутывали осенние туманы, и, учитывая предрасположенность Ноэля к болезням, сидеть на свежем воздухе, даже в самой теплой одежде, было неблагоразумно. Но желание побыть в обществе любимой женщины и безнадежность их положения заставляли его махнуть на здоровье рукой, и он чаще бывал на воздухе, чем дома. Когда Агнес пришла рассказать Ламберту о разговоре с Сильвером, она застала его в гостиной – закутанный в одеяла, он полулежал в кресле возле большого камина, в котором горели дрова. Бедняга и правда был сильно болен, и, увидев его бледные щеки и ввалившиеся глаза, Агнес вскрикнула. Обычно сильный, теперь Ламберт был в той же степени слаб, и, ведомая материнским инстинктом, она бросилась вперед и опустилась на колени рядом с его креслом. – Дорогой мой, дорогой, почему ты не послал за мной? – причитала она, с трудом сдерживая слезы. – Да все в порядке, Агнес, – весело ответил он и нежно сжал ее руку. – Миссис Трибб прекрасно управляется. – Делаю все, что могу, – от двери объявила маленькая экономка, сложив поверх фартука пухлые ручки. – Молодой барин у меня и ухожен, и накормлен. Но, благослови вас Господь, миледи, долго он в постели не пролежит. С детских лет был жутким непоседой. – Мне кажется, что я и правда залежался, – пробормотал Ламберт усталым голосом, взглянув на свои закутанные руки и ноги. – Идите, миссис Трибб, и принесите леди Агнес что-нибудь поесть. – Только чашку чая, – сказала Агнес, с тревогой вглядываясь в посиневшее лицо возлюбленного. – Я не голодна. Миссис Трибб пристально посмотрела на гостью, поджала губы и покачала головой. – Может, вы и не голодны, миледи, но еда вам необходима, причем самая сытная и вкусная. Вы с виду почти такой же мертвец, как молодой барин. – Да, Агнес, вид у тебя нездоровый, – сказал Ламберт, испуганно взглянув на ее смертельно бледное лицо и темные круги под глазами. – Что случилось, дорогая? – Ничего! Ничего! Не волнуйся. Миссис Трибб продолжала качать головой и для разнообразия еще и закивала, как китайский мандарин. – За вами, миледи, плохо ухаживают ваши распрекрасные лондонские слуги – как им можно доверять? Руки-крюки, а в сердцах холод – как они помогут тем, кто нуждается в их уходе и внимании? Помню вас, миледи, цветущей юной розой, а теперь лицо белее простыни. Но вы снова станете розой, миледи, вино и еда обязательно сделают свое дело. Чая не хотите, но пропустите пару бокалов бургундского, съешьте бутерброды с печеночным паштетом, запейте мясным бульоном с портвейном для крепости, – и миссис Трибб с решительным выражением лица отправилась готовить эти яства. – Дорогой мой! Дорогой! – снова прошептала Агнес, когда дверь закрылась. – Что же ты не послал за мной? – Чепуха, – ответил Ламберт, гладя ее по голове. – Я не ребенок, чтобы кричать из-за пустяковой царапины. Приступ застарелой малярии, не более того. Через неделю буду как новенький. – Не самая благоприятная неделя, – сказала Агнес, глядя в окно на изможденные и вымокшие деревья, серое небо и унылые монолиты. – Надо бы тебе показаться лондонскому врачу. – Тогда мне пришлось бы заехать и к тебе, а я думал, ты этого не хочешь, пока дела не наладятся. Агнес отступила назад и, опустившись на колени перед камином, протянула руки к огню. Наладятся ли они когда-нибудь? Она не произнесла эти полные отчаяния слова вслух – зачем волновать больного? – Я приехала в поместье всего на несколько дней, – сказала она, как можно оживленнее. – Джейн хочет привести дом в порядок – через неделю из Парижа возвращается Гарвингтон. – Агнес! Агнес! – Ламберт покачал головой. – Ты что-то скрываешь. Я слишком хорошо тебя знаю, дорогая. – Я действительно остановилась у Джейн, в поместье, – не сдавалась Агнес. – В это я верю. Но тебя что-то беспокоит, и ты пришла посоветоваться. – Да, – слабым голосом призналась она. – Есть серьезный повод для беспокойства. Но не хочу тревожить тебя, когда ты в таком состоянии. – Ты меня куда больше встревожишь своим молчанием. – Ламберт сел в кресло, подтянул к себе одеяла. – Обо мне не беспокойся. Со мной все хорошо. А вот ты… – Он пристально взглянул на нее, и на его лице отразилась тревога. – Неужели и правда есть серьезный повод для беспокойства? – Возможно, он появится, Ноэль. Это связано с… о-о, вот и миссис Трибб! – и она спешно замолчала, потому что появилась экономка с подносом. – А теперь, миледи, сядьте в кресло напротив молодого барина Ноэля, а я поставлю поднос на табурет рядом с вами. Бутерброды и бургундское вино, миледи; надо обязательно все съесть и выпить. Идти пешком в такой дождливый день! – воскликнула миссис Трибб, быстро расставляя угощение. – Обрекать себя на смерть от холода, а где ваши экипажи, лошади и прочие фыркающие колесницы? Вы не лучше молодого барина, миледи. Да благословит его Господь… Миссис Трибб вскинула руки, показывая, что ей не хватает слов, и снова исчезла за дверью – приготовить мясной бульон. Агнес не хотела есть, но Ламберт, абсолютно согласный с добросердечной экономкой, настоял на том, чтобы Агнес подкрепилась. Желая доставить ему удовольствие, она съела два бутерброда, выпила бокал крепкого красного вина, и на ее щеках сразу заиграл румянец. Закончив, она придвинула стул ближе к камину, и Ноэль улыбнулся. – Мы прямо как два голубка, Дарби и Джоан, – сказал Ламберт, сразу оживший с ее приходом. – Я так рад, что ты здесь, Агнес. Лучше лекарства мне и не придумать. – Это же надо, сравнивать меня с такой мерзостью, как лекарство, – рассмеялась Агнес в попытке изобразить веселье. – Ноэль, я бы очень хотела, чтобы мой визит был приятным. Но, что ни говори, это не так. У меня большие неприятности. – Что именно… в связи с чем… что такое? – заикаясь, пробормотал Ламберт, так смущенно и взволнованно, что она засомневалась – стоит ли ему говорить? – Ты в состоянии меня выслушать? – Конечно, – порывисто ответил он, потому что эта недосказанность начала действовать ему на нервы. – Лучше знать правду и встретить ее открыто, нежели переживать из-за намеков. Причина – убийство? – Да. И Сильвер. – Секретарь Пайна? Разве ты от него не избавилась? – Избавилась. Мистер Джарвин сказал, что в нем нет надобности, и, не уведомляя его об увольнении, я заплатила ему годовое жалованье и попрощалась с ним. Но мы пару раз встретились у адвокатов, он рассказывал мистеру Джарвину об инвестициях несчастного Хьюберта. А вчера днем он пришел ко мне. – По какому поводу? Агнес немедля перешла к делу, поняв, что так будет лучше и Ламберт не будет нервничать. – По поводу письма, якобы написанного мною, чтобы заманить Хьюберта в поместье и там убить. Желтоватое изможденное лицо Ламберта залилось густой краской. – Он что, сошел с ума? – Ему хватило ума запросить за письмо двадцать пять тысяч фунтов, – сухо сказала она. – Мне он показался вполне здоровым. – Двадцать пять тысяч фунтов! – выдохнул Ламберт, хватаясь за подлокотники и пытаясь подняться. – Да. Не вставай, Ноэль, ты слишком слаб. – Агнес усадила его обратно в кресло. – Двадцать тысяч он хочет оставить себе, а пять отдать Халдее. – Халдея! Халдея! Она-то здесь при чем? – Письмо у нее, – сказала Агнес, искоса взглянув на Ноэля. – Она меня ревнует и намерена причинить мне страдания, если я не куплю ее молчание и письмо. А иначе, по словам Сильвера, отнесет письмо в полицию. У меня есть примерно неделя, чтобы принять решение: поддаться на шантаж либо предстать перед судом. Из этой речи Ламберт выделил лишь одно слово. – Почему Халдея тебя ревнует? – сердито спросил он. – Думаю, на этот вопрос лучше можешь ответить ты, Ноэль. – Конечно, могу, и отвечу честно. Кто рассказал тебе о Халдее? – Во-первых, Сильвер, как я только что сказала. Во-вторых, Клара Гриби. Она сказала, что девушка позирует тебе для какой-то картины. – Эсмеральда и Квазимодо, – быстро ответил художник. – Результат можешь посмотреть в соседней комнате. Но этой чертовке вздумалось влюбиться в меня, и с тех пор я отказался с ней встречаться. Вряд ли нужно говорить тебе, Агнес, что я ее не поощрял. – Не нужно, дорогой. Я не сомневалась в тебе ни секунды. – Я все сказал ей, как есть, но она продолжает меня преследовать. Я всячески ее избегаю, но она каждый день навещает миссис Трибб и справляется о моей болезни. – Тогда, если она придет сегодня, забери у нее это письмо, – заявила Агнес. – Я хочу его видеть. – Сильвер утверждает, что его написала ты? – Да. Халдея ему это письмо показала. – Оно написано твоим почерком? – По словам Сильвера. Ламберт почесал трехдневную щетину, неловко поерзал на стуле. – Что-то я в этих намеках запутался, – сказал он чуть сварливо, таким тоном говорят больные. – Агнес, расскажи подробно о твоем с этим негодяем разговоре, передай его точные слова, если сможешь вспомнить. – Я очень хорошо их помню. Женщина нелегко забывает подобные оскорбления. – Вот скотина! – свирепо пробормотал Ламберт. – Рассказывай, дорогая. Агнес погладила его по руке, чтобы успокоить, и подробно пересказала разговор с бывшим секретарем. Слушая, Ламберт пару раз хмурился и сердито кусал губы. При всей его слабости ему хотелось, чтобы Сильвер, этот хитрый лис, оказался здесь, в этой комнате, – тогда ему бы не поздоровилось. Агнес закончила, и ее возлюбленный на несколько минут задумался. – Это заговор, – наконец объявил он. – Заговор, Ноэль? – Да. Халдея, эта дура, ненавидит тебя, потому что вздумала в меня влюбиться. Это письмо – ее оружие против тебя, а Сильвер помогает ей ради денег. Справедливости ради скажу: я не верю, что она попросит за это письмо хоть пенни. Чтобы насолить тебе, она сразу же пошла бы в полицию. Но Сильвер, видя, что тут пахнет деньгами, этого не допустил. Что до самого письма… Он замолчал и с досадой потер подбородок. – Но это подделка. – Разумеется, и оно не написано твоей рукой, как говорит этот дерзкий негодяй. В письме якобы говорится, что в ту ночь ты намеревалась сбежать со мной из поместья через синюю дверь. Кроме того, получается, что ты написала письмо мужу, иначе оно бы не попало к нему. Но с какой стати тебе намекать ему, что ты собираешься тайно бежать? Агнес нахмурилась. – Ни о каком тайном побеге не могло быть и речи, – довольно холодно заметила она. – Конечно нет. Мы с тобой это знаем, но я пытаюсь взглянуть на дело глазами автора письма. Зачем подделывать твой почерк? Пайн никогда бы не поверил, что ты сама решила навести его на след. Нет, Агнес. Получается, письмо – это предупреждение, его послал некий сочувствующий друг, скорее всего, анонимный. Агнес задумчиво кивнула. – Возможно, ты прав, Ноэль. Но кто написал Хьюберту? – Увидим письмо и выясним. – А если кто-то подделал мой почерк? – В это я не верю, – решительно заявил Ламберт. – Такой план мог бы родиться только у полного глупца. Но Сильвер сказал, что письмо у Халдеи, значит, надо у нее это письмо выудить. Она наверняка скоро придет, как всегда после обеда, справиться о моем здоровье у миссис Трибб. Позвони в колокольчик, Агнес. – Думаешь, письмо написала Халдея? – спросила она, исполнив его просьбу. – Нет. Она слишком необразованная, даже писать толком не умеет. – Тогда Сильвер? Вряд ли. Я обвинила его в том, что это он заманил Хьюберта в ловушку, но он возразил: от живого Хьюберта ему куда больше пользы, чем от мертвого, тут я с ним совершенно согласна. А вот и миссис Трибб, Ноэль. Ламберт повернул голову. – Цыганка сегодня приходила? – отрывисто спросил он. – Пока нет, молодой барин, но может прийти в любую минуту, всегда околачивается возле дома. Будь моя воля, я бы вываляла ее в дегте и перьях, надавала бы пощечин и отколошматила, нравится оно вам или нет, миледи. Терпеть не могу таких развязных да ветреных, каким палец в рот не клади. – Если придет, проводите ее сюда, – сказал Ламберт, не обращая особого внимания на ее по-немецки бурную речь. Черные глаза экономки блеснули, она приоткрыла рот, снова его закрыла и, вопросительно глянув на леди Агнес, засеменила из комнаты. Конечно, миссис Трибб знала, что Халдея неравнодушна к Ноэлю, – и не могла понять, зачем он приглашает ее в дом в присутствии леди Агнес. Подносить к пороху огонь не следует, а Ламберт, по ее мнению, собрался сделать именно это. На несколько мгновений воцарилось молчание. Затем Агнес, глядя в камин, задумчиво произнесла: – Но кто же все-таки застрелил Хьюберта? Не Сильвер, ему Хьюберт был нужен живой. Неужели ты думаешь, что Халдея, лишь бы мне навредить, могла… – Нет! Нет! Нет! Пайн ей тоже был нужен живым, ведь она знала: пока он жив, я не смогу на тебе жениться. Агнес кивнула, поняв его без дальнейших объяснений. – Это не мог быть кто-то из гостей поместья, – с сомнением произнесла она. – Все они были в доме, многие уже спали. Да, Гарвингтон по недоразумению ранил бедного Хьюберта в руку. Но кто прятался в кустах? – Сильвер намекает на меня, – мрачно сказал Ламберт. – Да, это так, – быстро согласилась леди Агнес. – Я сказала, что ты был в Лондоне, но он уверяет, что в тот вечер ты сюда вернулся. – Вернулся, к сожалению. Я перебрался в город, решив, что лучше держаться подальше, раз Пайн поблизости, и… – Ты знал, что Хьюберт цыган и что он в таборе? – нервно перебила его Агнес, потому что эти его слова ее испугали. – Да! Мне об этом сказала Халдея, когда пыталась заставить меня себя полюбить. Я не стал тебе об этом говорить, не хотел огорчать, хотел сказать позже. Но я просто уехал в город от греха подальше и вернулся всего на одну ночь, ту самую. Наутро я уже был в Лондоне и про убийство узнал только из вечерних газет. Потом приехал на похороны по просьбе Гарвингтона, потому что подумал, что и ты этого бы хотела. – Почему ты вернулся именно в тот вечер? – Дорогая Агнес, я понятия не имел, что Хьюберта убьют именно в ту ночь, я ее специально не выбирал. Просто вернулся, потому что забыл пачку твоих писем времен нашей помолвки. Подумал, вдруг Халдея посоветует Хьюберту обыскать хижину в мое отсутствие? Найди он эти письма, ясно, что причин ревновать стало бы еще больше. – Нет, не ясно, – резко возразила Агнес. – Хьюберт знал: мы любили друг друга и я разорвала помолвку, чтобы спасти семью. Я сказала, что не смогу дать ему желанной любви, и он согласился жениться на мне на этих условиях. Ну, нашел бы он письма, написанные до нашего брака, и что? Ведь я всегда была ему верна. Выходит, возвращаться тебе было незачем, и твое присутствие здесь в ту ночь подтверждает обвинения Сильвера. – Но ты же не думаешь… – Конечно нет. Но это ставит нас в неудобное положение. – Думаю, это было подстроено, Агнес. Убийца Хьюберта знал, что я собираюсь вернуться тем вечером, и все сделал так, чтобы я мог оказаться замешанным. – Но чьих рук это дело? – Того, кто написал это письмо. – И кто же его написал? – Это нам расскажет Халдея! В ту же секунду, будто откликнувшись на его зов, цыганка внезапно распахнула дверь и вошла с угрюмой миной на смуглом лице. Сначала она обрадовалась, узнав, что Ламберт хочет ее видеть, но, когда миссис Трибб сообщила, что у Ноэля леди Агнес, она сразу помрачнела. Однако желание увидеть Ламберта пересилило, и она с решительным видом вошла в комнату, готовая при надобности бросить вызов сопернице. Но языческая леди уклонилась от поединка и в сторону ревнивой цыганки едва взглянула. Халдея, со своей стороны, демонстративно обратилась к Ламберту. – Как поживаешь, любезный? – спросила она, с усилием останавливаясь посреди комнаты – ей так хотелось броситься вперед и прижать его к своей вздымающейся груди. – Ты принимал отраву, мой драгоценный повелитель? – Какую еще отраву, Халдея? – Яд, какую же еще? Вид у тебя больно измученный, точно говорю. – Измученный? – Будто отравили. Но я за тебя молюсь, мой горгио . Прошу Господа, пусть благословит больного, пошлет ему дуккерин, на благородном цыганском языке это значит «удача», мое языческое чудо. – Перестань молоть чепуху, – резко оборвал ее недовольный Ламберт – она на леди Агнес даже не посмотрела. – Лучше расскажи про письмо. – Кушто бака любезного, кто показал это даме, – сказала Халдея, тряхнув головой так, что зазвенели золотые монетки. – Мне он ничего не показывал, – холодно заметила леди Агнес. – Ха! Похоже, роми Хирна умеет лгать. – Сейчас выставлю тебя вон, если будешь так говорить, – рассердился Ламберт. – К леди Агнес приходил Сильвер и пытался ее шантажировать. – Он боро-паппин, по-цыгански «большой гусь», мой любезный горгио, ведь никакого золота я не просила. – Ты сказала ему, что отдашь письмо за пять тысяч фунтов. – Чтобы мне сдохнуть в канаве, если это так! – яростно воскликнула Халдея. – Я в жизни не притронусь к ее золоту, даже если буду помирать с голоду. Коротышка взял письмо, чтобы передать прастраменгро, то бишь полицейскому, мой господин, тут и ждет вас беда. Но брать золото у нее – да ни за что. Я же цыганка, мне лучше ее отравить. Ведь я люблю тебя и… – Хватит молоть чушь, Халдея. Будешь нести такое – прогоню. Из твоих слов и так ясно, что ты задумала недоброе. – Задумала, клянусь отцом. – Цыганка злобно рассмеялась. – Вот и хорошо, мой любезный боро, что до тебя дошло. С какой стати раклан должна оставаться на свободе, если своего рома отправила на заклание, как свинью? – Это все вранье! – воскликнула Агнес, сверкая глазами. – Дювел, не вранье, а правда. – Халдея по-прежнему обращалась к Ламберту, даже не глядя на Агнес. – Готова поклясться на вашей Библии. Я нашла это письмо в палатке моего брата на следующий день после его гибели. Хирн, так его звали, благородный был цыган, прочел письмо, где раклан, его собственная роми, собралась убежать с тобой. – Кто написал это письмо? – с возмущением спросила Агнес. На этот раз Халдея снизошла до нее, вложив в ответ всю свою ярость. – Ты и написала, моя великолепная рани, хоть изоврись, а я говорю правду. При всем своем нездоровье Ламберт не мог смотреть, как цыганка оскорбляет Агнес. С неожиданной силой он поднялся со стула и взял ее за плечи с намерением вывести из комнаты. Халдея дико расхохоталась, но сопротивляться не стала. Тут вмешалась Агнес. – Пусть останется, надо узнать, что все это значит, Ноэль, – быстро сказала она по-французски. – Она оскорбляет тебя, – ответил он на том же языке, но девушку отпустил. – Не важно, не важно. – Агнес повернулась к Халдее и снова перешла на английский: – Девочка, ты играешь в опасную игру. Я не писала письма Хирну, как ты его называешь, а именно, моему мужу – сэру Хьюберту Пайну. Халдея презрительно рассмеялась. – Авали, это правда. Ты написала письмо вот этому любезному моему сердцу господину, да только оно попало к Хирну, вот какой дуккерин . – Как оно к нему попало? – Кому надо, те знают, – бесстрастно парировала Халдея. – Да не успела я у Хирна спросить – отдал богу душу. – С чего ты взяла, что это письмо писала я? – Коротышка божится, что это ты. – Вранье чистой воды! – Мамочки, от любителей приврать куда денешься? – скептически усмехнулась цыганка. – Вот и ты про свои темные делишки языком треплешь, милая рани, чор мэнди … – Говори по-английски, – перебила ее Агнес, дрожа от ярости. – Меня не обманешь, – помрачнев, перевела Халдея. – Ты написала моему любезному господину письмо, мол, давай сбежим и поедем кататься по миру, а потом подкинула письмо своему рому, чтобы заявился в большой дом. А там уж ты, мой хитрый господин, – она злобно повернулась к изумленному Ламберту, – караулил его в кустах. И пустил в него пулю. Бах! Так и было, ты смельчак, за это я тебя и люблю, мой горгио . – Вранье чистой воды! – воскликнул Ламберт, вторя Агнес. – Вот! Вот! Два раза повторили! Чтоб мне пусто было, если вру. Ты хотел, чтобы раклан стала твоей роми, вот и заманил моего брата в смертельную ловушку. Только стоять теперь твоей любимой перед судом, закуют ее запястья в кандалы, накинут на шею веревку… – Ах ты, дьяволица! – закричал Ламберт в бешенстве, забыв, что здесь Агнес. – Медовые речи под луной, – поддразнила его девушка, но вдруг в ней проснулась нежность. – Пусть идет своей дорогой, любезный, пусть идет. Уж я так тебя люблю, да если мы с тобой оседлаем одного коня, все наши ненавистники снимут шляпы. Ламберт сверлил цыганку свирепым взглядом, и Агнес скользнула между ними – вдруг он накинется на Халдею с оскорблениями? Потом обратилась к девушке. – Как думаешь, зачем я заставила Ламберта убить моего мужа? – спросила она, поморщившись: задавать этот вопрос ей не хотелось, но у цыганки надо было выведать как можно больше. Та плотнее закутала шалью свою изящную фигуру, презрительно щелкнула пальцами. – Не надо быть човихани, чтобы это понять. Цыган Хирн беден, а у язычника Пайна в карманах полно звонкой монеты. Ты говоришь себе: кого я люблю, тот без денег. Но если я не найду свою истинную любовь, вся красота мира померкнет. Вот ты и решила избавиться от Хирна, выйти за моего любезного и зажить припеваючи на богатство моего брата. Авали, – она энергично кивнула. – Вот и весь сказ, но ты не дура, нипочем не признаешься. Только деньги, какие ты, моя отважная сестра, заполучила, вымазаны красным, на них цыганская кровь, но я… Трудно сказать, сколько бы времени она еще терзала леди Агнес, но больной, вне себя от ярости, собрал все силы и подскочил с кресла – выпроводить цыганку из комнаты. Халдея, подобно дикому животному, ловко увернулась. – Это еще не любовные объятья, мой господин, – колко произнесла она. – Всему свое время, пусть сначала выйдет луна, мой господин. И, одарив его презрительной ухмылкой, изящно выскользнула за дверь. Ламберт кинулся было за ней, но Агнес схватила его за руку и со слезами на глазах взмолилась: останься. – Что можно сделать перед лицом такой опасности? – спросила она, когда он успокоился, и дала волю слезам. – Встретить ее со всей смелостью. Письмо у Сильвера – подделка. Его следует арестовать. – Но это же скандал, Ноэль. Отважимся ли мы… – Агнес, ты невиновна, я тоже. Раз мы невиновны, бояться нам нечего. Оба ослаблены, оба охвачены тревогой, оба понимают, что над ними сгущаются грозовые тучи, – влюбленные молча сидели и смотрели друг на друга. Потом Ламберт убежденно повторил свои слова – успокоить себя и утешить ее. – Раз мы невиновны, бояться нам нечего, – уверенно решил Ламберт. Глава XIII Друг в беде Неудивительно, что Ламберт с негодованием заговорил об аресте Сильвера: дерзкий шантажист, конечно, его надо арестовать! Но Агнес вернулась в поместье, больной остался один на один с долгой и изнурительной ночью, и организм предложил ему действовать более осмотрительно. Сильвер – это ядовитая рептилия, и, представ перед мировым судьей, он, скорее всего, предъявит письмо, которое предлагает выкупить за баснословные деньги. История получит огласку, и Агнес окажется в крайне неприятном положении. Конечно, письмо подделано, но это еще надо доказать. Допустим, это докажут, репутация Агнес будет восстановлена, – но удручающего и болезненного скандала не избежать. Как сделать, чтобы Сильвер держал язык за зубами, но и не втягивать в это дело полицию? Вот перед какой дилеммой оказался Ламберт. Оценив положение, Ламберт на следующий день написал длинное письмо Агнес, объяснив, почему от радикальных мер стоит воздержаться, и пообещал – не совсем правдиво, – что через два дня надеется встать на ноги и всем заняться лично, хотя пока не знает, как именно. Однако в их распоряжении останутся пять из семи дней отсрочки, предоставленной шантажистом, и за это время многое можно будет сделать. «Возвращайся в Лондон и, как обычно, занимайся своими делами и делами брата, – заканчивалось письмо. – Все, что связано с Сильвером, предоставь мне, а если он вдруг захочет с тобой встретиться, направляй его сюда». В конце автор дал понять, что Агнес не стоит беспокоиться, все бремя ответственности он возьмет на себя. После этого послания у вдовы немного отлегло от сердца, и она вернулась в свой городской дом, чтобы исполнить наказ возлюбленного, веря, что тот обязательно найдет выход. Но самого молодого человека одолевали сомнения: он не представлял, с чего начать, как распутать этот запутанный клубок. Разговор с Халдеей ничего не дал, она явно на стороне врага, а спрашивать о чем-то Сильвера тоже нет смысла: он лишь повторит то, что сказал леди Агнес. Остается только изложить суть дела инспектору Дарби, и Ламберт почти собрался ехать с этой целью в Уонбери. Но не поехал, по двум причинам. Во-первых, обращаться за помощью к властям он будет только в крайнем случае. Во-вторых, покидать хижину ему мешала болезнь. Тревога за Агнес наложилась на его и без того ослабленный организм, в итоге больному стало только хуже. В конце концов Ламберт решил рискнуть и отправиться в табор, это не так далеко, дабы поговорить с матушкой Ракушкой. Пожилая дама Халдею недолюбливала, она для молодой цыганки не авторитет, значит, и сама не слишком к девушке благосклонна. Ноэль смутно подозревал, что заговор, связанный с письмом, затеяла именно Халдея и приводит в исполнение свои тайные планы с помощью Сильвера. Матушка Ракушка – особа проницательная, могла узнать или догадаться о коварстве девушки и, если сумеет, обязательно попытается сорвать ее замысел. К тому же цыганской королеве наверняка многое известно о Пайне как об Измаиле Хирне, ведь она близко знала его, когда он только становился на ноги. Неважно, что она знает или не знает, есть смысл привлечь ее на свою сторону – коль скоро Халдея в противоположном лагере, матушка Ракушка будет драться, как дикая кошка. В этой истории замешаны цыгане, а Джентилла Стэнли – цыганка, значит, обратиться за помощью стоит именно к ней. Впрочем, Ламберт понятия не имел, чем конкретно она сможет помочь. Итак, молодой человек составил план действий, но слабость тела мешала воплотить его в жизнь. Выбраться из постели и сесть у камина он еще мог, но при всей силе воли до табора ему не добраться. Как быть? Он решил послать матушке Ракушке записку с просьбой навестить его, хотя прекрасно понимал: узнай об этом визите Халдея, что весьма вероятно, она тут же насторожится. Что ж, придется пойти на такой риск, к тому же пожилая дама едва ли спасует перед молодой цыганкой. Но тут вмешалась судьба: не успел он написать приглашение, как явилась посетительница – мисс Гриби. Она и подсказала выход из трудного положения, предложив свои услуги. Дело приняло решающий оборот через полчаса после ее появления в гостиной. Мисс Гриби была, как всегда, жизнерадостна и мужеподобна и влетела в хижину как дуновение ветерка с вересковых пустошей, пронизавшее затхлый воздух тепличной оранжереи. На ней был сшитый на заказ коричневый костюм с коротким подолом, отороченный коричневой кожей, а также мужская кепка, перчатки из собачьей кожи и тяжелые ботинки на шнуровке – топать по грязным проселочным дорогам. Свежий цвет лица, рыжие волосы, излучающая жизненную силу крупная фигура – мисс Гриби выглядела вызывающе здоровой. А он, Ламберт? В нем едва теплится жизнь, рядом с этой великолепной богиней – слабак слабаком. – Привет, старина, – воскликнула мисс Гриби в своей обычной манере, по-мужски, – чувствуешь себя бодрячком? Вид у тебя просто ужас. Что с тобой? – Лихорадит, приходится лежать, – ответил Ламберт, обрадовавшийся ее приходу. Она позволит ему отвлечься от тягостных мыслей. – Легкий приступ малярии, дорогая Клара, не более того. Пара дней, и все будет в порядке. – Правильно, Ламберт, надо жить надеждой. Как насчет врача? – Он мне не нужен. Миссис Трибб ухаживает за мной. – Она с тобой нянчится, – пробормотала мисс Гриби, по-мужски садясь в кресло напротив и закидывая ногу на ногу, как это делают джентльмены. – Свежий воздух и физические упражнения, бифштексы и пиво – вот что тебе нужно. Бросить вызов природе – и победить ее. Мой девиз: исцеление или смерть. – У меня есть веские причины остаться в живых, поэтому я не воспользуюсь вашим рецептом, доктор Гриби, – сухо заметил Ламберт. – Что тебя занесло в эти края? Я думал, ты охотишься в Шотландии. – Было такое, – призналась посетительница и положила на колено дубинку, которую не выпускала из рук. – Но мне это занятие надоело. Птицы так и лезут под выстрел, их сбить легче легкого, Ламберт, так что особого веселья тут нет. Птицы совсем разум потеряли, как мужчины. – Что ж, женщинам их сбить – легче легкого. – Именно, – решительно заявила мисс Гриби. – Мир прогнил, один выход – сбежать куда-нибудь в глушь. – Ну и сбеги. – Что тебе сказать. – Мисс Гриби подалась вперед, уперлась локтями в колени, сжала дубинку обеими руками. – Однообразие мне обрыдло. И тут это дело Пайна. Оно меня так озадачило, что я решила стать детективом и взять след. Ламберт вздрогнул. – Это совсем не по твоей части, Клара. Мисс Гриби кивнула. – Именно, вот я и наслаждаюсь новизной. Надо же чем-то себя развлекать, Ламберт. Меня знаешь что поразило? Цыгане точно что-то скрывают, вот я и приехала вчера в деревню, остановилась в «Гербе Гарвингтонов». Буду здесь, пока не доберусь до сути. – Какой сути? – Хочу узнать, кто убил несчастного Пайна. – Понятно. – Ламберт улыбнулся. – Хочешь получить награду. – Зачем она мне? У меня столько денег, что не знаю, куда их девать. Это Сильверу охота сорвать куш, но не мне. – Сильверу? Ты его в последние дни видела? – Пару дней назад, – легко сообщила ему мисс Гриби. – Теперь он мой секретарь, Ламберт. Да! Смерть Пайна выгнала бедного зверька из его уютной норки, он услышал, что я ищу помощника – писать письма, выполнять мои поручения и вообще быть уютным котиком, – и обратился ко мне. Я хорошо его знаю через Пайна, вот и взяла на работу. Он хитрый лис, но сгодится, если держать его в узде. А пользы от него много, хотя у меня в секретарях он всего две недели. Ламберт ответил не сразу. Новость явно оказалась неожиданной – мисс Гриби всегда хвасталась, что свои дела может прекрасно вести сама. Странно, что она вдруг изменила свое мнение на этот счет… впрочем, женщинам свойственна переменчивость, а она, как ни крути, женщина. Но сейчас мысли Ламберта текли по другому руслу: как извлечь выгоду из этого визита? Он сейчас болен, поэтому не дееспособен, а она из тех, кто умеет найти выход из трудного положения. И просто лишь бы чем-то заняться, она стала детективом-любителем и пытается выйти на след убийцы Пайна. Пожалуй, стоит рассказать ей о своих неприятностях. Он знал, что она будет только рада помочь, но эта готовность его и останавливала. Зачем ему связывать себя перед мисс Гриби какими-то обязательствами? Возьмет и потребует в качестве платы, чтобы он стал ее мужем! Но, скорее всего, это желание она уже подавила. Он решил прощупать почву и задать несколько осторожных вопросов. – Мы ведь друзья, Клара? – спросил он после долгой паузы. – Разумеется, – согласилась мисс Гриби, сердечно кивая. – Разве это не ясно без слов? – Ясно, конечно, но я имею в виду, что мы товарищи. Он употребил слово, которое обязательно польстит ее мужским наклонностям. – Разумеется, – повторила мисс Гриби, снова самым сердечным образом. – Товарищи. Я всегда считала чушью, что, мол, мужчина и женщина не могут быть товарищами, обязательно должна быть какая-то романтическая хрень. В прошлом, Ламберт, не отрицаю, у меня к тебе что-то такое было. – А сейчас? – спросил молодой человек с неловкой улыбкой. – Сейчас нет, скорее, моя любовь превратилась в привязанность, а это совсем другое дело, старина. Хочу видеть тебя счастливым, а сейчас ты не счастлив. Все еще мечтаешь о луне с неба? Так? – она пристально посмотрела на него. – Ты спрашивала меня об этом, когда приходила сюда в прошлый раз, – медленно произнес Ламберт. – И я не стал отвечать. Сейчас могу ответить. До луны не дотянуться, поэтому мои слезы высохли. Мисс Гриби зажгла сигарету, отбросила спичку и пристально посмотрела на его изможденное лицо. – Ну, услышать это я не ожидала, ведь теперь, как известно, луна… – Давай называть вещи своими именами, – резко перебил Ламберт. – Агнес теперь вдова, если ты об этом. – Да, если ее можно назвать вещью. Ты, конечно, женишься на ней, раз помеха исчезла? – Ты имеешь в виду Пайна? Нет! Я в этом совершенно не уверен. Она богатая вдова, а я бедный художник. С моей стороны будет бесчестно взять ее в жены и лишить состояния. Мисс Гриби уставилась на огонь. – Я слышала об этом зверском завещании, – сказала она, нахмурившись. – Жуткая несправедливость. Все же я считала, что ты любишь луну – Агнес, раз хочешь говорить откровенно, – и готов украсть ее, если достанет смелости. – В недостатке смелости, Клара, меня никто и никогда не обвинял. Но есть еще одна вещь, которую следует учитывать, – честь. – Чушь собачья! – воскликнула мисс Гриби с мальчишеской горячностью. – Ты любишь ее, она любит тебя – что еще нужно для женитьбы? – Я не стою того, чтобы платить за меня два миллиона, Клара. – Стоишь, если она тебя любит. – Любит и вышла бы за меня хоть завтра, разреши я ей. Колеблюсь именно я. – Это еще глупее. Будь я на ее месте, я бы тебя быстро уговорила. – Думаю, что нет, – мягко возразил Ламберт. – Уговорила бы, – парировала она. – Женщина всегда добивается своего. – И иногда, чтобы добиться своего, разрушает континенты. – Этот я бы точно разрушила, – сухо сказала мисс Гриби. – Но мы друзья, и если я могу как-то помочь… – Можешь, – резко ответил Ламберт, решив довериться ей, ведь она ясно показала, что ее любовь их дружбе не помеха. – Я болен, едва хожу. Могу попросить тебя действовать от моего имени? – В каком качестве, позволь спросить, Ламберт? – В том, какое ты на себя взяла, – детектива. – Хо! – усмехнулась мисс Гриби. – Что же от меня требуется? – Я хочу, чтобы ты узнала от моего имени и по моей просьбе, кто убил Пайна. – Чтобы ты мог жениться на Агнес? – Нет. Завещание меня этой возможности лишило. Ее два миллиона – это сейчас между нами непреодолимый барьер, как раньше ее брак с Пайном. Теперь ты все знаешь и понимаешь, что честь не позволяет мне взять ее в жены, и давай больше не будем говорить на эту тему. – Ты прав, – любезно согласилась мисс Гриби. – Только вот что я скажу: ты слишком щепетилен. И я постараюсь помочь тебе жениться на Агнес. – Почему? – вырвалось у Ламберта. – Потому что я твой друг и хочу видеть тебя счастливым. А тебе для полного счастья нужно желаемое, как на рекламе мыла «Пирс». А в твоем случае это желаемое – Агнес. – Ну, тогда давай не будем об этом, Клара, – обиделся Ламберт, пользуясь привилегией больного. – Положение дел таково, что жениться на Агнес – нарушить мои представления о чести. – Тогда почему ты хочешь, чтобы я тебе помогла? – резко спросила мисс Гриби. – Ты имеешь в виду, о какой именно помощи я тебя прошу? – Вовсе нет. Я знаю, о какой помощи идет речь. Ты хочешь, чтобы я выступила в роли детектива. Это мне известно, дружочек. – Не известно, – снова капризно возразил Ламберт. – Если выслушаешь меня, я объясню, о какой именно помощи идет речь. Мисс Гриби устроилась поудобнее, зажгла новую сигарету и непринужденно кивнула: – Я вся обратилась в слух, старина. Пали из всех орудий! – Имей в виду, я доверяю тебе самое святое. – Даю слово чести. Но мне интересно: зачем тебе знать, кто убил Пайна? – Если не найти убийцу, Агнес ждут неприятности. – Хо! – снова фыркнула мисс Гриби. – Ну, рассказывай. Ламберт не стал далее ходить вокруг да около, а сразу перешел к делу. Через четверть часа его слушательница ознакомилась с фактами этой крайне неприятной истории, но не очень удивилась, узнав, что в ней замешан ее секретарь. Скорее, ее восхитила его предприимчивость: вот это авантюрист, как ловко повернул дело в свою пользу. В то же время она считала, что Агнес явно дала слабину. – Будь я на ее месте, он бы у меня вылетел вон в два счета, – мрачно сказала мисс Гриби. – Еще и схлопотал бы ремнем по голове в придачу. – Тогда бы он сразу пошел в полицию. – Ни в коем случае. Награда в тысячу, когда за шантаж можно отхватить двадцать пять, – этого мало. – Шантажом он не добьется ничего, – сказал Ламберт, поджав губы. – Теперь, когда за дело взялась я, можешь в этом не сомневаться. Но нельзя отрицать, что на эту минуту хозяин положения – он. – Агнес это письмо не писала, – быстро сказал Ламберт. – Само собой разумеется, мой дорогой друг. Агнес знала: стань она богатой вдовой, твое беспокойное понятие о чести никогда не позволит тебе жениться на ней. В этом смысле избавляться от Пайна ей было незачем. – Как и в любом другом смысле. Мисс Гриби кивнула. – Конечно! Вам с Агнес надо было пожениться с самого начала, а Гарвингтон выпутывался бы из своих неприятностей сам, как умеет. Лично я поступила бы именно так, я же не аристократка и не вижу смысла приносить себя в жертву какому-то чахлому и замшелому роду. Но Агнес пошла на сделку и держит свое обещание. Молодец, хотя тут могут быть и другие мнения. – Никто не осмелится сказать хоть слово против Агнес. – Еще как осмелятся, если то, что ты мне рассказал, попадет в печать, – сухо ответила мисс Гриби. – Согласен. Поэтому и прошу тебя о помощи. Как поступить, Клара? – Надо выудить у Сильвера письмо и выяснить, кто его подделал. Тогда правда выйдет наружу, ведь тот, кто письмо подделал и отправил, скорее всего, и сделал второй выстрел. – Совершенно верно. Только Сильвер письмо не отдаст. – Еще как отдаст. Он мой секретарь, и я его заставлю. – Ну секретарь, и что? Все равно не отдаст, – усомнился Ламберт. – Посмотрим, старина. Уж я насяду на этого Сильвера, застращаю виселицей, если не сделает то, что велено. – Виселицей? Ты же не думаешь… – О-о, я ничего не думаю. Сильверу Пайн был нужен живым, поэтому вряд ли ловушку устроил он. Халдее Пайн тоже не мешал, потому что она влюблена в тебя, значит, и она не виновата. Гарвингтон тоже вряд ли, Пайн был ему надеждой и опорой… ну, Ламберт, продолжай, предложи кого-то еще. – Некого предлагать. И двое из троих, упомянутых тобой, были внутри поместья, когда прозвучал второй выстрел, – выходит, у них алиби. – Надо искать не стрелка, – неторопливо произнесла мисс Гриби, – а того, кто написал письмо. Как только найдем любителя подделок, вскоре обнаружим и убийцу. – Верно, но как это сделать? – Я вызову Сильвера и заставлю его отдать письмо. – Попробуй. – Да уж как-нибудь справлюсь. Коротышка трусоват, я надавлю на него, и он уступит. – Мисс Гриби говорила очень уверенно. – Тогда мы увидим, на какой бумаге написано письмо, возможно, есть конверт, который укажет, откуда его отправили. Конечно, этот мастер подделки хорошо знает почерк Агнес. – Бесспорно, – быстро сказал Ламберт. – Похоже, для начала ты хочешь сделать верный ход. Но у нас всего четыре дня, а дальше – ход Сильвера. – Когда я получу письмо, ходить ему будет нечем, – с решительным видом сообщила мисс Гриби. – Будем на это надеяться. Но, Клара, пока ты здесь, хорошо бы тебе повидаться с матушкой Ракушкой. – Это старая цыганка-гадалка, похожая на вдову из богадельни? Зачем мне с ней видаться? – Она ненавидит Халдею, и я подозреваю, что Халдея как-то в этом заговоре замешана. – Ха! – мисс Гриби потерла свой орлиный нос. – Заговор. Может, ты и прав. Но должна быть причина. Ламберт покраснел. – Халдея хочет, чтобы я на ней женился. – Шалунья! Про это мне известно. Я предупреждала тебя – не надо звать ее позировать. Но это не причина, мой дорогой. Зачем ей убивать Пайна? Тогда его жена получит свободу и сможет выйти за тебя. – Согласен. И все же… и все же… черт возьми, – молодой человек в отчаянии схватился за волосы и уставился на огонь. – Должен же быть мотив! – Я тоже его не вижу. Может, его надо искать в Лондоне? – Цыганам закон не писан еще больше, чем лондонцам, – быстро заметил Ноэль. – Скорее, врагов надо искать у Хирна, а не у Пайна. – Я так не думаю. – Мисс Гриби поднялась, собираясь уходить. – Хирн был никем, а Пайн – миллионером. У преуспевающих людей от врагов нет отбоя. – На дознании было сказано, что у Пайна врагов не было. – Чепуха. Сильный человек, сколотил состояние – как тут без завистников? Держу пари, что его убийца ходит во фраке и шелковой шляпе. Но я поищу матушку Ракушку – почему не узнать, что она думает о твоей смазливой шлюшке из цыганского племени? – Никакая она не моя. Я к ней абсолютно равнодушен. – Это не имеет значения. Всегда есть тот, кто любит, и тот, кого любят, как говорит Гейне, отсюда все трагедии в нашей жизни. И эта вряд ли исключение, хотя, возможно, Пайна застрелил какой-нибудь завистливый биржевик – убрать удачливого финансового конкурента. Однако посмотрим. – Еще одна просьба, Клара, – быстро сказал Ламберт. – Загляни к Агнес и скажи ей, пусть о Сильвере не беспокоится. Она ведь думает, что через несколько дней грянет всемирный потоп. – Напиши ей, что за дело взялась я и беспокоиться о Сильвере больше не надо. Я все улажу. – Не слишком ли ты самоуверенна? – Не слишком. Я сверну ему шею, если он меня не послушается. Без зазрения совести. Ламберт окинул взглядом ее мужской облик и рассмеялся. – Вполне тебе верю, Клара. Выпьешь перед уходом чая? – Нет, спасибо. Между приемами пищи – никакой еды. – Послеобеденный чай – это не еда. – Чепуха. Это слабость. Я не Гарвингтон. Кстати, где он? – В Париже, вернется через несколько дней. – Только не позволяй ему вмешиваться в это дело, он все испортит. – Не позволю никому, кроме тебя, Клара, Гарвингтон ничего и знать не будет. Мисс Гриби кивнула. – Только так. Узнай Гарвингтон о наших секретах – и все, о чем мы хотим умолчать, попадет в газеты. Он болтливый обжора. Что ж, будь здоров, старина, и береги себя. Хороших людей мало. Ламберт пожал ее большую руку. – Я ужасно тебе признателен, Клара. – Не благодари раньше времени, старина, – рассмеялась она и направилась к двери. – Кстати, не позвать ли тебе доктора? – Нет. К черту доктора! Со мной все хорошо. Через несколько буду на ногах, вот увидишь. – Тогда возьмемся за дело вместе. Крепче держи флаг, дружище, раз у штурвала судна стала я. И, попрощавшись на морской лад, она удалилась мужской походкой, насвистывая веселую мелодию. Оставшись один, больной уставился в огонь и задумался: не ошибся ли он, доверившись ей? Поразмыслив, он пришел к выводу: это было лучшее, что он мог придумать, ведь он сейчас беспомощен и без помощника не обойтись. К тому же мисс Гриби полностью избавилась от страсти, какую когда-то к нему питала, – можно в этом не сомневаться. «Надеюсь, Агнес это тоже поймет, – подумал Ламберт, начиная писать ей письмо. – Она ведь всегда относилась к Кларе с легким сомнением». Глава XIV Мисс Гриби, детектив Мисс Гриби сказала Ламберту, что намерена оставаться в «Гербе Гарвингтонов», пока не раскроет тайну смерти Пайна. Но после беседы с молодым человеком планы пришлось изменить – появилась важная улика, компрометирующее письмо. И мисс Гриби решила немедленно вернуться в Лондон, чтобы это письмо заполучить. Сильвер, несомненно, будет сопротивляться, но его хозяйка была настроена решительно: со своим секретарем она справится и добьется своего, нажмет на него и принудит к сдаче. Когда письмо будет у нее, она покажет его Агнес и послушает, что та скажет об этой искусной подделке. От этого будет зависеть ее следующий ход в этой сложной игре. Но раз уж она здесь, надо собрать все возможные улики, связанные с возможным участием в преступлении Халдеи, – и мисс Гриби прямо из хижины Ламберта отправилась в цыганский табор. Там она застала бродяг, взбудораженных предстоящими выборами. Если точнее, суета объяснялась появлением на повестке дня серьезного вопроса: низложить с цыганского трона Джентиллу Стэнли, а на ее место поставить Халдею. Мисс Гриби смешалась с толпой, раздала несколько шиллингов, чтобы развязать языки, и быстро поняла, что происходит. Халдея, хорошенькая и беспринципная, хитростью приобрела огромное влияние среди младших членов племени и вот теперь хочет, чтобы главой племени избрали ее. Цыгане постарше мудро решили, что опытный правитель лучше хорошенькой пустышки, поддержали матушку Ракушку, и табор разделился надвое. В ход шла брань, а иногда и кулаки – цыгане шумели возле шатра старухи, слушая перепалку между ней и молодой претенденткой на трон. Мисс Гриби, скрестив ноги и опершись на дубинку, слушала многословную речь матушки Ракушки, время от времени прерываемую Халдеей. Диалог шел на цыганском, и мисс Гриби понимала лишь обрывки – ей быстро переводила девушка с безумными глазами, которой она дала шиллинг. Теперь Джентилла уже не походила на смиренную служительницу церкви, скорее, она напоминала богиню преисподней Гекату на каком-нибудь сборище ведьм; надтреснутым голосом она выкрикивала упреки и размахивала худыми руками, стараясь сделать свои слова более доходчивыми. – Эх, вы, цыгане, – яростно визжала она, – только глупцы позволят одурачить себя девчонке, вскормленной на проклятьях, у которой материнское молоко на губах едва обсохло! Кто я такая, чтобы говорить тут перед вами, безмозглые простолюдины? Я Джентилла Стэнли, мой отец был фараоном, я умею вызывать призраки усопших египетских царей, мой дворец – это шатер, мой скипетр – дубинка, со мной вся цыганская мудрость, чтобы служить нашему народу. – Все меняется! – воскликнула Халдея с издевательским смехом. – Старая мудрость – это мертвые листья, а я – дерево, на котором зеленеют новые истины, они заставят горгио снимать шляпы перед цыганами. – Ты лжешь, отродье старого дьявола. Правда есть правда, она неизменна. Ты умеешь гадать по руке? Можешь ли надуть язычника? Знаешь ли их законы, можешь ли обвести их вокруг пальца и обобрать? Ты говоришь – могу! И тут ты лжешь, как раньше лгала твоя мать. Благословляю твою мудрость. – Матушка Ракушка присела в ироническом реверансе. – Возраст склоняется перед ребенком. – Красота притягивает деньги к цыганам и заставляет горгио расстаться с золотом высшей пробы. А у тебя, матушка, одни морщины, и мозги ослабли, так что… – Мозги ослабли, говоришь? Ах ты, серость! Тебе до моих слабых мозгов тянуться – не дотянуться. Морщины мои тебе покоя не дают, гладкокожая нахалка и хитрюга! На такую дуру разве что плюнуть. – Старуха подкрепила свои слова действием. – Каждая моя морщина – это след усвоенных уроков, стало быть, и мудрость, какую цыгане черпают из моих уст. – Только послушайте эту ведьму! – в свою очередь воскликнула Халдея. – От ее мудрости разит плесенью, благодаря ей язычники и топчут цыган. Разве трое наших братьев не томятся в каталажке? Разве нас не согнали с земли, не вытолкали вон? Разве наши костры не погасли, котелки не опустели? Есть ли в наших кошельках золото? Она принесла нам несчастье, – прорычала девушка слова обвинения и ткнула в сторону старухи пальцем. – И нам, цыганам, так и не будет удачи, пока не выгоним ее из табора. – Хочешь выгнать меня, как собаку, – взвизгнула матушка Ракушка, оглянувшись и увидев, что у Халдеи сторонников больше, чем у нее. – Но имей в виду – я опасна и уйду, как подобает королеве, по собственной воле. Я бросаю вам туфлю, – поспешно сорвав туфлю с ноги, она швырнула ее на землю, – и знайте: вам суждены проклятья. Будете смиренно лежать под каблуком, цыгане, пока времена не переменятся дважды. Я ухожу одна. – Повернувшись, она направилась к входу в свою палатку. – Буду морочить язычников и добывать себе на пропитание в одиночку. Берите свою новую королеву, а с ней вместе – горе, голод, тюрьму и пинки горгио . Так оно и есть, как я сказала, так оно и будет. Она скрылась в палатке, а старшие члены племени, покачав головами из-за ее прощального дурного предзнаменования, печально разошлись по жилищам обсуждать случившееся. А молодые обоих полов склонились перед Халдеей и тут же избрали ее своей правительницей, стали заискивать перед ней, целовать ей руки и благословлять ее красивое лицо, которое обязательно принесет им процветание. Спору нет, в последнее время племени под началом матушки Ракушки часто не везло. Именно поэтому Халдея подняла знамя восстания – и восторжествовала. Чтобы отпраздновать коронацию, она дала Каре, который от нее не отходил, пару соверенов и велела купить еды и питья. В приподнятом настроении цыгане разошлись, готовиться к предстоящему пиру, а Халдея, усталая, но победоносная, осталась в одиночестве у фургона, ее кочевого дома. Воспользовавшись случаем, мисс Гриби подошла к ней. – Мои поздравления вашему величеству, – произнесла она с иронией. – Жаль, что не смогу присутствовать на коронации. Это ведь сегодня вечером? Мне надо вернуться в Лондон и повидать вашего друга. – У меня нет друзей, госпожа язычница, – возразила Халдея, и в ее глазах вспыхнули огоньки. – А что вы делаете здесь, среди благородных цыган? – Благородных, – усмехнулась мисс Гриби. – Новое слово, чтобы описать разгоревшийся здесь скандал, милая девочка. Ты знаешь, кто я? – Знаю – не хуже дороги, палатки и искусства дуккерина . Вы остановились в большом доме и любите любезного господина, который живет в лесу. – Ты очень проницательна, – холодно сказала мисс Гриби, – но, увы, ошибаешься. Этот господин – не для меня и не для тебя. Он женится на даме, перед которой преклоняет колени. Прости меня за высокопарный слог, – извиняющимся тоном закончила мисс Гриби, – но, если речь идет о романтике, нужны романтичные слова. Халдея почти все это пропустила мимо ушей, ее внимание привлекла лишь одна фраза. – Любезный господин не женится на язычнице, – процедила она сквозь белые зубы. – А я думаю, женится, Халдея. И все твои козни напрасны. – Мои козни? Что вы об этом знаете? – Кое-что, девочка моя, но узнаю больше, когда увижу Сильвера. Халдея мрачно нахмурилась. – Я ничего о нем не знаю. – Наверное, знаешь, раз передала ему некое письмо. – Патчесса ту адов? – презрительно бросила Халдея. Увидев, что гостья ее не поняла, пояснила: – Вы этому верите? – Да, – настороженно ответила мисс Гриби. – Ты нашла письмо в палатке Пайна, когда он был здесь как Хирн, и передала его Сильверу, чтобы он попросил за него денег. – Это ложь. Клянусь, это ложь. Я не прошу денег. Я сказала коротышке… – Сильверу, надо полагать, – вставила мисс Гриби. – Точно, его зовут Сильвер, Серебро, подходящее для него имя, ведь золота у него нет. – Он получит золото от леди Агнес за письмо. – Нет. Дроди, а-ба! – взорвалась Халдея. – Ты не понимаешь по-цыгански. А я с такими, как вы, говорю на языке горгио . Слушай! Я нашла письмо, из-за которого мой брат погиб. Это письмо написала рани, и я отдала его коротышке, вот с какими словами: «Скажи ей, что, если она откажется от любезного, даст ему свободу, может жить спокойно. А если нет, отнеси письмо законникам». – Ты имеешь в виду полицию, – холодно уточнила мисс Гриби. – Очень симпатичный план, моя хорошая девочка. Только из него ничего не выйдет. Леди Агнес этого письма не писала и к смерти мужа не имеет никакого отношения. – Она приготовила ловушку, – яростно воскликнула Халдея. – А Хирн попался в нее, как кролик в силки. А любезный поджидал снаружи и застрелил… – Ложь! – так же яростно перебила мисс Гриби, встав на защиту друга. – Он бы никогда такого не сделал. – Ха! Могу это доказать и докажу, когда придет время. Любезный станет моим ромом, либо ему на шею накинут веревку. А эта рани играет вдолгую, клянусь. – Что за кровожадная идея, дикая ты дьяволица! И как ты докажешь, что стрелял Ламберт? – Ага, – презрительно усмехнулась Халдея, – за дуру меня держите, так вам и расскажи. Но смотрите сюда, моя драгоценная, – она полезла в карман и достала бесформенный кусок свинца, – что это, не подскажете? Пуля, которая пробила сердце Хирна и застряла в стволе дерева. Мисс Гриби хотела было выхватить у нее кусочек металла, но Халдея оказалась проворнее и спрятала его в карман. – Ты не докажешь, что это та самая пуля, – отрезала мисс Гриби, сверкнув глазами. Ведь если предъявить эту пулю, Ламберта могли обвинить в убийстве, хотя она и считала его невиновным. – Кара докажет. Он пошел к месту, где застрелили Хирна, и увидел: у синей двери перед кустарником растет большое дерево. И пуля из-за кустов могла попасть в дерево. Ведь в сердце брата пулю не нашли. Она прошла навылет и застряла в стволе дерева. Кара вырезал ее ножом и принес мне. Если она, – Халдея снова извлекла из кармана пулю и издевательски выставила на обозрение, – подходит к пистолету любезного, ему точно несдобровать. Письмо отправит на виселицу ее, а пуля – его. За эти улики я хочу получить свою цену. – Ничего ты не получишь, – сказала мисс Гриби, глядя на карман, куда девушка снова опустила пулю. – Ламберт в ту ночь был в Лондоне. Мне случайно об этом известно. – Вот и нет, язычница леди. Авали, совсем нет. Любезный в тот вечер вернулся, а наутро снова уехал в Лондру. – Даже если и так, – в отчаянии воскликнула мисс Гриби, – он не выходил из хижины. Его экономка может подтвердить… – Ничего она не подтвердит, – торжествующе отрезала Халдея. – Она спала в своей постели, а золотой господин – в своей. Моего брата убили после полуночи, и, если любезный вышел прогуляться, кто скажет, куда он ходил? – Это еще надо доказать. Халдея щелкнула пальцами. – Сначала письмо – ей позор. Потом пуля – ему виселица. Остальное придет само собой. Так что мою цену я получу, моя великолепная искусница. Я товс мой гад. Хорошая пословица, леди, истинно цыганская. – Что она значит? – Своя рубашка ближе к телу, – многозначительно сказала Халдея, взбежала по ступенькам своего ярко раскрашенного фургона и заперлась изнутри. «Эх, дура я, надо было выхватить у нее пулю», – подумала мисс Гриби, нерешительно стоя перед фургоном. Она огляделась – может быть, получится? Нет, не получится, стоит Халдее только крикнуть, как все цыгане кинутся защищать свою новую королеву. Да и сама она будет драться, как дикая кошка, хотя с мисс Гриби ей не совладать. Но не сражаться же с целым табором бродяг! От этой мысли пришлось отказаться. Недовольная, она отвернулась, признав, что сила на стороне Халдеи. Тут она вспомнила, что еще не добралась до матушки Ракушки, ведь именно с ней она намеревалась поговорить в таборе. И она тотчас вернулась к палатке под вязом – побеседовать с низложенной королевой. Джентилла Стэнли собирала свои пожитки в неопрятный узел на спине ее большого серого осла. Глаза старухи покраснели от слез, седые волосы растрепались, и вид у нее был диковатый. Мисс Гриби, дама начитанная, вспомнила похожую сцену из романа Борроу «Лавенгро», когда мать госпожи Пентуленгро перевоплощается. Матушка Ракушка была такой же взъерошенной, как миссис Хирн, видимо, и на душе у нее скребли кошки. Понимая, что старуха ненавидит свою удачливую соперницу, мисс Гриби подошла к ней – сейчас самый подходящий момент склонить ее на свою сторону и выведать все что можно о тайных делишках Халдеи. Можно нарваться и на грубость, все-таки на Джентиллу навалились свои проблемы, захочет ли она отвечать на вопросы? Но хитрая Джентилла, заметив краем глаза, что подошедшая мисс Гриби – богатая язычница, присела в убогом реверансе и собрала волосы в пучок. Увядшее лицо оживилось, и мисс Гриби обнаружила – она обращается вовсе не к падшей королеве, а, скорее, к почтенной пожилой даме, знававшей лучшие времена. – Да благослови господи твое милое личико, мой ангел, – пробубнила матушка Ракушка. – Нашелся человек, готовый проявить сочувствие моим горестям. – Вот вам в знак моего к вам расположения, – и мисс Гриби передала Джентилле соверен, справедливо рассудив, что этот символ цыганка оценит по достоинству. – Хочу спросить: что вы знаете об убийстве Пайна? Матушка Ракушка уже заворачивала соверен в уголок вполне приличной шали, сначала попробовав его на зуб и убедившись, что он из чистого золота; наконец, она подняла ничего не выражавшие глаза. – Убийство, миледи? Что мне должно быть о нем известно? Мисс Гриби посмотрела на нее в упор. – Что о нем известно Халдее? В глазах достойной вдовы вмиг запрыгали злобные чертики, в ней тут же ожила цыганка. – Ха! Ей ли не знать, этой безмозглой потаскушке? По ней плачет виселица. – Почему? – Потому что убийство Хирна, да упокоятся его кости, – ее рук дело. Мисс Гриби едва не вскрикнула. – Она обвиняет леди Агнес, мол, та устроила ловушку, написав письмо, а стрелял якобы Ламберт. – Авали! Авали! – Матушка Ракушка энергично закивала, но не прервала своих приготовлений к отъезду. – Это она сказала, потому что любит горгио и ненавидит рани . Накинуть ей на шею веревку, освободить ее любезного, тут Халдея – будь она проклята – и станет его законной женой. – Не сама же она стреляла, – задумчиво продолжила мисс Гриби. – Зачем ей устранять препятствие для женитьбы Ламберта на леди Агнес? – Благослови ее Господь за доброту, леди-язычницу, – набожно произнесла Джентилла с видом куда более пристойным – дьяволы, что таились в ее глазах, исчезли. – Только Халдея хитра и знает, что к чему. – Что вы имеете в виду? – То, миледи. Хирн, он же горгио Пайн, был женат на госпоже, но долго прожить не надеялся – болезнь. Мисс Гриби кивнула. – Пайн говорил мне, у него чахотка. – Умри он своей смертью, – продолжала матушка Ракушка, затягивая лямку, – может, эта язычница и вышла бы замуж за золотого господина, которого любит. Но Хирна убили, и теперь Халдея опутала их обоих своими сетями – если они поженятся, им придется несладко. – Она мне так и сказала. Да только по силам ли ей такое? – Ха! Не такая она простушка, мэм, уж можете мне поверить, – матушка Ракушка со знанием дела кивнула. – Да вот влезла в неприятности на свою голову. Как бы Хирн ни умер, своей ли смертью, от пули ли – все равно браку не бывать. – Что вы имеете в виду? – снова спросила мисс Гриби. – Вы, язычники, глупы, – веско заметила Джентилла. – Ставите другие вещи выше настоящей любви. У Хирна, как у Пайна, было много золота, и он оставил его своей жене, но с условием – не выходить за золотого господина. – Откуда вы это знаете? – Халдее это сказал сам умерший, а она передала мне, миледи. Теперь ангелу из большого дома придется отказаться от золота, чтобы выйти замуж за своего любезного, ведь ее сердце принадлежит ему. А он-то что говорит? Если я ошибаюсь, так и скажи. Так вот, он говорит: нет. Если я сделаю тебя своей роми, ты станешь нищей, а разве это справедливо? Не могу я такого допустить! Вот и выходит, миледи, что их разделяет красное золото, потому что эти деньги – красные. – Красные? – Омытые кровью. На богатстве умершего – кровь, а верные сердца живых разделяет проклятие. Поняла, миледи? Мисс Гриби поняла без особого труда, ведь Ламберт и сам выражал чувства, какие ему приписывала старая цыганка. Так или иначе, честь не позволяла ему жениться на Агнес, не важно, насильственной была смерть Пайна или естественной. Но откуда об этом знает Джентилла? Мисс Гриби так и спросила, без обиняков. Почтенная вдова усмехнулась. – Есть у меня колдовские навыки, мэм, и золотой господин не раз заходил ко мне в палатку, а я ему рассказывала, как добра ко мне во время моей болезни была леди- горгио . Они любят друг друга, сомнений нет, но деньги разделяют их сердца, и это глупо. Халдее незачем было стрелять, чтобы разлучить их. – Откуда вы знаете, что Пайна застрелила она? – Что бы я ни сказала, язычники не станут слушать, – с готовностью ответила матушка Ракушка. – Говорю лишь то, что думаю, а не то, что знаю. Девочке было невтерпеж, она надеялась заполучить золотого господина, для того и вбила клин между верными сердцами. Только она его не получит. Ха! Ха! Как и вы, миледи, как и вы. – Я? – Мисс Гриби, и так пунцовая от природы, совсем залилась краской. Джентилла внимательно посмотрела на нее. – Ла-ла-ла! – проквакала она. – С возрастом приходит вселенская мудрость. Дураки они, что вышвырнули меня вон, – и она мотнула седой головой в сторону фургонов и палаток. – Не говорите ерунды, старая вы ослица! Ламберт мне просто друг. – Ты женщина, а он мужчина, – наставительно произнесла матушка Ракушка. – Мы приятели, друзья, называйте, как хотите. Я желаю ему счастья. – Он никогда не будет счастлив, миледи, если не женится на рани . Смерть решила испытать их любовь деньгами и разделила их навсегда – разве что золотой господин осмелится возвысить сердце над глупой болтовней его соплеменников. И девочка, выстрелив в Хирна, была права, хотя могла подождать и добилась бы того же. Любезный господин волен жениться на ней или на вас, мэм, но он никогда не женится на ангельской леди, разве что… Матушка Ракушка осторожно поправила узелок на спине осла, потом срезала с дерева длинную ветку. – Я не хочу замуж за Ламберта, – решительно заявила мисс Гриби. – И позабочусь о том, чтобы и Халдее он не достался! Джентилла снова хихикнула. – Тут я вам верю. – А насчет того, что в Пайна стреляла Халдея… – Предоставьте это мне, предоставьте это мне, мэм, – сказала старая цыганка, величаво взмахнув грязной рукой. – Но я хочу узнать правду и отвести беду от леди Агнес. – Ты хочешь спасти ее? – усмехнулась матушка Ракушка. – А не золотого господина? Что ж, милая, женщины бывают разные. – Она обернулась, веселье исчезло с ее морщинистого лица. – Тебе нужна помощь, и за этим ты пришла ко мне? Так? – Да, – сказала мисс Гриби с кислой миной. – От Халдеи жди неприятностей. – Не тревожься. Я ее прижму. Мисс Гриби презрительно дернула широкими плечами. – Пока что она прижала вас. – Дорог в этой жизни много, и, когда настанет час, солнце взойдет и рассеет тьму, – загадочно произнесла Джентилла. – Пусть сейчас победит девочка, а мой час все равно наступит. – Вам что-то известно? – Известно, только пусть оно остается со мной, пока не пробьет час. Довольствуйся моими словами, леди горгио : хлопот от девочки не будет. – Но письмо она отдала? – Про письмо знаю. Хирн показал его мне, когда собрался в большой дом, а я честно сказала ему: в жене не сомневайся. – Откуда к нему попало это письмо? – От верблюда, – сказала матушка Ракушка, живо подмигнув. – Я могу натравить на вас полицию, они заставят вас рассказать все, что знаете, – рассердилась мисс Гриби, изрядно раздраженная туманными намеками. Старуха захихикала, явно довольная. – Только попробуйте, мэм, и котел закипит. Я хочу помочь рани, она ведь ухаживала за мной, когда я болела, да и с Халдеей надо поквитаться. То и другое сделаю на свой колдовской манер. – Вы поможете мне узнать правду? – Конечно! Конечно, дорогая горгио . А теперь, – матушка Ракушка потянула ослика за пасть, – мне пора в путь. – Где вас найти? – Придет время, рты откроются, и те, кто считает себя на высотах, окажутся в пыли. А то и ниже, под шестью футами добротной земли, будут гореть в извести, без гроба и без благословения. Мисс Гриби отличалась мужеством и бесстрашием, но в этом загадочном приговоре, намекавшем на смертную казнь, было что-то столь странное, что она нервно отшатнулась. Матушка Ракушка, довольная произведенным впечатлением, взобралась на серого ослика и двинулась через табор. Около фургона Халдеи она плюнула и пробормотала что-то, никак не похожее на благословение. Халдея не появилась, и свергнутую королеву сопроводили до опушки леса цыгане постарше, громко ее оплакивая. Наконец, они остановились, чтобы проститься с матушкой Ракушкой, та подняла руку и властно произнесла: – Я ухожу, но я вернусь, дети мои. Не забывайте, цыгане, эти мои слова. Когда семени нужен дождь, он падает сверху. Саришан, братья и сестры. С этими странными, загадочными словами она на своем сером ослике исчезла в лучах заходящего солнца, больше чем когда-либо напоминая вдову из богадельни. Мисс Гриби, выйдя из табора и из Аббатского леса, направилась в «Герб Гарвингтонов» забрать свой багаж. Что известно матушке Ракушке, каковы ее намерения? Мисс Гриби терялась в догадках. Приятно хотя бы то, что за свою победу Халдея заплатит. Она рухнет с высоты, видимо, когда тайна убийства будет раскрыта. Уладить дело старуха собиралась, по ее же словам, на «колдовской манер». «Что ж, пусть принимает меры, – подумала мисс Гриби. – А я займусь Сильвером». Глава XV Догадки То ли мисс Гриби столкнулась со вполне ожидаемыми трудностями, пытаясь выманить у Сильвера поддельное письмо, то ли решила предоставить разгадку тайны матушке Ракушке, сказать невозможно. Так или иначе, она не появлялась в лондонском доме леди Агнес Пайн вплоть до Нового года и о своем расследовании ничего не сообщала. Не навещала она и Ламберта, хотя и написала, что убедила секретаря повременить с разоблачением. В итоге положение дел никуда не годилось, ожидание было мучительным и для Агнес, и для ее возлюбленного. Вдова, разумеется, знала о разговоре в хижине и, конечно же, хотела, чтобы события развивались быстрее. Но, следуя мудрому совету Исайи «в трудную минуту не торопись», Агнес набралась терпения и не стала разыскивать мисс Гриби – не искала личной встречи, не писала писем. Она посещала конторы своих адвокатов, следя за делами покойного мужа, часто общалась со стряпчими Гарвингтона по поводу освобождения семейных владений. Все шло хорошо, улучшилось и здоровье Ламберта, и Агнес чувствовала себя куда лучше, чем можно было ожидать. Да, дамоклов меч все еще висел над ее головой и головой Ламберта, но ведь они оба невиновны, значит, этот меч не упадет. Тем не менее состояние ее духа в первые дни нового года было отнюдь не безмятежным. И Агнес испытала огромное облегчение, когда мисс Гриби наконец осчастливила ее визитом. К счастью, Агнес в это время была одна, Гарвингтон и его жена развлекались, каждый по-своему. Пара приехала к богатой вдове погостить на Рождество и пока уезжать не собиралась – Гарвингтон не упускал возможности пожить за чужой счет. Поместье на праздники он просто запер, ведь жители деревни ждут от него уголь, одеяла, портвейн и сливовый пудинг, а у него нет ни денег на все это, ни желания по этому поводу хлопотать. На самом деле этот маленький скряга считал, что селяне вообще не должны ничего просить, надо с них больше брать за аренду. Бросив их в дни, когда на земле воцаряются или должны воцаряться мир и добрая воля, он сильно их разочаровал, лишь посмеиваясь над их стенаниями. Кое-что человеческое было Гарвингтону не чуждо. Так или иначе, когда явилась мисс Гриби, ни тучного маленького лорда, ни его неряшливой жены поблизости не было, за что Агнес возблагодарила судьбу, ведь беседа обещала быть важной. Мисс Гриби, как обычно впечатляя размерами и излучая здоровье, влетела в комнату, подобно резиновому мячику. Ее городской наряд почти не отличался от сельского, разве что вместо мужской фуражки на ней была шляпа с пером, а вместо дубинки – зонтик. С улыбкой на весь крепкий белозубый частокол, делавшей ее лицо слегка плотоядным, она энергично пожала руку хозяйке дома. Это дружеское рукопожатие отдалось в руке Агнес болью. – Вот и ты, Агнес, а вот и я. Не денек, а жуть, верно? Дождь, дождь, и снова дождь. Кажется, мы вернулись во времена дядюшки Ноя. – Я думала, ты приедешь раньше, Клара, – нетерпеливо заметила леди Агнес, потому что ей было не до погоды. – Я и собиралась приехать раньше, – откровенно призналась мисс Гриби. – То одно, то другое, сама знаешь! – Агнес отметила, что источник помех остался неназванным. – Добыть письмо оказалось дьявольски трудно. Кстати, Ламберт ведь рассказал тебе о письме? – О нем мне рассказал Сильвер, а я сообщила Ноэлю, – строго уточнила Агнес. – Я также слышала о вашем разговоре… – Ой, давно дело было, еще до Рождества. Мне надо было пойти к Ламберту и рассказать о своих приключениях в цыганском таборе, но я решила: прежде чем отчитываться о работе детектива, надо собрать побольше улик. Кстати, как там Ламберт, не знаешь? – Сейчас с ним все хорошо, он в Лондоне. – В своих старых апартаментах, да? Надолго? Мне надо его увидеть. – Трудно сказать, на сколько. Гарвингтон выставил его из хижины. – Черт возьми! Это еще с какой стати? – Видишь ли, – неохотно пояснила Агнес, – Ноэль за аренду не платил, все-таки Гарвингтон – его двоюродный брат. Тут поступило предложение сдать хижину за фунт в неделю, и Гарвингтон сказал, что отказаться не может, потому что не настолько богат. Вот Ноэль и снял домик в Кенсингтоне и взял экономкой миссис Трибб. Странно, что ты этого не знаешь. – Почему я должна это знать? – с напором спросила мисс Гриби. – Потому что хижину снял господин Сильвер. Мисс Гриби выпрямилась, насторожилась. – Сильвер. Интересно. Тогда ясно, почему он попросил у меня отпуск, мол, хочу пожить в деревне. Подводит здоровье, нужен свежий воздух, а Лондон действует ему на нервы. Хм-хм! – Мисс Гриби прикусила ручку своего зонтика. – Значит, он поселился в хижине, в Аббатском лесу? Но зачем? – Не знаю и знать не желаю, – ответила Агнес с тревогой в голосе. – Конечно, я могла бы помешать Гарвингтону сдать хижину именно Сильверу, ведь он пытался меня шантажировать, но потом подумала, что важнее увидеть письмо и лучше понять его смысл, а уже потом жаловаться брату на этого наглеца. Ноэль предлагал мне все рассказать Гарвингтону, но я решила этого не делать – по крайней мере, до поры до времени. – Что у Сильвера на уме, понять не трудно, – сухо сказала мисс Гриби, роясь в кармане. – Он хочет получить двадцать пять тысяч фунтов вот за это. – Театральным жестом она извлекла на свет лист бумаги. – Но я заставила негодяя отдать мне письмо просто так. Как мне это удалось, не спрашивай. Я письмо из него вытянула и принесла показать тебе. Агнес, чуть побледнев, взяла письмо и с удивлением его проглядела. – Что ж, – сказала она, глубоко вздохнув, – если я и сомневалась, что никогда не писала это письмо, теперь эти сомнения отпали. Мой почерк подделан с удивительной точностью. – Кто его подделал? – спросила мисс Гриби, с интересом наблюдавшая за ней. – Не представляю. Но разве господин Сильвер… – Он ничего не знает, по крайней мере, так говорит. Клянется, что Халдея нашла письмо в палатке Пайна на следующий день после его убийства, прежде чем инспектор Дарби пришел с обыском. Конверт уничтожен, и мы не знаем, прислали письмо по почте или доставили лично. – Если бы такое письмо Ноэлю написала я, – тихо сказала Агнес, – оно, несомненно, было бы передано лично. – В таком случае Пайн мог перехватить посыльного, – предположила мисс Гриби. – Будь письмо отправлено по почте, к Пайну оно бы не попало, разве что он подкупил миссис Трибб. – Миссис Трибб – особа неподкупная, Клара. А письмо это я не писала, стало быть, получить его Ноэль не мог. – Во всяком случае, его отправили из поместья, – прямо заявила мисс Гриби. – Посмотри на герб и водяные знаки. Допустим, писала не ты – значит, кто-то из дома. – Не обязательно. Возможно, лист бумаги украли. – Что ж. – Мисс Гриби снова задумчиво прикусила ручку зонтика. – В этом что-то есть, Агнес. Халдея предсказала миссис Белгроув судьбу в парке, а потом зашла проведать его в гостиную. Вполне могла украсть лист бумаги, пока была в доме. – Даже будь оно так, необразованной цыганке письмо не подделать. – Могла кого-то попросить, – предположила мисс Гриби, кивая. – Тогда этот кто-то должен хорошо знать мой почерк, – возразила леди Агнес и стала вглядываться в строки. Она вполне могла бы написать нечто подобное, письмо было написано в ее стиле. Краткое сообщение гласило, что отправительница, подписавшаяся «Агнес Пайн», встретит «своего дорогого Ноэля» у синей двери вскоре после полуночи и надеется, что у ворот парка будет ждать автомобиль, который отвезет их в Лондон по пути в Париж. «Хьюберт обязательно подаст на развод, – заканчивалось письмо, – и тогда мы сразу поженимся и будем еще больше счастливы». Что говорить, глупое письмо, и Агнес презрительно рассмеялась. – Я так не выражаюсь, – сказала она брезгливо, все еще с удивлением разглядывая текст. – Я уважала своего мужа и уважаю себя, поэтому мне бы и в голову не пришло сбежать с кузеном, тем более из дома Гарвингтона, куда проще было бы сбежать из Лондона. Получи Ноэль такое письмо, он бы ни за что не поверил, что его написала я, тем более что я и не думала его писать. И автомобиль у ворот парка, – прочитала она. – Почему не у задних ворот, которые ближе к синей двери? Так было бы безопаснее и разумнее. Тьфу! Чепуха, да и только! – и она сложила письмо, намереваясь убрать его в карман. Мисс Гриби в изумлении распахнула глаза. – Но ты должна вернуть его мне, – торопливо сказала она. – Ведь этим делом занимаюсь я. – Не верну, – решительно заявила Агнес. – Оно у меня, со мной и останется. Я покажу его Ноэлю. – И что мне сказать Сильверу? – Что хочешь. Ведь он у тебя на коротком поводке. – Он устроит неприятности. – Теперь, без своего главного козыря, – Агнес коснулась кармана, – уже не устроит. – Что ж. – Мисс Гриби пожала широкими плечами и встала. – Как тебе будет угодно. Но лучше бы тебе оставить письмо у меня, ведь расследование веду я. – Нет, – решительно возразила Агнес. – Ноэль почти поправился, пусть за это дело возьмется он. – Это вся благодарность за мои хлопоты? – Дорогая Клара, – сердечно сказала Агнес, – я тебе очень признательна за то, что ты похитила письмо у Сильвера. Но доставлять тебе дальнейшие хлопоты не хочу. – Как тебе будет угодно, – снова сказала мисс Гриби, на этот раз довольно угрюмо. – Я умываю руки, но, если Сильвер причинит хлопоты, благодари только себя. Кстати, Агнес, не худо тебе повидаться с матушкой Ракушкой, может, она кое-что тебе подскажет. – Ей что-то известно? – Какие-то намеки, сплошной туман. Но, похоже, о тебе, дорогая, она высокого мнения, так что с тобой может быть откровеннее, чем со мной. – Где ее найти? – Не знаю. Королевой племени, которое так и живет табором на окраине Аббатского леса, стала Халдея. Матушка Ракушка ушла одна. Ты догадываешься, кто написал это письмо? Агнес снова достала поддельное послание и изучила его. – Ни в малейшей степени, – сказала она, качая головой. – Но знаешь кого-то, кто мог подделать твой почерк? – Не скажу, что знаю… Хм. – Она внезапно замолчала и стала такой же белой, как красовавшийся на ее голове вдовий чепец. – Хм, – безучастно произнесла она. – Что такое? – спросила мисс Гриби, сгорая от любопытства. – Ты о ком-то вспомнила? Агнес снова покачала головой и положила письмо в карман. – Нет, никто в голову не приходит, – тихо сказала она. Мисс Гриби не совсем ей поверила: с какой стати та вдруг заколебалась и побледнела? Что-то в связи с подделкой вспомнила? Но она сделала все, что могла, пусть дальше вдова ведет дело сама. – Я устала от всей этой истории, – беззаботно сказала мисс Гриби. – Детективом мне не стать, у меня нет выдержки, и мне всегда подавай что-то новенькое. Но если понадоблюсь, ты знаешь, где меня найти. Во всяком случае, Сильвера из игры я вывела. – Да, дорогая, большое тебе спасибо, – машинально ответила Агнес, и гостья откланялась, недоумевая, отчего хозяйка вдруг стала такой рассеянной. Что-то настойчиво ей подсказывало: Агнес, похоже, раскрыла тайну письма. Но делиться своим открытием она явно не собиралась, и говорить больше было не о чем. Когда мисс Гриби вышла из дома и зашагала по улице, Агнес в третий раз достала письмо и вгляделась в каждую строчку. Оно удивительно походило на ее собственное, но содержание, подпись! Написать Ноэлю такое письмо она просто не могла. Да еще подписаться под запиской столь интимного содержания «Агнес Пайн»? Что ж, посмотрим – и с этой загадочной мыслью она убрала письмо в ящик стола. Когда Гарвингтон с женой вернулись, они застали Агнес необычайно тихой и бледной. Маленький толстяк ничего не заметил, чувства других людей его никогда не интересовали, а расспросы его жены остались без ответов, и она посмотрела на Агнес с тревогой – та ничего не съела за ужином. Леди Гарвингтон очень любила свою добросердечную невестку и заволновалась: что случилось? Но Агнес держала свои опасения при себе и убедила Джейн сходить на пантомиму, как было договорено с подругами, а не оставаться дома. Но когда Гарвингтон, допив кофе, собрался выйти из гостиной, сестра задержала его. – Хочу, чтобы ты пришел в библиотеку и написал для меня письмо, Фредди, – сказала она дрожащим голосом. – А сама не можешь написать? – эгоистично спросил Гарвингтон, потому что торопился в клуб. – Нет, дорогой. Я так устала, – вздохнула Агнес и провела рукой по лбу. – Надо было оставить в секретарях Сильвера, – проворчал Гарвингтон. – Но если недолго, давай окажу тебе такую услугу. – Он прошел за ней в библиотеку и сел за письменный стол. – Кому письмо? – спросил он, быстро взяв ручку. – Мистеру Джарвину. Пусть выяснит, где Джентилла Стэнли. Это обычная просьба, так что напиши и подпишись от моего имени. – Как секретарь дьявола, – вздохнул Гарвингтон, беря бумагу и выпрямляя локти. – Зачем тебе старая матушка Ракушка? – Сегодня заезжала мисс Гриби и сказала: этой женщине что-то известно о смерти бедного Хьюберта. Ручка Гарвингтона на мгновение замерла, но он не обернулся. – Что она может знать? – раздраженно спросил он. – Это я и выясню, когда Джарвин ее найдет, – сказала Агнес, сидя в низком кресле у камина. – Кстати, Фредди, мне жаль, что ты сдал хижину в Аббатском лесу Сильверу. – Что тут такого? – проворчал Гарвингтон, усердно водя пером по бумаге. – Фунт в неделю! Ноэль мне его не платил, а Сильвер платит. – Мог бы найти жильца приличнее, – язвительно заметила Агнес. – Кто сказал, что иметь дело с Сильвером неприлично? – спросил он, оглядываясь. – Я, и говорить так у меня есть все основания. – Что за чепуха! – Гарвингтон снова принялся писать. – Сильвер был секретарем у Пайна, теперь – у мисс Гриби. Они бы не взяли его на работу, будь в нем что-то неприличное, хотя он и начинал жизнь нищим игрушечником. Ты ведь это имеешь в виду, Агнес. Как можно быть такой ограниченной? – Куда нам до твоей терпимости, Фредди. Написал письмо? – Вот, держи. – Гарвингтон протянул ей письмо. – Подписать адрес на конверте? – Подпиши. – Агнес пробежала глазами послание. – Можешь добавить постскриптум: если нужно, для поисков Джентиллы Стэнли мистер Джарвин может взять мою машину. Гарвингтон неохотно выполнил просьбу. – Хотя я не понимаю, почему Джарвин должен ездить на твоей машине, – проворчал он. – И ставлю десять против одного – он просто поместит объявление в газетах. – Будто матушка Ракушка читает газеты, – парировала его сестра. – Спасибо, Фредди, ты молодец, – продолжила она, когда он вручил ей письмо в подписанном конверте. – Постой, не уходи, хочу поговорить с тобой о Сильвере. Гарвингтон фыркнул и опустился на стул. – Я знаю только, что он мой жилец, – пожаловался он. – Тогда надо тебе узнать кое-что еще. Ты в курсе, что Сильвер пытался меня шантажировать? – Что? – Толстяк побагровел и взбеленился. – Что за чушь! – Никакая не чушь. – Агнес встала, подошла к столу и достала из ящика поддельное письмо. – Сильвер пришел ко мне задолго до Рождества и сказал, что Халдея нашла вот это, – она помахала письмом перед глазами брата, – в палатке Хьюберта, где он переодевался Хирном. – Письмо? И что там? Гарвингтон протянул руку. Агнес отодвинулась и села в кресло у камина. – Могу пересказать тебе содержание, – холодно сказала она. – Якобы я пишу Ноэлю и назначаю встречу с ним у синей двери, чтобы тайком сбежать, – как раз в ту ночь, когда убили Хьюберта. – Но ты такое письмо не писала! Гарвингтон подскочил, покраснев от ярости. Его сестра некоторое время молчала. Она взяла письмо, только что написанное Гарвингтоном Джарвину, и сравнила его с тем, какое мисс Гриби выудила у Сильвера. – Нет, – сказала она надтреснутым голосом и побледнела, – я этого письма не писала, но мне интересно знать, почему его написал ты. – Я? – Гарвингтон отшатнулся, и его лицо стало таким же белым, как у стоявшей перед ним сестры. – Что, черт возьми, ты имеешь в виду? – Я давно знаю, что ты мастер подделывать почерк, Фредди, – сказала Агнес, держа дрожащими руками два письма. – Помню, ты не раз делал такое, в шутку. Но ты подделал чек Хьюберта, а это уже не шутка, а потом и его подпись на закладной, он мне об этом рассказал. – Да ты что? Ты что! – заикаясь, пробормотал уличенный толстый негодяй, хватаясь за стул, чтобы не упасть. – Ты что… – Избавь меня от этой лжи, – презрительно перебила его сестра. – Хьюберт показал мне закладную, когда она попала к нему. Он признал, что это его подпись, чтобы тебя спасти, а ради меня умолчал о чеке. Он просил тебя не играть с огнем, Фредди, но ты подделал чужой почерк снова – и убил Хьюберта. – Это вранье, черт подери! – Это чистая правда, – яростно возразила Агнес. – Я попросила тебя написать письмо мистеру Джарвину, чтобы сравнить твою подпись с подписью на поддельном письме. И там, и там Агнес Пайн, обе с одинаковыми изгибами и завитушками – очень, очень похоже на мою подпись, но разница, заметная только мне, есть. Постскриптум о машине я попросила написать, потому что это слово есть в подделанном письме. Машина там и машина здесь – одинаковые. – Это вранье, – снова возразил Гарвингтон. – В письме Джарвину я и не думал имитировать твой почерк. – Ты неосознанно подделал подпись, а слово «машина» написано одинаково в обоих письмах, – решительно заявила Агнес. – Я вдруг вспомнила об этом твоем таланте, когда Клара Гриби спросила меня сегодня, подозреваю ли я кого-то в подделке. Я приготовила тебе ловушку, и ты в нее попался. А ты, – она шагнула вперед, взглянув на Гарвингтона так свирепо, что тот, отступая, едва не налетел на стул, – ты приготовил ловушку Хьюберту, и он в нее угодил. – Ничего… ничего такого я не делал! – лепетал Гарвингтон с потускневшим от страха лицом. – Делал! Я готова в этом поклясться. Теперь ясно, почему ты грозился застрелить любого грабителя, который придет в поместье. Уж не знаю как, но ты узнал, что Хьюберт у цыган, и, помня о его ревнивой натуре, написал это письмо и сделал так, чтобы оно оказалось у него – пусть рискнет попасть под пулю, как грабитель и вор. – Я… я… я… его не застрелил, – прерывисто выдохнул мужчина. – Не потому, что не хотел. Ты ранил его в руку и, вероятно, выбежал бы за ним, чтобы нанести смертельную рану, но сообщник в кустах тебя опередил. – Агнес, клянусь, я принял Пайна за грабителя и не знаю, кто в него стрелял. Правда не знаю! – Ты лжец! – с нескрываемым презрением произнесла Агнес. – Когда ты велел своему сообщнику… Она не смогла закончить фразу – Гарвингтон ее резко перебил, изо всех сил настаивая на своем. – У меня не было сообщника. Я не знаю, кто застрелил Пайна. Я не писал этого письма. Я не обрекал его на смерть. Живой он был мне много полезнее, чем мертвый. Он никогда… – Нет, не полезнее, – в свою очередь перебила его леди Агнес. – Хьюберт презирал тебя за то, что ты хотел обманом выманить у него деньги. Он считал тебя почти преступником и скрывал твои злодеяния только ради меня. Денег тебе он больше бы не дал, и ты это прекрасно знаешь. Убив его, ты надеялся, что я получу его состояние, а ты меня будешь грабить в свое удовольствие. Управлять Хьюбертом было трудно, и ты думал, что со мной будет легче. Что ж, я получила деньги, а ты избавился от Хьюберта. Но я тебя накажу. – Накажешь меня? Гарвингтон провел языком по пересохшим губам; казалось, он от ужаса бросится с мольбой на колени. – Я не собираюсь заявлять на тебя в полицию, – презрительно сказала его сестра. – При всех твоих грехах я должна считаться с именем нашей семьи. Но ты приказал застрелить Хьюберта, чтобы получить через меня деньги, и теперь, когда они у меня, я передам их лицу, указанному в запечатанном конверте. – Нет! Нет! Нет! Не делай этого… – Именно это я и сделаю. Это будет возможно, если я выйду замуж за Ноэля. Мне надоело заботиться о финансовом положении семьи. Я уже достаточно приносила себя в жертву и больше жертвовать не буду. Хьюберт был мне хорошим мужем, а я была ему хорошей и преданной женой. Но его завещание оскорбительно, а ты тем, что сделал, превратил меня во врага. – Я этого не делал. Клянусь! – Делал! Сколько ни отрицай, не поверю. Даю тебе несколько дней, подумай, стоит ли тебе во всем признаться, а я так или иначе выйду замуж за Ноэля. – И потеряешь деньги. Не смей этого делать! – Не смей! – Агнес шагнула вперед и прямо посмотрела в его бегающие глазки. – Ты не в том положении, чтобы мне диктовать, Фредди. Я хозяйка положения, и миллионы Хьюберта принадлежат мне. Уходи, – она подтолкнула его к двери. – Подумай как следует о своем положении и во всем мне признайся. На трясущихся ногах Гарвингтон быстро прошагал к двери и, разъяренный, обернулся. – Ты не посмеешь предать меня! – взвизгнул он. – Только попробуй! Только попробуй! Не посмеешь. Увы! Агнес очень хорошо это понимала и, когда он исчез, от бессилия горько заплакала. Глава XVI Последняя капля Леди Агнес была неточна, сказав мисс Гриби, что ее кузен снял дом в Кенсингтоне – как и многие женщины, она привыкла говорить в общих чертах, а не конкретно. Да, молодой человек жил в упомянутом ею пригороде, но он просто снимал меблированную квартиру на дешевой улочке. Самый бедный из Ламбертов, он едва мог оплачивать клуб и, разумеется, не мог жить так, как того требовало его древнее имя. Покои в Сент-Джеймсе ему просто предоставил приятель, и, когда тот вернулся, временному жильцу пришлось съехать. Из соображений экономии Ноэль снял убогую квартирку и попросил миссис Трибб присматривать за ней. Благодаря своему хозяину маленькая женщина оказалась в квартале, вызывавшем у нее отвращение. – Вам положены хоромы наподобие Букингемского дворца, молодой барин, чтоб мне не жить, – возмущалась она. – И чтобы с титулом, как положено. – От титула мало толку, миссис Трибб, – ответил Ламберт, пожав плечами. – Все знают, что Гарвингтон с трудом сводит концы с концами. Вы же в семье давно, вам это хорошо известно. – Ах, молодой барин, знаю я столько, что лучше бы не знать, – не совсем внятно произнесла миссис Трибб. – И лорды, что поумирали и зарыты в землю, ужас сколько денег выбросили на ветер, с этим не поспоришь. А кое-кто из вашей родни, молодой барин, пошел в торгаши зашибать деньгу, а это уж совсем стыдное дело. – Не согласен с вами, миссис Трибб. Разбирайся я в цифрах хоть самую малость, сам бы пошел в коммерцию. В этом нет ничего постыдного. – Э, нет, только не для Ламбертов, молодой барин Ноэль, нипочем я такое не поддерживаю, пусть ваш род и не так богат, как раньше, когда моя матушка была девчонкой. Но торговать – это не для вас, сэр. Ничего, теперь у леди Агнес денег куры не клюют, глядишь, заживете, как положено. – Нет, миссис Трибб, не положено. Как я могу отобрать у нее деньги? – Почему нет, молодой барин? Извините, я уж выскажусь прямо. В детстве она давала вам всякие игрушки, а когда выросла, отдала вам свою голову, даже сердце, так что и… – Стоп! Стоп! Ни слова больше, – сказал Ламберт, покраснев от досады. – Надеюсь, я не обидела вас, сэр. Я ведь от чистого сердца. – Ценю вашу преданность нашей семье, миссис Трибб, но кое-что лучше оставить недосказанным. А теперь идите и приготовьте чай, леди Агнес написала, что будет здесь пополудни. – О-о, молодой барин, и вы сказали мне об этом только сейчас? Выходит, некогда спечь пирожные, которые она обожает. Но от дальнейшей беседы Ламберт отказался, и миссис Трибб удалилась, пробормотав – придется довольствоваться бутербродами с сардинами. Нет спору, она бывала остра на язык, но Ноэль знал: она предана семье, ходила за ним в его детские годы, поэтому он позволял ей вольности, каких не позволил бы никому другому. Тут было чего опасаться: порой старушка в своем рвении этими привилегиями злоупотребляла. Маленькая и тесная гостиная была обставлена убого: предметы мебели налезали друг на друга. От узоров на обоях, ковре, скатерти и занавесках рябило в глазах, так что им хотелось отдохнуть на чистой поверхности без какого-либо рисунка. Цвета никак не сочетались и не делали комнату более привлекательной, артистическая душа Ламберта при виде такой безвкусицы содрогнулась. Чтобы чуть приглушить кричащие краски, он опустил жалюзи на двух окнах, выходивших на унылую пригородную дорогу, защитившись от слабого солнечного света. Затем, усевшись в неудобное кресло, стал искать утешения в своей трубке из корня шиповника. Будущее представлялось мрачным, настоящее – безрадостным, а думать о прошлом было невыносимо – убийство Пайна, угрозы Сильвера, страдания из-за жертвы Агнес ради семейного фетиша. Ноэлю хотелось тотчас покинуть Англию и начать новую жизнь, не омраченную прежними неприятностями и нынешними бедами. Но Агнес нуждалась в помощи, ее не бросишь на произвол судьбы, и Ламберт в очередной раз молча поклялся быть с ней до конца. Но каким будет этот конец? Неизвестно. Размышляя таким образом о превратностях бытия, он услышал звонок в парадную дверь и торопливые шаги миссис Трибб по коридору. Стены были тонкие, комната находилась рядом с дверью, и он услышал восторженные приветствия экономки, а потом возгласы удивления. Интересно, подумал Ламберт мимоходом, что старушку так удивило? Но ответ стал ясен с появлением Агнес. Будучи особой деликатной, миссис Трибб впустила посетительницу и тут же скрылась на кухне, недоумевая: почему это вдова сняла траур? Ведь не прошло и полгода, как схоронила мужа. И что на это скажет молодой барин? Но молодой барин на некоторое время лишился дара речи. Агнес заметила, что он удивлен, догадалась о причине и с некоторым вызовом ждала, что он скажет. Серое шелковое платье, шляпка и перчатки, туфли в тон; войдя в комнату, она скинула с плеч отороченную мехом накидку из темно-бордового бархата. Она была бледна, а сжатые губы свидетельствовали о том, что она приняла какое-то решение. Ламберт, прекрасно ее знавший и способный уловить ее настроение, лишь подумал: что же это за решение? И тут же с заметным испугом спросил: – Как это прикажешь понимать? – Ты про мой наряд? – Конечно. Где твой вдовий чепец и… – Бросила в огонь, пусть сгорит дотла. Ламберт посмотрел на нее пристальнее обычного. – И как это понимать? – повторил он. – Понимай так, – не стала Агнес ходить вокруг да около, – что жертве надоела ее участь. Понимай так, что, раз Хьюберт оскорбил меня своим завещанием, я больше не намерена заботиться о его памяти. – Но, Агнес, ты уважала его. Всегда говорила, что любишь? – Так и было, пока не огласили его завещание. Оказалось, что из-за его подлой и необоснованной ревности я не могу вступить с тобой в брак, если не готова лишиться дохода! И я перестала его уважать. Хьюберт знал о моей любви к тебе и был готов принять меня, лишь бы я хранила ему верность. Что я и делала, и всячески выражала ему благодарность за помощь семье. Но его завещание нарушило условия сделки, я его больше не уважаю и не буду изображать из себя скорбящую вдову. – Странно, что с такими мыслями ты вообще что-то изображала, – мрачно сказал Ламберт и пододвинул ей кресло. – Я долго не могла решить, как поступить, – объяснила Агнес, грациозно присаживаясь. – Мне казалось: раз я принимаю его деньги, нужно выказывать уважение, ходить в трауре и все такое. Но теперь… – она наклонилась вперед и многозначительно произнесла: – Я намерена отказаться от денег. И связь между нами будет разорвана. Все это завещание! – она нетерпеливо постучала ногой по ковру. – Как можно ожидать, что женщина стерпит такое оскорбление? Ламберт опустился на диван и пристально посмотрел на нее. – Что с тобой? – спросил он с тревогой. – Ты сама не своя. – Во время нашей последней встречи я была не свободна, – сухо ответила она. – Да, ты была вдовой. – Я имею в виду, свободна лично перед собой, чтобы выйти за тебя. Но сейчас я свободна. Мне уже не нужно думать о семье, об обществе, об угрозах Сильвера, вообще ни о чем. Я сбросила оковы, сняла обручальное кольцо. – Она резко стянула перчатку и показала, что золотого кольца на ней нет. – Я свободна и благодарю Бога за это. – Агнес! Агнес! Я не могу обречь тебя на нищету, женившись на тебе. С моей стороны это будет недостойно. – А достойно ли мне взять деньги человека, которого я презираю, потому что он оскорбил меня своим завещанием? – парировала она. – Мы это уже обсуждали. – Да, обсуждали и решили подождать, понять, как можно освободить фамильные владения, а уж потом делать какой-то вывод. – И теперь ты поняла, Агнес, как освободить их, не пользуясь деньгами Пайна? – с тревогой спросил Ламберт. – Нет. Дела обстоят гораздо хуже, чем я думала. Гарвингтон протянет не больше года, но потом владения будут распроданы человеком, чье имя указано в запечатанном конверте, и весь доход брата сократится до нескольких сотен в год. Ламберты, – она театрально взмахнула рукой, – разорены, мой дорогой, полностью разорены! – И по этой простой причине ты предлагаешь нам поставить любовь выше интересов семьи. Агнес наклонилась вперед и крепко взяла его за руку. – Ноэль, ты любишь меня? – Конечно люблю. – Но тебе дороже честь семьи? – С одной стороны, я хочу ее спасти, с другой – она мне не нужна. – Примерно так думала и я еще три или четыре дня назад. – Что-то заставило тебя изменить мнение, дорогая? – Да. Мне нанесла визит Клара Гриби. – О-о, – Ламберт выпрямился. – Надеюсь, обошлось без завиральных идей? – Очень даже обошлось. Напротив, она оказала нам обоим большую услугу. Ламберт с облегчением кивнул. Он опасался, что мисс Гриби так и не отказалась от своей абсурдной страсти к нему. Однако она проявила порядочность. – Она выяснила, кто убил Пайна? – осторожно спросил он. Леди Агнес внезапно встала и принялась расхаживать по комнате, теребя перчатки и пытаясь успокоиться. От ее обычной невозмутимости не осталось и следа. К его еще большему изумлению, она вдруг разрыдалась, и он поспешил усадить ее обратно в кресло, а сам опустился рядом на колени и обнял ее за шею, тоже крайне расстроенный. Так непохоже на Агнес, обычно она держит себя в руках, а тут слезы ручьем. – Я так боюсь, так боюсь. – Боишься чего, дорогая? – Боюсь узнать, кто убил моего мужа. Это мог быть он, но он сделал только первый выстрел… – Агнес, – Ламберт внезапно поднялся, – ты говоришь о Гарвингтоне? – Да. – Она откинулась назад и вытерла слезы. – Он все отрицает, но я боюсь, что виновен именно он. Сердце Ламберта словно замерло. – Глупости! – воскликнул он сердито. – Хотела бы я, чтобы это были глупости. Как бы я этого хотела! Но я в этом сильно сомневаюсь. Конечно, нельзя исключить, что все так и было, как он говорит… – Что он говорит? Рассказывай все без утайки. Господи! – Ламберт запустил руки в волосы. – Что все это значит? – Что семье Ламберт грозит разорение. Я уже сказала. – Ты говоришь какими-то обрывками. И с чего ты взяла, что виновен Гарвингтон? Агнес, не надо плакать по пустякам. Если нас ждут трудности, мы с ними справимся, силы хватит. Нельзя поддаваться чувствам и превращаться в дураков. Прекрати! Прекрати, говорю! – велел он, топнув ногой. – Вытри слезы и объясни, в чем дело. – Я… я не могу сдержаться, – запинаясь, пробормотала Агнес, все же стараясь успокоиться. – Можешь. Я не предлагаю тебе бренди, нюхательную соль или что-нибудь в этом роде – знаю, что у тебя твердый характер. Собери волю в кулак и заставь нервы успокоиться. Что за дешевая клоунада? – О, – воскликнула Агнес с негодованием, но именно этого Ноэль и добивался. – Как ты можешь так говорить? – Могу, потому что люблю тебя и уважаю, – объяснил он. Молодая женщина знала, что он говорит правду: его всегда привлекали в ней твердость характера и умение держать себя в руках, и она приложила все силы, чтобы унять разгулявшиеся нервы. Ламберт не стал ей помогать, просто ходил взад-вперед по комнате и ждал, когда она придет в себя. Это далось ей нелегко, потрясение было слишком сильным, и ей казалось, что он слишком много от нее хочет. Но на помощь ей пришла гордость, и постепенно она успокоилась. Ламберт тем временем поднял жалюзи, и жалкая комната предстала их взору во всей своей убогости. Как он и ожидал, Агнес не смогла удержаться от восклицания: – Как ты можешь жить в таком кошмарном жилище? – Когда приходит нужда, не до приличий. Тебе лучше? – Да, лучше. Но ты позволяешь себе грубость, Ноэль. – Никогда бы не позволил, будь ты слабее, – ответил он. – А так я показал, как высоко я тебя ценю. – Очень странный способ выказать одобрение. Но твои решительные меры дали результат. Я совершенно пришла в себя и расскажу тебе о нашем позоре абсолютно бесстрастно, будто я считаю фунты, шиллинги и пенсы. – Позор? – Ламберт вцепился в одно слово. – Нам? – В первую очередь Гарвингтону. Сядь и выслушай. Я передам тебе все, о чем мы говорили с Кларой, слово в слово. Ламберт кивнул и вернулся на место. Агнес с поразительным хладнокровием рассказала о визите мисс Гриби, о письме. Затем поведала, как обманом склонила Гарвингтона к признанию. – Но он не признался, – прервал ее Ламберт. – Не сразу. Но вчера прислал письмо с признанием. Тогда он сразу ушел от меня и переночевал в своем клубе. Потом отправился в поместье и послал за Джейн, которая, кстати, о том, что я тебе рассказала, ничего не знает. Вот два письма, – добавила Агнес, доставая из кармана конверт. – Одно из них подделано, а другое вчера пришло от Гарвингтона. Он не копирует мой почерк, но что-то общее есть. Возможно, в нашей каллиграфии – семейное сходство. Ее двоюродный брат взглянул на оба послания с некоторым испугом, зная, что у главы семейства рыльце в пушку. Но читать письмо Гарвингтона он не стал. – И как он оправдывает свою подделку? – спокойно спросил Ламберт, потому что сердиться на такое ничтожество, как Фредди, не было смысла. – Очень невнятно, – ответила она. – Так невнятно, что я не готова принимать это всерьез. Кроме того, Фредди – записной врун. Так вот, якобы он пошел к цыганам, посмотреть, как изгнать их с земли, и там заметил Хьюберта. Он с ним не заговорил, но надавил на Сильвера и узнал от него правду. Тогда он написал письмо и передал его Сильверу – для Хьюберта. Фредди пишет, что хотел ранить Хьюберта, чтобы тот перебрался лечиться в поместье. А там Фредди воспользовался бы его нездоровьем – я имею в виду Хьюберта – и постарался бы вытянуть из него как можно больше денег. – То есть убивать Пайна он не хотел? – Нет. И все улики указывают: он лишь ранил Хьюберта в руку. – Похоже на правду, – задумчиво пробормотал Ламберт, – ведь другие гости и слуги на дознании ясно показали: второй раз стреляли снаружи, когда Гарвингтон был в доме. Агнес кивнула. – Да, мне тоже кажется, что Фредди впервые в жизни говорит чистую правду. Ее кузен взглянул на длинное письмо Гарвингтона с объяснениями. – Ты действительно веришь, что он надеялся подчинить себе Пайна, пока тот болеет? – Что ж, – с сомнением в голосе сказала Агнес, – Фредди считает, что способен быть невероятно убедительным. Хьюберт больше ничего не хотел для него делать, уж слишком тот жаден до денег. Но если бы Хьюберт лежал в поместье с простреленной рукой, возможно, он и пошел бы у Фредди на поводу – хотя бы для того, чтобы избавиться от его назойливости. – Хм! Не слишком убедительно. Гарвингтон, безусловно, подстрелил Пайна, о чем он и пишет в письме. Ведь он отличный стрелок и запросто мог бы убить его, если бы захотел. – Значит, ты не думаешь, что Фредди виновен в смерти Хьюберта? – с облегчением спросила Агнес. На лице Ламберта читалась тревога. – Не думаю, дорогая. Скорее, он заманил Хьюберта в свою ловушку, чтобы уложить в постель и вымогать деньги. Но, к сожалению, о ловушке знал еще кто-то и поджидал снаружи, а потом убил твоего несчастного мужа. – Если верить Фредди, о ловушке знал Сильвер, ведь письмо Хьюберту передал он. И Сильвер знал, что Фредди угрожал застрелить грабителя, если таковой объявится. И мне кажется, – задумчиво закончила Агнес, – что второй выстрел сделал именно он, Сильвер. – Но зачем ему стрелять в Пайна, ведь он ему стольким обязан? – Это вопрос. – И не забывай, Сильвер тоже был в доме. – Да, – в смятении согласилась леди Агнес. – Это правда. Вот уж загадка, Ноэль. Но я не пытаюсь ее разгадать. Клара говорит, что Сильвер будет держать язык за зубами, а раз письмо теперь у меня, он никак не докажет, что я причастна к этому делу. Думаю, пусть Фредди и Сильвер разбираются между собой, а у нас будет медовый месяц. Ламберт вздрогнул. – Агнес! Что ты имеешь в виду? – Зачем спрашивать, что я имею в виду, Ноэль, – нетерпеливо ответила она, – если ты и так все прекрасно знаешь? Хьюберт оскорбил меня своим завещанием и бросил тень на мою репутацию, запретив выходить за тебя замуж. Фредди, хотя и не стрелял из кустов, несомненно, заманил Хьюберта в ловушку, написав поддельное письмо. Я больше не намерена заботиться о памяти мужа и состоянии брата. Больше слова ему, этому злобному животному, не скажу, если смогу. Сколько можно приносить себя в жертву? Хватит, дальше я иду своим путем. Пусть миллионы пропадут, а Фредди разорится – это будет наказанием за все его делишки. – Но, дорогая, я не могу просить тебя разделить мою бедность, – сказал Ламберт, крайне огорченный. – У меня всего пятьсот фунтов в год, а ты привыкла жить в роскоши. – У меня есть еще пятьсот фунтов в год, – упрямо возразила Агнес. – Эти деньги Хьюберт оставил мне на карманные расходы. Больше ничего. Но на эти деньги я имею право, я слишком многим пожертвовала, и их я оставлю за собой. Тысячи фунтов в год нам, безусловно, хватит. – В Англии? – с сомнением переспросил Ламберт. – После того, как ты вела роскошную жизнь? – Нет, – быстро ответила она. – Мы уедем в одну из колоний. Скажем, в Австралию, Канаду или Южную Африку, не важно, куда именно, но мы покончим с прошлым. Мы достаточно настрадались, самое время подумать о себе. – Но ведь это будет чистый эгоизм! Мы опозорим имя семьи. – Фредди эгоист и опозорит доброе имя семьи в любом случае, – сказала Агнес, презрительно пожав плечами. – Какой смысл тащить его из грязи, если он все равно туда залезет? Нет, Ноэль, если ты меня любишь, ты станешь моим мужем на этой неделе. – Это так неожиданно, дорогая, – не уступал Ламберт, все больше расстраиваясь. – Подумай хорошенько. Как я могу ограбить тебя, лишив миллионов? – Ты меня не ограбишь. Если откажешься, отдам деньги на благотворительность и буду жить на свои пятьсот фунтов в год. Ты ведь знаешь, Ноэль, что люди обо мне думают: вышла замуж за Хьюберта, чтобы после его смерти завладеть состоянием, стать твоей женой и вместе жить на его деньги. Мы докажем, что это не так, если откажемся от миллионов и поженимся, как нищие. – Может, ты и права, и все же… – И все же, и все же… О, – воскликнула она уязвленно, – ты меня не любишь. Ноэль не ответил, он стоял, глядя на нее, в глазах читалась вся его душевная боль, и он дрожал с головы до ног. Никогда прежде она не казалась такой желанной, никогда прежде приливы любви не достигали такой высокой отметки. – Я люблю тебя! – сказал он хриплым голосом. – За тебя, Агнес, я готов отдать душу. – Вот и отдай. – Она обвила руками его шею и прошептала теплыми губами ему на ухо: – Отдай мне всего себя. – Но два миллиона… – Ты их стоишь. – Дорогая, как бы тебе об этом не пожалеть. – Пожалеть! – Она крепче прижала его к себе. – Пожалеть, что я променяла одинокую жизнь на общение с тобой? Дорогой, как ты можешь так думать? Меня тошнит от денег и одиночества. Мне нужен только ты! Ноэль, Ноэль, это ты должен за мной ухаживать, а о любви говорю я. – Для тебя это такой серьезный шаг. – И единственно верный. У меня репутация корыстной женщины, и, пока мы не поженимся и не откажемся от денег, все будут меня презирать. К тому же надо наказать Фредди, и лучший способ это сделать – лишить богатства, ради которого он согрешил. – Да. Можно и так посмотреть. И, – выдохнул Ламберт, – я люблю тебя, никогда не смей в этом сомневаться, моя дорогая. – Буду сомневаться, – пылко прошептала она, – если ты не получишь специальное разрешение и не вступишь со мной в брак немедленно. – Но Гарвингтон и Сильвер… – И Клара Гриби, и Халдея, которые обе тебя любят, – съязвила она. – Пусть решают свои проблемы сами. Я достаточно настрадалась, ты тоже. И больше говорить не о чем. Итак, сэр, – игриво добавила она, – берете ли вы эту женщину в законные жены? – Да, – сказал он, раскрывая объятия и прижимая Агнес к сердцу. – Но что скажут люди о нашей женитьбе, когда Пайн умер совсем недавно? – Пусть говорят и делают что заблагорассудится. Мы уедем в одну из колоний, там злые языки нас не достанут. А теперь, Ноэль, давай выпьем чаю, я проголодалась, хочу пить и очень устала, пытаясь убедить тебя в серьезности своих намерений. Ламберт позвонил, чтобы принесли чай. – Может, скажем Джарвину, что собираемся пожениться? – Нет. Ничего никому не скажем, пока не поженимся, – ответила она и поцеловала его раз, другой, третий и продолжала его целовать, пока не вошла миссис Трибб с подносом. Оба скромно сели за первую совместную трапезу – вот и начинается их новая жизнь, как у пары голубков Дарби и Джоан. О своем разговоре и принятом решении они сообщили в письме мистеру Джарвину с Ченсери-лейн. Неделю спустя он получил письмо, подписанное Агнес Ламберт, в котором говорилось: накануне она вышла замуж за своего двоюродного брата по специальному разрешению. Джарвин дважды перечитал послание, прежде чем осознал поразительный факт: Агнес заплатила за мужа два миллиона. – Глупая, безумная сумасбродка, невменяемая, – пробормотал адвокат, и тут его глаза загорелись любопытством. – Теперь я могу открыть запечатанный конверт и узнать имя человека, который получит наследство. И, не мешкая, он направился к своему сейфу. Глава XVII По следу Узнав из газет, что леди Агнес Пайн отказалась от двух миллионов фунтов стерлингов, чтобы стать миссис Ноэль Ламберт, общество всколыхнулось. Романтически настроенные люди восхищались ее благородством, мол, поставила любовь выше денег, другие обыватели громко заявляли, что леди в высшей степени глупа. Но все как один сходились во мнении: все это время она любила своего кузена, а Гарвингтон навязал ей брак с покойным миллионером – решить проблемы, вызванные бедностью Ламбертов. Все пришли к выводу, что жирный эгоист просто-напросто выгодно продал сестру и, благодаря щедрости Пайна, вернул себе поместья. Разумеется, дело обстояло не так, но подробностей широкая публика не знала, и Гарвингтону приписывали доходы, которыми он не обладал. Сам Гарвингтон был в ярости оттого, что его провели. Он представлял себе дело именно так, позабыв о собственных действиях, приведших к такому результату. Нельзя сказать, что он не был поставлен в известность, Агнес написала ему письмо, объявив о своем замужестве и прямо изложив причины, по которым отказалась от состояния покойного мужа. Она с иронией посоветовала ему найти человека, к которому перейдут деньги, и посмотреть, не удастся ли его обобрать. Взбешенный Гарвингтон, однако же, воспринял совет всерьез и разыскал Джарвина. Но ловкий адвокат отказался удовлетворить любопытство толстяка, догадавшись, как тот сможет распорядиться полученными сведениями. Джарвин сказал: имя счастливого наследника будет обнародовано в свое время, чем Гарвингтону и пришлось удовольствоваться. Тем временем счастливая пара – а эти двое действительно были счастливы до крайности – не слышала эти пересуды, как похвалы, так и порицания принимала с равнодушием. Они словно растворились друг в друге и жили как в раю на южном побережье Девоншира. Как-то, отправившись на этюды, Ламберт обнаружил живописную деревушку в старинном стиле, спрятанную среди вересковых пустошей, и теперь привез сюда жену – провести с ней золотые часы медового месяца. Они остановились в маленькой гостинице, и за ними ухаживала могучая хозяйка, окружившая их подлинным уютом. Великанша, как называл ее Ноэль, приняла молодую пару за бедных, но творческих людей, ведь Агнес отказалась от своего титула, как неуместного в ее нынешнем скромном положении. – А уж в колонии, – объяснила она мужу во время прогулки по вересковым пустошам, – называть меня «миледи» будет нелепо. Миссис Ноэль Ламберт меня вполне устраивает. – Согласен, дорогая, если мы когда-нибудь уедем в колонию. – Надо ехать, Ноэль, ведь у нас совсем мало денег. – Ну, тысяча фунтов в год – это не так плохо, – добродушно ответил тот. – Тебе, дорогая, привыкшей к миллионам, это может показаться нищетой, но я всю жизнь был стеснен в средствах и вполне обходился двадцатью фунтами в неделю. – Ты говоришь так, будто я была богата всю жизнь, Ноэль. Не забывай, до свадьбы с несчастным Хьюбертом мне приходилось так же туго, как и тебе. – Тогда, дорогая, ты понимаешь, что с голода мы не умрем. К тому же я надеюсь стать известным художником. – В колонии? – Почему нет? Там, как и в Англии, ценят искусство. Если есть талант, от смены обстановки он только выиграет. Другое дело, дорогая, я не уверен, разумно ли покидать Англию сейчас – сначала надо выяснить, кто убил Пайна. – Дорогой, давай оставим этот неприятный вопрос в покое. Правды нам все равно не узнать. – Надо узнать, Агнес, – настаивал Ламберт. – Не забывай, что Сильвер и Халдея, по сути, обвиняют нас в убийстве твоего мужа. – Они знают, что это ложь, и отстанут, – с надеждой сказала Агнес. – Как же, отстанут они! И мисс Гриби. – Клара! Но она на нашей стороне. – Вовсе нет. Ты подозревала, что она все еще влюблена в меня, – и оказалась права. Сегодня утром я получил от нее письмо, из Кенсингтона. Она упрекает меня, мол, как я мог на тебе жениться, ведь она приложила столько сил, чтобы добыть поддельное письмо у Сильвера. – Но ты говорил, что она обещала помочь по старой дружбе. – Она просто хотела, грубо говоря, втереть мне очки. На самом деле она намеревалась – и ясно выразила это намерение в своем письме – помочь мне, чтобы я оказался у нее в долгу, а потом в знак благодарности сделал ее своей женой. Агнес вспыхнула. – Мне следовало догадаться. Когда ты сказал мне, что она готова помочь, я сразу заподозрила неладное. Что еще она пишет? – Разное, в основном глупости. Намекает, что я поступил низко, лишив тебя двух миллионов, мол, порядочный человек такого никогда бы себе не позволил. – Понимаю, – холодно сказала миссис Ламберт. – Она считала, что деньги еще больше помешают нам сблизиться, чем мой брак с Хьюбертом. Но, дорогой, какое это имеет значение? – Очень большое, Агнес, – ответил Ноэль, нахмурившись. – Она хочет нам навредить, и у нее это получится, с помощью Сильвера, который, естественно, зол, что теперь не может нас шантажировать. Да еще Халдея… – Цыганка ничего не может сделать. – Встанет на сторону мисс Гриби и секретаря, и они сделают все, чтобы причинить нам неприятности. Чтобы защититься, нам придется объяснить: письмо написал Гарвингтон. А тогда одному богу известно, какой позор падет на наше имя. – Но ты же не веришь, что Фредди виновен? – с тревогой спросила Агнес. – Нет. Но письмо, из-за которого Пайн погиб, написал он, и, если об этой подлости станет известно, он будет опозорен навеки. – У Фредди есть преступные наклонности, – мрачно сказала миссис Ламберт. – Я не сомневаюсь: рано или поздно он попадет на скамью подсудимых. – Надо защитить его, насколько возможно, – решительно заявил Ноэль. – Поэтому я оставлю тебя здесь и поеду в поместье. – Повидаться с Фредди? – Да, и с Халдеей, а заодно и с Сильвером, который живет в моей старой хижине. И поговорить с мисс Гриби. Как-то надо, дорогая, найти с ними общий язык, иначе беды не миновать. Ты заметила, Агнес, сколько вокруг цыган? – Да, но в Девоншире их много. – Много, но в этот тихий уголок они обычно не забираются, а сейчас их тут толпы. Это Халдея послала их за нами наблюдать. – Зачем? Агнес удивленно распахнула глаза. – Это я и хочу понять. Халдея теперь королева и, видимо, велела своим здешним собратьям следить за нами. Агнес на несколько минут задумалась. – Вчера я встретила матушку Ракушку, – заметила она, – но не придала этому значения, она родом из Девоншира. – Все-таки матушка Ракушка нам не враг, дорогая, старуха благодарна тебе – ты ухаживала за ней, когда она болела. Но здесь крутится еще и Кара, а он, как известно, любовник Халдеи. – Тогда, – сказала миссис Ламберт, поднимаясь с вереска, на котором они сидели, – давай встретимся с матушкой Ракушкой и Карой и узнаем, к чему вся эта слежка. Ламберт ее поддержал, они вернулись в жилище великанши и стали наблюдать за цыганами. В следующие пару дней им на глаза попались двое или трое цыган, а то и больше, но ни карлика, ни Джентиллу Стэнли они не видели. Но потом – беда не приходит одна – те заявились в гостиницу вместе. Агнес увидела их из окна своей комнаты и смело вышла навстречу. Ноэля не было, и ей пришлось вести допрос в одиночестве. – Джентилла, почему вы шпионите за мной и моим мужем? – неожиданно спросила Агнес. Почтенная женщина присела в реверансе и схватила за плечо Кару, который явно намеревался убежать. – Я не шпионка, мой ангел, – сказала старуха с хитрым блеском в глазах. – Слежкой занимается он. – Зачем? – Благослови тебя господи, миледи… – Не надо титула. Я от него отказалась. – Это временно, дорогая. Я прочитала твою судьбу по звездам, моя горгио, и ты поднимешься выше, чем когда-либо в прошлом, будут у тебя и деньги, и положение в свете. Хотя дитя против. – Дитя? Какое дитя? – Халдея, кто же еще. Она в бешенстве, потому что золотой господин сделал тебя своей роми, моя сладкая, и велела не только Каре, а и многим другим за тобой приглядывать. – Мы с Ламбертом так и подумали. Но зачем это Халдее? – Хочет доставить вам хлопоты, – загадочно ответила матушка Ракушка. – Но Каре не нравится, что она любит золотого господина – а она его еще любит, – он хочет, чтобы Халдея принадлежала ему одному. Она повернулась и быстро заговорила по-цыгански с карликом в выцветшем зеленом кафтане. Кара слушал, сверкая глазами, одной рукой теребил густую бороду, а другой держал гриф скрипки. Когда матушка Ракушка умолкла, он разразился бурным потоком слов, отчаянно жестикулируя и громыхая наподобие гонга. Конечно, миссис Ламберт из этой пламенной речи не поняла ни слова и вопросительно посмотрела на Джентиллу. – Кара говорит, – торопливо перевела та, – что он твой друг, он рад, что ты теперь роми золотого господина. Едва ты уехала из Лондры, дитя приставила его и других шпионить за тобой. От нее только и жди хлопот, у нее свои ведьминские уловки. – Спроси его, – сказала Агнес, указывая на карлика, – знает ли он, кто убил моего мужа. Джентилла задала вопрос и перевела ответ. – Он ничего не знает, но дитя знает многое. Я возвращаюсь в лес в Хенгишире, дорогая, и Халдее придется несладко, на ее злое сердце обрушатся проклятья. Скажи господину, пусть ждет меня в старой хижине через неделю. И да восторжествует добро, – высокопарно закончила матушка Ракушка, напоминая воспетую Джоном Китсом цыганку Мэг Меррилиз. – И придет к тебе счастье. Вот тебе мое благословение, моя драгоценная леди, – и, сделав несколько мистических знаков, она отвернулась и пошла, увлекая за собой слегка сопротивлявшегося Кару. – Но, Джентилла? Агнес было бросилась за ней. – Нет! Нет, моя горгио . Время не приспело. Все случится через семь дней, семь часов и семь минут. Саришан, дорогая моя. Матушка Ракушка заковыляла прочь с удивительной прытью, а миссис Ламберт задумчиво вернулась в гостиницу. Видимо, старухе известен ключ к разгадке, иначе зачем приглашать Ноэля встретиться с ней в Хенгишире? С Халдеей они враги, та свергла ее с престола, значит, Джентилла сделает все, чтобы сорвать планы молодой цыганки. А что, если Пайна убила сама Халдея? Но его смерть устранила преграду между Агнес и Ламбертом, а Халдее такой ход событий не выгоден. Чем дальше, тем дело запутаннее. Так или иначе, в тот же вечер миссис Ламберт пересказала мужу все новости и передала послание старой цыганки. Ноэль молча выслушал ее и кивнул, сразу решив отправиться на встречу в Аббатский лес. – А ты останешься здесь, Агнес, – сказал он. – Нет, нет, – взмолилась она. – Я хочу быть рядом с тобой. – Это может быть опасно, дорогая. Халдея из мести может пойти на многое. – Тем более я должна быть с тобой, – настаивала Агнес. – К тому же эти негодяи плетут интриги не только против тебя, но и против меня, и будет справедливо, если я окажусь рядом и смогу защититься. – Теперь для защиты у тебя есть муж, Агнес. Но я понимаю: если оставить тебя в этом укромном уголке одну, будешь волноваться. Поэтому давай вместе уедем в Лондон. В Уонбери есть телефон, при надобности я смогу немедля с тобой связаться. – Конечно, такая надобность возникнет, – с нежным нетерпением перебила миссис Ламберт. – Я буду переживать: вдруг ты в опасности. Не хватало только потерять тебя теперь, когда мы вместе. – Не сомневайся, дорогая, ради тебя я буду очень осторожен, – пообещал молодой человек, лаская ее. – А выкинуть какой-нибудь цыганский трюк у Халдеи не получится, рядом будет матушка Ракушка. Так что оставайся в городе, дорогая. – Боже, эта квартира такая мрачная, тусклая, мне будет здесь не по себе. – Тебе туда не надо. Рядом с Гайд-парком есть очень милый отель, там и остановимся. – Там очень дорого. – Сейчас это не важно. Все уладится, тогда и будем думать об экономии. Но я не успокоюсь, пока не арестуют убийцу бедняги Пайна. – Надеюсь, Гарвингтон не окажется соучастником, – поежившись, сказала Агнес. – При всех его недостатках он все-таки мой брат. – И глава семьи Ламбертов, – серьезно добавил ее муж. – Я сделаю все, чтобы спасти имя семьи от позора. – Как печально заканчивается наш медовый месяц. – Пусть это будет последняя преграда, которую остается преодолеть. Такая странная постановка вопроса насмешила Агнес, и она приободрилась. Еще несколько дней они в полной мере наслаждались золотыми часами любви и покоя, а потом уехали, к искреннему сожалению великанши. Но не будешь думать о будущем, оно может обернуться бедой, и счастливой паре – да, счастливой, несмотря на сгущающиеся тучи, – пришлось покинуть свой временный рай, чтобы дать отпор своим врагам. Мисс Гриби, Халдея, Сильвер и, возможно, Гарвингтон – все настроены против них, и конфликта не избежать. Агнес поселилась в упомянутом Ламбертом частном отеле возле парка, очень уютном, хотя и без роскоши, какой ее прежде окружал заботливый Пайн. Убедившись, что у нее есть все необходимое, Ноэль сел на поезд до Уонбери, а оттуда на пролетке доехал до Гарвингтона и остановился в деревенской гостинице. Он прибыл поздним вечером, надеясь, что его приезд останется незамеченным. Однако о нем узнала Халдея, табор которой до сих пор стоял в Аббатском лесу. Новый владелец собственности по закладной, видимо, не желал выгонять цыган, а Гарвингтон, лишенный такой власти, ничего не мог поделать. На следующее утро, около десяти часов, хозяйка за завтраком сообщила Ламберту – его хочет видеть цыганка. Молодой человек решил, что с обещанным визитом нагрянула матушка Ракушка, и приказал впустить гостью. Но он был неприятно поражен, увидев Халдею. На ее как всегда красивом лице застыло угрюмое и злобное выражение, не предвещавшее мирной беседы. – Значит, ты все-таки обманул меня, господин? Так она поздоровалась, гневно сверкнув глазами при виде мужчины, которого она лишилась. – Не глупи, девочка, – сказал Ламберт намеренно грубо, раздраженный ее настойчивостью. – Ты знаешь, что я никогда тебя не любил. – Неужели я такая уродина? – с горечью спросила девушка. – Это к делу не относится, – холодно ответил Ноэль. – И обсуждать твою красоту я не собираюсь. Но зачем ты приставила ко мне шпионов, когда я был в Девоншире? Глаза Халдеи заблестели еще сильнее, и она поддразнила его: – О-о, какой умный, догадался, что я за тобой слежу. Да, мой господин, слежу. С той минуты, как ты покинул хижину, мои люди не спускали с тебя глаз. – Но зачем? – Затем, что хочу отомстить! – воскликнула Халдея, шагнула вперед и хлопнула по столу так сильно, что тарелки подпрыгнули. – Ты пренебрег мной, и теперь за это заплатишь. – Давай без мелодрамы, пожалуйста. Хотел бы я знать, глупое создание, как ты можешь мне навредить? – Могу доказать, что ты убил моего брата Хирна. – Можешь доказать? Каким же образом? – У меня есть пуля, которая убила его, – объявила цыганка, говоря очень быстро, чтобы ее не перебили. – Кара вырезал ее ножом из ствола дерева, которое растет рядом с кустарником. Отнесу ее в полицию, окажется, что она от твоего пистолета, – что тогда будешь делать, мой драгоценный плут? Ламберт задумчиво посмотрел на нее. Допустим, пуля и правда у нее, тогда он сумеет выяснить, стрелял ли Гарвингтон во второй раз, – если она подходит к стволу его револьвера. Что до него лично, переезжая в хижину Аббатского леса, он оставил все свое оружие в Лондоне и может это доказать. За себя бояться нечего, подобные козни Халдеи ему никак не навредят. Но не отвезти ли ее в поместье, где живет Гарвингтон, и проверить – вдруг пуля подходит? Стоит рискнуть, так он привлечет цыганку на свою сторону и узнает, много ли ей на самом деле известно. Допустим, она знает, что Гарвингтон преступник, – тогда она не удивится, если пуля подойдет к дулу его револьвера. И если окажется, что цыганка знает правду, она не посмеет ничего сказать полиции – ее привлекут как соучастницу. Так он размышлял, и Халдея, превратно истолковав его молчание, вскинула голову и насмешливо улыбнулась. – Ага, господину стало страшно. Он осознал свой грех, – усмехнулась она. – Теперь ты у моих ног, мой горгио . – Я так не думаю, – холодно ответил Ламберт, встал и надел кепку. – Идем, Халдея. В поместье. – И что мне делать в этом логове боро, мой распрекрасный? Ламберт оставил вопрос без ответа. – Пуля у тебя с собой? – Авали, – кивнула Халдея. – Лежит в кармане. – Вот и посмотрим в поместье, подходит ли она к пистолету. – Ага, ты оставил его в большом доме, – сказала девушка, клюнув на приманку и тем доказав – по крайней мере, Ламберту, – что насчет истинного преступника она в неведении. – У лорда Гарвингтона есть мой револьвер, – уклонился от ответа Ноэль, хотя это замечание было правдивым – примерно год назад он подарил своему кузену пару револьверов. Халдея посмотрела на него с сомнением. – И если окажется, что пуля подходит… – Тогда делай, что сочтешь нужным, – отрезал Ламберт. – Идем. Я не могу торчать здесь целый день, слушая твою чушь. Цыганка с угрюмым видом последовала за ним, подавленная его уверенным тоном, явно желая, если получится, обвинить горгио в преступлении. Но при всей своей смекалке не могла понять, зачем ему улика против себя самого. И в поместье она отправилась, чуя неладное, какой-то обман. Халдея всегда судила о других людях по себе и считала: обман, если надо, просто необходим. Догадайся цыганка, какую ловушку готовит Ламберт, она бы так легко в нее не попала. И Ламберт, даже в этот поздний час, точно не знал: то ли она и правда считает его виновным, то ли просто блефует, чтобы добиться своего. Понятно, что Гарвингтон встретил кузена без особого энтузиазма, когда вошел в библиотеку и увидел, что тот ждет его вместе с Халдеей. Толстяк вихрем ворвался в комнату и, несмотря на собственные грешки, обрушил на Ламберта град упреков. – Как у тебя хватает наглости приходить сюда? – бушевал он. – Да еще эту девку привел. Цыгане мне в моем доме не нужны. Из-за твоего эгоизма я лишился целого состояния. – Не стоит говорить об эгоизме в твоем присутствии, Гарвингтон. – Почему нет? Женившись на Агнес, ты заставил ее отказаться от денег. – Отказаться от них – это ее воля, чтобы наказать тебя, – с упреком сказал Ламберт. – Наказать меня? – Глаза Гарвингтона чуть не вылезли из орбит. – Интересно, за что? Ламберт рассмеялся и пожал плечами. Перед лицом такого вопиющего эгоизма все доводы тускнеют. И он сразу перешел к делу – общество Гарвингтона ему претило, и решить вопрос надо как можно быстрее. – Эта девушка, – отрывисто сказал он, указывая на Халдею, безучастно стоявшую рядом, – нашла пулю, которой был застрелен Пайн. – Ее нашел Кара, мой любезный боро, – быстро вставила цыганка и, обращаясь к изумленному лорду Гарвингтону, уточнила: – В стволе дерева. – Да, – перебил ее тот. – Вяз около кустарника. Почему ты не отдала пулю полиции? – Ты еще спрашиваешь, Гарвингтон? – со значением осведомился Ламберт, и маленький толстяк повернулся к нему с самым невинным выражением на лице. – Да, спрашиваю! – проорал он, багровея от негодования. – Надеюсь, ты не обвиняешь меня в убийстве человека, который был мне так полезен? – Я отвечу на этот наводящий вопрос, когда покажешь револьвер, из которого ты в тот вечер выстрелил в Пайна. – Я только ранил его! – возмутился Гарвингтон. – Второй раз стрелял кто-то другой, что ясно доказало следствие. – Все равно, я прошу тебя показать револьвер. – Зачем? Хозяин дома что-то заподозрил и явно заволновался. На его вопрос ответила Халдея, выудив из кармана помятую пулю. – Чтобы посмотреть, подходит ли она к стволу пистолета, который дал тебе золотой господин, мой повелитель, – серьезно объяснила она. Гарвингтон вздрогнул, залился краской, бросил странный взгляд на бесстрастное лицо своего кузена. – Пистолет, который мне подарил золотой господин? – повторил он медленно, взвешивая слова. – Ты мне что-то такое дарил, Ноэль? – Два пистолета, в футляре, – подтвердил Ламберт, не говоря, когда именно. – И если эта пуля подходит к пистолету, из которого стрелял ты… – Это ничего не докажет, – поспешно перебил его Гарвингтон, беспокойно махнув рукой. – Я стрелял с порога, и моя пуля, пробив Пайну руку, должно быть, улетела в никуда. А смертельный выстрел был сделан из кустарника, и нетрудно догадаться, что пуля прошла навылет и застряла в дереве, на линии огня. – Я хочу видеть пистолеты, – настойчиво повторил Ламберт, и на сей раз Халдея с удивлением посмотрела на него: почему ему так не терпится получить улику против себя самого? – Что ж, пожалуйста, – с неохотой буркнул Гарвингтон и направился к двери. Там он остановился, видимо придя к какому-то выводу, суть которого его кузену была не известна. – Что ж, пожалуйста, – повторил он и вышел из комнаты. – Он, как и я, считает тебя дураком, мой горгио, – презрительно сказала Халдея. – Похоже, тебя так и тянет на виселицу, мой господин. – Думаю, если кого и повесят, то не меня. Скажи, Халдея, ты правда веришь, что в убийстве виновен я? – Да, – уверенно ответила девушка. – И если бы ты женился на мне, я бы тебя спасла. Ламберт рассмеялся, но от ответа его избавило возвращение Гарвингтона – тот мелкой рысью вбежал в комнату и, поставив на стол футляр из красного дерева, открыл его и достал небольшой револьвер прекрасной работы. Халдея, сгорая от желания обвинить в преступлении Ламберта, спешно выхватила оружие из рук маленького толстяка и вставила пулю в одно из гнезд барабана. Пуля, хоть и помятая, подошла в точности. Халдея издала торжествующий вопль. – Значит, цыгана застрелил все-таки ты, мой отважный, – победно заключила она. – Потому что пуля подходит к стволу револьвера, который я подарил своему кузену год назад? – спросил он, улыбаясь. Лицо Халдеи вытянулось. – Год назад! – эхом повторила она, сильно разочарованная. – Да, в чем лорд Гарвингтон может поклясться. Так что воспользоваться этим пистолетом в тот вечер я не мог. – Им воспользовался я, – с готовностью признался Гарвингтон. – И ранил Пайна. – Верно. Но в футляре было два одинаковых револьвера. Пуля, которая подходит к одному – а это так и есть, – подойдет и к другому. В футляре только один револьвер. Где второй? Гарвингтон изменился в лице, переступил с ноги на ногу. – Я одолжил его Сильверу, – сказал он тихо и через силу. – Вечером, когда застрелили Пайна, он был у Сильвера? – Наверное. Он одолжил его за неделю до этого, боялся грабителей. – Тогда, – холодно произнес Ламберт и вздохнул с облегчением, поскольку напряжение было велико, – вывод очевиден. В Хьюберта Пайна стрелял Сильвер. Глава XVIII Поразительное обвинение – Бенг ин тутес букко! – выругалась Халдея на хорошем цыганском, имея в виду что-то вроде «дьявол в тебя вселись». Она искренне верила в свои слова, и ее мало заботило, в каком именно из двух мужчин обитает враг человечества, – она ненавидела обоих. Неужели Ламберт вырвется из ее ловушки? Все к тому и шло, ведь Гарвингтон показал один револьвер и признался, что второй передал Сильверу. – Горите оба в аду! – воскликнула она, переходя на английский, чтобы они поняли оскорбление. – Обернитесь прахом в печи искусителя. Ламберт пожал плечами – он вполне ее понимал и не собирался унижаться, поправляя ее. Повернувшись к цыганке спиной, он обратился к кузену. – Хьюберта Пайна застрелил Сильвер, – повторил он, не сводя глаз с Гарвингтона, которого трясло от страха. – Не может этого быть, не может! – поспешно возразил тот. – Сильвер был заперт в доме вместе с остальными. Я лично проследил за окнами и дверьми, вместе с дворецким и лакеями. На дознании… – Забудь про дознание. Я знаю, что ты там сказал, и начинаю понимать почему. – Что, черт возьми, ты имеешь в виду? – Я имею в виду, – заявил Ноэль, пристально глядя на собеседника, – что во время дознания ты знал о виновности Сильвера, но по какой-то причине решил это скрыть. – Я не знал! Клянусь, не знал! – заикаясь, пробормотал Гарвингтон, вытирая разгоряченное лицо, нижняя губа у него дрожала. – Знал! – безжалостно возразил Ламберт. – Эта пуля подходит к обоим подаренным револьверам, а раз ты один из них передал Сильверу… – Чушь собачья! Чушь! Бред! – бессвязно бормотал маленький толстяк. – Я и знать не знал, что эта пуля подходит к револьверу, пока вы ее не принесли. Да, признал Ламберт, это правда. Но Гарвингтон явно чего-то испугался, и Ламберт решил этим воспользоваться. – Видишь, как все сходится? Значит, стреляли из револьвера, который ты дал Сильверу. – Нет, не вижу, – запротестовал Гарвингтон. – Эта пуля может подойти ко многим револьверам. Ламберт покачал головой. – Не думаю. Эти револьверы сделаны на заказ, марка у них необычная. Готов поклясться, что эта пуля не подходит ни к какому другому оружию. И… и… – он заколебался, затем повернулся к девушке, которая стояла здесь же, угрюмая и разочарованная. – Можешь идти, Халдея, – сказал Ламберт, указывая на большое, до пола, окно библиотеки, распахнутое настежь. Цыганка неторопливо прошествовала к выходу, вцепившись в шаль и стиснув белые зубы. – Я пойду своей дорогой, мой господин, но я еще не свела с тобой счеты, пусть дьяволище сгрызет мои кости, если ты уйдешь от меня безнаказанным. Сегодня выиграл ты, а завтра выиграю я, так что хорошего тебе дня, и будь ты проклят за мой плохой. Дьявол – тип симпатичный, и этот дьявол – ты! – закричала она, вне себя от ярости. – Пуро бенг – это фино муш на нашем наречии! И с диким воплем, достойным плакальщицы – предвестницы смерти, она исчезла, неровной трусцой преодолев лужайку. Ламберт снова пожал плечами и повернулся к несчастному кузену, чье мясистое лицо искажал злобный оскал. – Я прогнал ее, потому что хочу спасти семью от позора, – спокойно сказал Ламберт. – С моей стороны нет никакого позора. Не забывай, с кем говоришь. – Я помню. К великому сожалению, я обращаюсь к главе семьи! Ты сделал все, чтобы втоптать наше имя в грязь. Подделал чек, выданный тебе Пайном, чтобы получить больше денег. Подделал его имя под закладной… – Ложь, ложь, это все происки Агнес! – завопил Гарвингтон, вскакивая и потрясая кулаком в бессильном гневе. – Злодейка… – Не смей так говорить о моей жене, не то шею сверну, – оборвал его Ламберт. – Ее слова – не ложь, а чистая правда, и ты прекрасно это знаешь. Я прочел письмо, где ты признаешься, что заманил Пайна под выстрел, наговорив небылиц про меня и Агнес. – Я заманил его, чтобы прострелить ему руку, а потом, ухаживая за раненым, выудить у него немного денег, – прорычал Гарвингтон, снова садясь. – Прекрасно знаю, что ты сделал и как. Подделал письмо и отдал его Сильверу, чтобы оно попало к Пайну. – Нет! Нет! Нет! Я этого не делал! – Делал! А раз Сильвер знает слишком много, ты задешево, если не бесплатно, сдал ему хижину в Аббатском лесу. Говоря простым языком, Гарвингтон, вы с Сильвером сговорились убить Пайна. – Говорю же, я хотел его только подстрелить. Убивать его я не собирался. – Это сделал твой сообщник. – Вовсе нет. Он был в доме, все было заперто. – Дом запирал ты, – быстро сказал Ламберт. – Взял и оставил окно незакрытым, чтобы Сильвер мог выбраться наружу и спрятаться в кустах. – Вот как! – Гарвингтон снова вскочил, побледнев от злобы. – Хочешь накинуть мне веревку на шею, черт тебя дери! – Не надо мелодрамы, тем более что это не так, – холодно ответил Ноэль. – Потому что я хочу спасти тебя, вернее, наше имя от позора. Я не пойду в полицию, – Гарвингтон поморщился при этом слове, – потому что хочу замять это дело. Но Халдея и Сильвер обвиняют меня и Агнес: будто бы я избавился от Пайна, чтобы мы могли пожениться. Поэтому мне нужно знать всю правду. – Я и сам ее не знаю. Во всем, что знаю, я уже признался. – Ты такой лжец, что верить тебе невозможно. Но я сейчас же отправлюсь к Сильверу, и ты пойдешь со мной. – Не пойду! Гарвингтон, перекормленный и обрюзгший, неспособный противостоять решительному мужчине, уселся в кресло поудобнее и выглядел упрямым мулом. – Пойдешь, свиненок, – ледяным тоном произнес Ламберт. – Как ты смеешь обзываться? – Обзываться! Словарного запаса техасского погонщика мулов не хватит, чтобы назвать тебя так, как ты того заслуживаешь! Не могу понять, как такое чудовище вообще появилось в нашей семье. – Я глава семьи и велю тебе выйти из комнаты. – Вот даже как? Очень хорошо. Тогда я прямиком иду в Уонбери и поделюсь своими открытиями с инспектором Дарби. – Нет! Нет! – Гарвингтон, наконец-то загнанный в угол, вскочил со стула и нетвердой походкой приблизился к кузену. – От него жди беды. – Правильно, жди – лично ты. Так пойдешь со мной в Аббатский лес? – Да, – захныкал Гарвингтон. – Подожди, возьму кепку и трость. Лезешь в чужие дела, будь ты проклят. Сам не ведаешь, что творишь. – Ага! Значит, тебе все-таки кое-что известно. – Нет же… клянусь, ничего не знаю! Я только… – О-о, черт тебя дери, надевай кепку и пошли, – сердито перебил Ламберт. – Я не хочу торчать здесь весь день и слушать твое вранье. Гарвингтон нахмурился и мелкими шажками выкатился из комнаты, за ним сразу последовал его кузен – такого изворотливого хитреца надо держать в поле зрения. Вскоре они вышли из дома и направились по дорожке, что от синей двери вела к кирпичной стене вокруг парка. Был морозный солнечный день, под слепяще-голубым небосводом искрился зимний пейзаж. Выпавший небольшой снежок покрыл землю белой пеленой, и ноги мужчин громко стучали по застывшей земле, скованной морозом. Гарвингтон жаловался на холод, хотя в меховом пальто походил на медвежонка. – Заморозишь меня насмерть, вытащил на такую стужу, – простонал он, семеня рядом со своим кузеном. – Хочешь, чтобы я подхватил воспаление легких, умер и оставил тебе титул. – По крайней мере, носить его буду более достойно, чем ты, – презрительно сказал Ламберт. – Почему ты не можешь быть человеком, а не просто существом на двух ногах? Если ты умрешь, никто не будет по тебе скучать, разве что повара и торговцы провизией. Гарвингтон злобно взглянул на него поросячьими глазками – вот бы стать высоким, сильным и отважным, сбить этого выскочку с ног. Но Ламберт мускулист, ловок и запросто сломает ему шею, если дело дойдет до драки. Своей шеей коренастый лорд очень дорожил, поэтому уступил превосходящей силе и послушно затрусил следом. А также осознал, что придется объясняться с Сильвером, которого он предал, и это будет нелегко. Сильвер будет крайне недоволен. То есть прогулка не предвещала сибариту ничего хорошего. Аббатский лес выглядел голым и неуютным – многочисленные деревья уже лишились зеленого покрова. Иногда попадались убранные темно-зеленой листвой ели, но по большей части ветви деревьев обнажились и то и дело вздрагивали на холодном ветру. Даже с окраины лес просматривался вплоть до середины, где мрачно возвышались черные – на фоне снега – монолиты. Справа виднелись цыганские костры, палатки и фургоны, сквозь прозрачный воздух доносились звуки цыганского языка. В такой день все хорошо видно и слышно даже на большом расстоянии, и идущие к хижине мужчины сразу попали в поле зрения Халдеи. Девушка утратила рычаги влияния на Ламберта и, ужасно сердитая, не спеша возвращалась в табор и почти добралась до цели, но вдруг увидела двух мужчин – высокого и низкого. Конечно, это Ламберт с кузеном, как она и ожидала, направлялись к жилищу Сильвера. Она решила прибегнуть к своей прежней тактике, позволившей ей подслушать разговор между Ламбертом и леди Агнес. Держась за мужчинами на почтительном расстоянии, она стала ждать удобного случая. Едва мужчины вошли в хижину, Халдея быстро обежала монолиты и присела за одним из них. Из укрытия она увидела, как в окне кабинета мелькнул Сильвер – значит, разговор состоится именно там. Подобно змее, каковой и была, девушка, извиваясь, незамеченной подползла по замерзшей растительности к окну. Оно было закрыто, но, прижавшись ухом к деревянной раме, она смогла расслышать многое, почти все. Поначалу Халдея искренне верила, что Пайна застрелил именно ее возлюбленный, но он без труда опроверг ее обвинение, и теперь ей отчаянно хотелось знать правду. Ламберт выскользнул, но вдруг удастся обвинить в преступлении его жену? Этим Халдея ему тоже здорово навредит. Сильвер не удивился, увидев хозяина жилища, – видимо, Гарвингтон нередко его навещал. Но он явно не ожидал появления Ламберта, вошедшего вслед за маленьким толстяком. Сильвер тоже был невысок, трусоват, к тому же совесть его была нечиста, и он вздрогнул, наткнувшись на прямой взгляд непрошеного гостя. – Пришли посмотреть на свой старый дом, господин Ламберт, – заметил он, когда гости вдвоем устроились у камина. – Вовсе нет. Я пришел поговорить с вами, – последовал мрачный ответ. – Какая неожиданная честь, – смутился Сильвер и перевел взгляд на лорда Гарвингтона, тот тянул посиневшие от холода руки к огню, но поймал вопросительный взгляд Сильвера. – Я ничего не мог поделать, – сердито сказал Гарвингтон. – Мне нужно блюсти свои интересы. Гладкое лисье личико Сильвера стало мертвенно-бледным, у него едва не отнялся язык. Наконец он все-таки, болезненно улыбнувшись, заговорил: – Что вы имеете в виду, милорд? – Разве не знаешь, черт бы тебя подрал! Я же дал тебе револьвер. – Револьвер? – Сильвер вытаращил глаза. – Дали, и что тут такого? Вы пришли забрать его обратно? – За ним пришел я, господин Сильвер, – вежливо вмешался Ламберт. – Передайте его мне, если не сложно. – Пожалуйста. На рукоятке действительно стоит ваше имя, – сказал секретарь спокойно, чем озадачил собеседника. Сильвер вовсе не чувствовал себя загнанным в угол. – Этот револьвер – один из двух, сделанных на заказ, когда несколько лет назад я ездил в Африку, – обстоятельно объяснил Ламберт, решив полностью ввести Сильвера в курс дела. – Вернувшись, я подарил их своему кузену. Как я понимаю, господин Сильвер, лорд Гарвингтон одолжил вам один… – А другой оставил себе, – резко перебил его Сильвер. – Это правда. Я боялся грабителей, лорд Гарвингтон всегда о них говорил, вот я и попросил одолжить мне револьвер, чтобы защититься. – И ты застрелил из него Пайна, – рявкнул Гарвингтон, желая сразу выложить карты на стол и закончить разговор как можно быстрее. Сильвер машинально поднялся со стула и слегка побледнел. – Вы с ума сошли? – выдохнул он, переводя взгляд с одного мужчины на другого. – Это все слова, – дрожа, прохныкал Гарвингтон. – Но Пайна застрелили из револьвера, который я тебе одолжил. – Ложь! – Я знал, что ты это скажешь! – взвизгнул Гарвингтон, не переставая дрожать. – Но я предупреждал тебя, что могут возникнуть проблемы, ведь мое письмо, якобы попавшее к Пайну случайно, отнес ты. – О-о! – простонал Сильвер, рухнув на стул и проведя языком по сухим серым губам. – Придержите язык, милорд. – Какой смысл? Он все знает, – и Гарвингтон мотнул головой в сторону кузена. – Игра окончена, Сильвер, окончена! – Хм! – глаза Сильвера вспыхнули, и он стал похож на загнанную крысу. – Значит, вы намерены спастись за мой счет. Так не пойдет, милорд. Письмо, которое я отнес в табор, написали вы. – Я признался в этом сестре и Ламберту, Сильвер. У меня не было другого выхода, иначе пришлось бы иметь дело с полицией – молодожены не желают слушать голос разума. Но подстрелить Пайна, чтобы он лечил рану в моем доме, и тогда будет легче вытянуть из него деньги, предложил ты. Ты придумал план, а я только написал письмо. – О-о! – выдохнул Сильвер, не в силах говорить внятно. – Вы признаете правдивость слов лорда Гарвингтона? – учтиво осведомился Ламберт, сверля безжалостным взглядом пойманного лиса. – Нет… то есть да. Он замешан в этой истории не меньше моего. – В самом деле. Значит, лорд Гарвингтон знал, что Пайна застрелили вы? – Я не знал! Не знал! – закричал глава семейства, вскакивая и сжимая руки в кулаки. – Клянусь, я узнал правду, только когда ты принес пулю в библиотеку и оказалось, что она подходит ко второму револьверу. – Пуля! – заикаясь, пробормотал Сильвер, и его гладкие рыжие волосы почти встали дыбом от ужаса. – Да, – резко сказал Ламберт, обращаясь к нему. – Кара по указанию Халдеи нашел пулю в стволе вяза, бывшем на линии огня. Сегодня утром она пришла со мной в поместье, и мы обнаружили, что пуля подходит к стволу револьвера лорда Гарвингтона. На дознании было неопровержимо доказано: Гарвингтон произвел только первый выстрел, ранив Пайна, но не убив. Второй выстрел, в сердце, мог быть сделан только из второго револьвера, который был и остается у вас, господин Сильвер. Пуля, найденная в стволе дерева, не подойдет ни к другому стволу, ни к другому оружию. Я готов поклясться в этом. Сильвер закрыл лицо руками и смертельно побледнел, Ламберт даже подумал, что сейчас он грохнется в обморок. Но секретарь взял себя в руки и с волнением обратился к Гарвингтону: – Милорд, но вы прекрасно знаете: ближе к ночи вы заперли дом, а я был внутри. – Да, – поколебавшись, признался тот. – Насколько мне известно, ты и правда был в доме. Так и есть, Ноэль, – добавил он, поймав взгляд кузена. – Ради собственного спасения я вынужден это признать. – Ради собственного спасения ты признаешь что угодно, – презрительно парировал кузен, отметив, что тот неправильно выразился. – Ты признаешь, что Сильвер был в доме, – но как это тебя спасет? – Лорду Гарвингтону нет нужды оправдываться, – заявил Сильвер, пытаясь привлечь толстяка на свою сторону. – На дознании было доказано, как вы сами сказали, мистер Ламберт: он сделал только первый выстрел. – А вы – второй. – Ничего подобного. Я был в доме, лежал в постели. Спустился вниз вместе с остальными гостями, лишь когда услышал стрельбу. Верно, милорд? – Да, – неохотно признал Гарвингтон. – Насколько я знаю, ко второму выстрелу ты не имеешь отношения. Сильвер с облегчением повернулся к Ламберту. – Скажу откровенно, сэр, – заговорил он, по возможности спокойно и рассудительно. – Пайн плохо обошелся со мной, забрав изобретенные мной игрушки и совсем мало за них заплатив. Будучи гостем в поместье, я узнал, что Пайн и с лордом Гарвингтоном обходился не лучшим образом. И сказал лорду: попробуем вытрясти из него деньги и как-то их поделим. Я знал, что Пайн ревнует жену, а вы были здесь, в хижине. Вот я и предложил лорду Гарвингтону, раз он умеет подделывать почерк, написать письмо, якобы адресованное вам от имени леди Агнес, где она предлагает в один из вечеров сбежать. Еще я посоветовал лорду Гарвингтону побольше говорить, что он застрелит любого грабителя, – как-то предвосхитить его выстрел в Пайна. – Значит, вы договорились стрелять в него? – Нет, не так, – воскликнул Гарвингтон, свирепо глядя на Сильвера. – Мы хотели только ранить Пайна в руку или ногу, чтобы оставить его лечиться в поместье. – Да, верно, – с жаром согласился Сильвер и кивнул. – Почему я предложил этот план? Решил, если Пайну надо будет лечиться, лорду Гарвингтону и мне будет легче им управлять. А раз вести бизнес все равно буду я, смогу что-то заработать на разных инвестициях и поделюсь прибылью с лордом Гарвингтоном. Убивать Пайна мы не собирались, хотели только его ослабить, чтобы было легче взять у него деньги. – Весьма хитроумный план, – мрачно заметил Ламберт, гадая, сколько в этой истории правды. – И что дальше? – Дальше лорд Гарвингтон написал письмо, я встретился с Пайном и передал ему письмо, сказав, что, наблюдая за его женой, по его просьбе, – подчеркнул Сильвер, заставив Ламберта поморщиться, – перехватил его. Как я и полагал, Пайн пришел в ярость и сказал, что сам войдет в синюю дверь в назначенное время и предотвратит задуманный побег. Я сказал лорду Гарвингтону, который был наготове, и… – И я спустился вниз, притворившись, что принял Пайна за грабителя, – сказал лорд Гарвингтон, безо всякого стыда продолжая рассказ. – Открыл дверь, ожидая застать его там. Он бросился на меня, в слепой спешке решив, что я – Агнес, которая собирается сбежать с тобой. Выстрелил ему в руку, и он, шатаясь, побежал прочь, а я снова закрыл дверь. Решил ли он уйти, осознав свою ошибку и поняв, что это был я, а не Агнес, – не знаю, я уже был по ту сторону двери. Но Агнес, услышав выстрел, подошла к окну и потом на дознании заявила – помнишь, Ноэль? – что Пайн быстро уходил, а когда поравнялся с кустарником, оттуда раздался выстрел. Вот и все. – Более чем достаточно, – свирепо заявил Ламберт. – Вы просто пара хитрых тварей! Надеялись свое преступление свалить на меня? – Какое тут преступление, – запротестовал Сильвер, – просто способ раздобыть деньги. Но вы уехали в Лондон, и нам пришлось ждать – мы не могли осуществить свой план до вашего возвращения. Но на одну ночь вы вернулись, мы узнали об этом от следившей за вами Халдеи – и совершили задуманное. – Халдея знала о ловушке? – Нет! Она ничего не знала, кроме того, что я жду, когда вы вернетесь. – возразил Сильвер. – Она нашла письмо в палатке Пайна и поверила, что его написала леди Агнес и что Пайна застрелили вы. И передала письмо мне – чтобы вы женились на ней под страхом разоблачения. – И велела вам показать его полиции, – процедил Ламберт сквозь зубы. – А вы тем временем пытались шантажировать леди Агнес. – Надо же мне как-то зарабатывать, – нагло заявил Сильвер. – Пайн умер, а деньги унаследовала леди Агнес. – Вы собирались поделить двадцать пять тысяч фунтов? – с возмущением спросил Ламберт своего кузена. – Нет, шантажировал только Сильвер. Я надеялся выудить у Агнес деньги другим способом – сыграв роль попавшего в трудное положение брата. И если… – Слушай, заткнись! Меня от тебя воротит, – перебил Ламберт, подавляя сильное желание придушить кузена. – Ты не меньший мерзавец, чем Сильвер. – Но Сильвер виновен не более, чем лорд Гарвингтон, – парировал секретарь, обретая естественный цвет лица. Ламберт резко повернулся к нему. – Я с этим не согласен. Вы застрелили Пайна! Сильвер подскочил, издав истеричный крик. Он, как библейский Агаг, уже решил, что смертельная опасность осталась позади, но оказалось, что это не так. – Я не стрелял в Пайна, – заявил он, ломая руки. – Почему вы мне не верите? – Потому что Гарвингтон дал вам второй револьвер, и из этого револьвера, судя по пуле, Пайна и застрелили. – Может, и так, но… но… – Сильвер заколебался, вздрогнул и затравленно огляделся. – Но что? Объясняйте. – Не буду… отказываюсь. Но я невиновен! И вы не можете ничего доказать! Ламберт отмахнулся от этого бессильного гнева. – Докажет инспектор Дарби. Вечером поеду в Уонбери и все ему расскажу. – Нет, не смей! – закричал Гарвингтон в сильном волнении. – Подумай обо мне, о семье! – Я думаю о справедливости! Вы, два зверя, недостойны быть на свободе. Я ухожу, – и он направился к двери. В ту же секунду Сильвер вцепился в его пальто. – Не надо! – закричал он. – Я невиновен! Лорд Гарвингтон, скажите, что я невиновен! – О-о… выбирайся из этой ямы сам! Мне и самому придется не сладко, если Ламберт не одумается, не поведет себя прилично. – О приличиях заговорил, злобный дьявол, – презрительно сказал Ламберт. – Я лишь намерен поступить, как поступил бы любой приличный человек. Ты письмом заманил Пайна в ловушку, а Сильвер его застрелил. – Я его не убивал! Не убивал! – Но револьвер был у вас! – Не было! Я его отдал! Одолжил! – задыхаясь, выкрикнул Сильвер, плача от ужаса. – Одолжил… отдал… вранье! Кому? Сильвер снова огляделся в поисках пути к отступлению, но выхода не было. – Мисс Гриби. Это она… она… Пайна застрелила она. Клянусь, это ее рук дело. Глава XIX Матушка ракушка День клонился к закату, когда Ламберт, усталый и сбитый с толку, вернулся в деревенскую гостиницу. Разговор с Сильвером затянулся, к тому же вскрылось такое, что молодому человеку надо было побыть одному, прийти в себя и обдумать положение. Было ясно, что дело очень запутанное и в свете новых разоблачений уберечь имя семьи от позора просто нет возможности. Ламберт сел в своей гостиной, вытянул ноги и, сунув руки в карманы, угрюмо уставился в пол, вспоминая все, в чем признался этот лис, секретарь мисс Гриби. Он обвинил ее в преступлении, но можно ли ему верить? По словам Сильвера, эта дама случайно услышала о плане заманить Пайна в поместье. Зная, что миллионер приезжает в Аббатский лес, секретарь рассказал об этом Гарвингтону задолго до приезда Пайна. Отсюда постоянные разговоры хозяина о грабителях и шумные угрозы пристрелить любого, кто попробует вломиться в дом. Он повторял это так часто, что мисс Гриби насторожилась и, заметив, что Сильвер и лорд часто уединяются, решила подслушать, о чем они говорят. Какое-то время заговорщики были очень осторожны, и услышать что-то важное ей не удавалось. Но когда, придя в табор, она узнала, что Хирн и Пайн – одно лицо, ей стало ясно, что эти тайные переговоры имеют к нему прямое отношение. Потом случайно брошенная фраза болтливого Гарвингтона дала ей ключ к разгадке – и под угрозой разоблачения она заставила Сильвера признаться в заговоре. Отнюдь не препятствуя их плану, она обещала не вмешиваться и сохранить все в тайне, но поставила условие: она должна знать, когда и где именно миллионеру приготовят ловушку. Это молчаливое согласие мисс Гриби и озадачило Ламберта. Что получалось на первый взгляд? Раз она влюблена в него, ей лучше, чтобы Пайн был жив, ведь его брак с Агнес делает ее для Ламберта недосягаемой. Зачем тогда мисс Гриби устранять это препятствие? К тому же недолго и на виселицу попасть за убийство. Ламберт задал Сильверу этот вопрос, но не получил внятного ответа – секретарь уверял, что свои мотивы мисс Гриби ему не объяснила. В шутку упомянув о возможных грабителях, она одолжила у Сильвера револьвер, полученный им от Гарвингтона, тут секретарь и заподозрил неладное. Позже, узнав о ее встрече с Пайном в Аббатском лесу, он стал внимательно следить за каждым ее шагом – понять, намерена ли она как-то вклиниться в игру. Но что ею двигало, Сильвер решительно не понимал и так и оставался на этот счет в неведении, даже когда во всем признался Ламберту. С другой стороны, ей стал известен час, когда прибудет Пайн, – предотвратить мнимый побег. Знала она и про синюю дверь. Уйдя к себе на ночь, Сильвер стал наблюдать за дверью ее спальни, находившейся в том же крыле особняка. Иногда он поглядывал в окно, не приехал ли Пайн, – из окна его комнаты открывался прекрасный вид на синюю дверь и кустарник. Почти час, как Сильвер сказал Ламберту, он то выглядывал в коридор, то смотрел в окно. Выглянув в последний раз, уже после полуночи, он увидел: мисс Гриби вылезла из окна своей комнаты и спустилась на землю по плющу – естественной лестнице. Ее окно находилось невысоко над землей, женщина она крепкая, спортивная. Гадая, что у нее на уме, но боясь – из-за ожидаемого приезда Пайна – выходить из дома, Сильвер стал осторожно за ней наблюдать. На ней якобы был длинный черный плащ с капюшоном, но в ярком лунном свете он безошибочно узнал ее статную фигуру, скользнувшую в кустарник. Вскоре появился Пайн, Сильвер увидел, как он бросился к синей двери, которую открыл Гарвингтон, и Пайн отшатнулся после первого выстрела. Тут же хлопнула дверь, открылось окно леди Агнес, а Пайн быстро, но как-то неуверенно побежал по дорожке. Когда он пробегал мимо кустарника, раздался второй выстрел – тут описание Сильвера совпадало со словами леди Агнес на дознании, – и Пайн упал. После этого Гарвингтон и его гости вышли и обступили тело, а мисс Гриби, проскользнув вдоль кустарника, спряталась в тени за углом дома. Сильвер, вынужденный играть свою роль, не стал дожидаться и смотреть, как она вернется в особняк – наверное, она вскарабкалась по плющу. Сам он сбежал вниз, смешался с гостями и слугами, столпившимися вокруг покойника, и, наконец, обнаружил рядом с собой мисс Гриби, которая простодушно спрашивала, что случилось. В те минуты Сильвер не стал оспаривать ее невинное поведение. Позже, когда Джарвин его уволил и возникла проблема со средствами, Сильвер разыскал мисс Гриби и обвинил ее в преступлении. Сначала она все отрицала, но все-таки, решив, что он может довести дело до суда, пошла с ним на компромисс, взяв его в секретари с хорошей зарплатой. Когда он получил поддельное письмо от Халдеи – а та узнала о письме от Ламберта, когда тот болел, – мисс Гриби заставила отдать его ей, заявив, что покажет его Агнес и таким образом разлучит вдову с ее возлюбленным. Зная, кто написал письмо, мисс Гриби рассчитывала, что и Агнес догадается об истине, а если не догадается, увидев письмо, ей можно намекнуть на имя фальсификатора. Но Агнес вдруг побледнела, как-то смешалась, и стало ясно: она догадалась, кто автор письма. И мисс Гриби оставила письмо у нее – пусть яд делает свое дело. Сильвер, конечно, настаивал на своем шантаже, но мисс Гриби обещала возместить ему ущерб, а также пригрозила: если он не будет держать язык за зубами, обвинит в убийстве его и Гарвингтона. Один подделал письмо, другой одолжил револьвер, из которого был убит Пайн, – мисс Гриби будет легко обосновать свое обвинение. Что до ее участия в преступлении, ей нужно просто отрицать, что Сильвер одолженный револьвер передал ей, а доказать обратное он не сумеет. В целом Сильвер счел разумным согласиться с планами мисс Гриби и хранить молчание, тем более с учетом ее богатства – ведь она может дать ему любую сумму, какую он запросит. Она была в его власти, а он – в ее, и надо было следовать золотому правилу «ты мне, я тебе». Из последнего заявления Сильвера, сделанного Ламберту, следовало: Гарвингтон не знал правды. Пока в библиотеке не предъявили пулю, подошедшую к его револьверу, Гарвингтону и в голову не приходило, что Пайна убили из второго. И он искренне верил, что Сильвер – как и было на самом деле – все время находился в своей спальне и только потом спустился вниз, сыграть свою роль. А уж об участии в этом деле мисс Гриби Гарвингтон и подумать не мог. Маленький толстяк не сразу показал револьвер, когда на горизонте замаячила правда, потому что боялся: если в убийстве обвинят Сильвера – а тогда казалось, что секретарь виновен, – он может отказаться от своих официальных показаний, чтобы спасти свою шкуру, и расскажет властям о хитроумном заговоре с участием Гарвингтона. Но Ламберт надавил на кузена, Сильвер был призван к ответу, а что в результате? Ноэль сидел в гостиничном номере, совершенно убежденный в виновности мисс Гриби, но никак не мог понять: что заставило ее совершить столь жестокий поступок? Кроме того, Ламберта мучал и другой вопрос: что предпринять во спасение доброго имени семьи? Допустим, он обратится в полицию и мисс Гриби арестуют. Тогда правда о темных делишках Гарвингтона наверняка выплывет наружу, тем более что Сильвер – соучастник преступления. С другой стороны, пускать все на самотек тоже нельзя. Халдея – терять ей нечего, а куш можно сорвать большой – возьмет и намекнет, что смерть Пайна на совести Ламберта и Агнес. Конечно, Ламберт не имел понятия о том, что Халдея подслушала разговор в хижине, и считал, что истины она не знает. Поэтому он думал: как сообщить ей, что настоящий преступник известен без риска навлечь на себя ее злобу? Надо обелить себя и жену, при этом сохранить доброе имя семьи. Но ему казалось, что тут все зависит от Халдеи, а она настроена ему навредить. Все это было очень запутанно. Тут, прервав его размышления, в гостиницу вошла матушка Ракушка. Он услышал снаружи ее веселый голос и сразу понял, что старая дама в прекрасном расположении духа. Словно небеса подсказывали, как ему действовать. Джентилла ненавидела Халдею и любила Агнес, значит она сможет ему помочь. Он тотчас провел ее в гостиную и, усадив, закрыл дверь и окно, готовясь рассказать ей все свои новости. Разговор действительно важный – пусть он состоится без свидетелей. – Вы очень любезны, сэр, – сказала матушка Ракушка, которой подали стакан джина с водой. – Но таким, как я, не пристало сидеть за одним столом с такими, как ты. – Чепуха! Нам предстоит долгий разговор, не стоять же вам все время – в таком почтенном возрасте. – Некоторым язычникам до ног стариков нет никакого дела, – весело заметила Джентилла Стэнли. – Но я всегда говорила, что у вас золотое сердце. Что ж, кто способен на неожиданные поступки, получает то, на что и не надеялся. – Исполнилось мое заветное желание, матушка, – сказал Ламберт, садясь и раскуривая трубку. – Теперь я счастлив. – Не так счастлив, как хотели бы, сэр, – сказала пожилая женщина, вполне следуя языку язычников и напоминая благопристойную служанку. – Жена у тебя милая, спору нет, господин Ламберт, да не худо бы деньжат побольше. – Мне на мои нужды хватает. – А на ее нужды – нет, сэр. Ее бы завернуть в золотую ткань и устлать дорожку цветами. – Но пока наш путь тернист, – угрюмо пробормотал Ламберт. – Ненадолго, сэр, совсем ненадолго. Я пришла, чтобы выпрямить кривду и светом разогнать тьму. До чего хорош этот ваш напиток, – не к месту заметила матушка Ракушка, имея в виду джин. – А уж когда табачок ему под пару, тут совсем радость. Не позволите ли, сэр? – и она достала видавшую виды почерневшую глиняную трубку. – Успокоить нервы, господин Ламберт. Молодой человек протянул ей кисет. – Угощайтесь, – предложил он с улыбкой – придется курить в обществе старой карги из цыганского племени. – Благословляю вас, мой прелестный! – сказала матушка Ракушка, с готовностью принимая предложение и возвращаясь к цыганскому жаргону. – Я всегда говорила, и не перестаю говорить: вы чистое золото, мой великолепный. Эхма! – она выпустила облачко голубого дыма сквозь иссохшие губы. – Это для меня подкрепление, мой дорогой, тепло для старых костей. Ламберт кивнул. – В Девоншире вы намекнули, мол, вам кое-что известно, а только что сказали, что надо выпрямить кривду. – Выпрямить кривду – как же без этого? – усмехнулась Джентилла, кивая. – Однако беда, милок. Девчонка варит ведьмин отвар, чтоб мне провалиться. – Халдея! – Ламберт встревоженно выпрямился. Молодая цыганка не вызывала у него доверия – что у нее на уме? – Она самая! Она самая! Она самая! – Матушка Ракушка трижды кивнула, как настоящая ведьма из «Макбета». – Примчалась в табор час назад или около того, как безумная, вырядилась в лучшую одежду – пусть она вопьется ей в кожу – и собралась в большой город. Это правда, господин. Села на ослика, а рядом семенит Кара, – хоть бы она ноги поломала, – и поехала в Уонбери. – В Уонбери? Ламберт вздрогнул – что, если Халдея решила рассказать инспектору Дарби о разговоре с Гарвингтоном в библиотеке? – Сначала в Уонбери, сэр, а уж потом в Лондру. – Откуда вы знаете? – Эта девчонка обращалась со мной так, будто ее науськал дьявол, – сказала Джентилла Стэнли, сердито качая головой. – Как такой доверять? Она же чистая ведьма! Оседлала ослика и собралась в Уонбери, тут я цыганочке и говорю, не мешкая: «Дуй за ней и выследи, что затеяла!» Цыганочка и бегом за ней, за изгородями, и видит: наша девчонка прискакала на станцию, в Лондру собралась! Села на железного коня, совсем не по-цыгански, – и только ее и видели! – Какого черта ее понесло в Лондон? Ламберт произнес эти слова вполголоса, но до ушей Джентиллы они долетели. – Напакостить хочет, мой джентльмен, и не сомневайтесь. Негодница она, верно говорю. Только у нее своя игра, а у меня своя, и победа будет за мной – хорошие карты всегда на руках у бывалых игроков. Ничего не бойтесь, мой господин. Навредить вам она не навредит. Вреда не причинит, хоть и змея, и кусает больно. Молодой человек не ответил. С одной стороны, ему было тревожно, с другой – на душе полегчало. К инспектору Дарби Халдея не поехала, стало быть, втягивать в это дело полицию не собиралась. Но зачем она поехала в Лондон? Наконец он задал этот вопрос старухе, которая наблюдала за ним, мигая бусинками глаз. – Пакость задумала, – ответила Джентилла, подтвердив свои слова кивком. – Пакостить для нее – как дышать, цыганские девчонки ведь все мошенницы. Но карты сдаю я, господин, и себе сдаю лучшие. – Давайте оставим иносказания и будем говорить понятным языком! – воскликнул Ламберт раздраженно – этот разговор вокруг да около действовал ему на нервы. Матушка Ракушка рассмеялась и кивнула, вытряхнула пепел из трубки и заговорила, казалось бы, невпопад: – Девчонка отняла у меня сердца молодых, – сказала она, покачав седой головой. – Но старики цепляются за старое. И с ними, как мне велит моя мудрость, мой господин, я отправляюсь через черные воды в Америку, а глупышек оставляю на попечение ребенка. Ох и допляшутся они у нее до беды. Как пить дать, дуккерин . – У вас есть деньги, чтобы уехать в Америку? – Деньги? – Пожилая женщина хихикнула и обхватила себя руками. – Почему и нет, сэр, ведь Измаил Хирн был моим внуком. Да, сыном моего сына, ведь я Хирну бебе, а бебе – это на цыганском наречии бабушка, так-то, сэр. Ламберт вскочил с места, чуть не потеряв дар речи от изумления. – Вы хотите сказать, что вы – бабушка Пайна? – Пайна? Кто такой Пайн? Язычник, которого я не знаю. Он родился как Хирн, Хирном для меня и останется, хотя теперь его одеяло – трава. Охоне! Хай май! Эх! Горе! Горе, мой господин. Он был сыном моего сына и любовью моего сердца, – она горестно раскачивалась взад и вперед. – Упал, как лист с дерева. Растворился во мраке великой тени, как роса. Хай май! Хай май! Печаль. – Хирн – ваш внук? – пробормотал Ламберт, глядя на нее и едва веря своим ушам. – Верно. Да, это так, – сказала Джентилла, продолжая покачиваться. – Он оставил дорогу, палатку и веселый костер у изгороди ради вашей жизни язычников. Но он был прирожденный цыган, а никакой не горгио . Бр-р-р! – она с отвращением встряхнулась. – Зачем всю жизнь добывал золото путями язычников, зачем не стал мошенничать и хитрить, как пристало порядочному гитано ? Ее намеки на деньги вдруг открыли Ламберту истину. – Так это ваше имя указано в запечатанном письме у Джарвина? – воскликнул он с неподдельным изумлением на лице. – Наследница миллионов – вы? Матушка Ракушка вытерла глаза уголком шали и самодовольно усмехнулась. – Так и есть, молодой человек, и тех, кто следует моей мудрости, я могу увести в великую страну за большой водой. О, я теперь богата, сэр, и могу жить под крышей из дерева, как подобает знатному горгио . Но зачем она мне, мой золотой, если я выросла под открытым небом? Я родилась в палатке, в палатке и умру. Если уеду, язычник, только и буду мечтать о свободной жизни, ведь я цыганка и всегда цыганкой останусь. Как говорится на нашем наречии, мой дорогой: боро матчо всегда падает дри панни, хотя вряд ли это будет чисто по-цыгански. – Что это значит? – вопросил Ламберт, уставившись на невзрачную обладательницу двух миллионов фунтов стерлингов. – Большая рыба всегда падает назад в воду, – перевела миссис Стэнли. – Я сказала об этом Лиланду, тому самому боро, и он поместил эти слова в книгу для чтения, о дражайший! – Тут она взвыла и всплеснула руками. – Но что мне это богатство, когда кровь сына моего сына взывает к отмщению? Я готова отдать все кровавое золото, а оно замешано на крови, мой любимый, – добавила она, устремив на Ламберта взгляд своих бусинок, – если найду того, кто лишил жизни моего любимца. Зная, что ей можно довериться, и сочувствуя ее очевидному горю, Ламберт без колебаний раскрыл правду, какая была ему известна. – Вашего внука застрелил не он, его застрелила она. – Хай! – Джентилла снова всплеснула руками. – Значит, я была права. Мои старые глаза все видят, как кошка в темноте, хотя, когда он упал, ярко светила луна. – Что? Вы знаете? Ламберт снова отшатнулся – еще один сюрприз! – Если это леди из язычников – знаю. Рыжая, крупная, как корова на лугу, и свирепая, как необъезженная жеребка. – Мисс Гриби! – Гриби! Гриби! Так мне сказала ваша роми, – взвизгнула старуха, в экстазе вскинув руки. – Я спрашиваю ее: «Кто эта рыжая лисица?» Она улыбнулась и говорит: «Ее зовут Гриби!» – Почему вы спросили об этом мою жену? – спросил Ламберт, крайне удивленный. – Хай, тогда она не была вашей женой, сэр. А почему спросила? Потому что я видела, как стреляли… – В Пайна… в Хирна… в вашего внука? – В кого же еще? В кого же еще? – воскликнула матушка Ракушка, хлопая в ладоши и притопывая ногами. – Он ведь что говорит мне, Измаил: « Бебе, говорит, – моя роми меня обманывает, собралась бежать с золотым господином этой ночью». А я говорю ему: «Не может быть такого, сын моего сына, твоя роми вернее звезд и чище золота». Но он говорит: «Вот письмо», – и показывает его мне. «Это все вранье, сын моего сына», – говорю я, мол, доверяй своей роми . А он бросает письмо и говорит: «Пойду туда ночью, не позволю им сесть в седло», а я ему: «Не надо! Не надо! Она тебе верна». Но он все равно туда идет, когда весь табор спит мертвым сном, а я вижу такое – и за ним, только чтобы не заметил. Спряталась я. – Где спрятались? – Не важно, милок. Укрылась я надежно и вижу, ходит он взад-вперед, кусает губы да руками размахивает. Потом я вижу – потому что Оливер сияла ярко, а Оливер – это по-нашему луна, милый, – что большая язычница обошла кусты и в них спряталась. Ну, я себе и говорю: «Что это ты, милая, задумала?» Только и поняла, когда она выстрелила, и сын моего сына упал замертво, что твой ежик. Потом она убежала, и я убежала, так все и кончилось. – Почему вы не донесли на нее, Джентилла? – Зачем, мое драгоценное сердце? Кто поверит старой цыганке? Еще, чего доброго, начальники скажут, что мою кровиночку я же и убила. Нет! Нет! Я хитра и терпеливо жду своего часа. Но час пробьет, я так и сказала твоей роми в Девоншире, и рыжую лису повесят. Видишь ли, мой дорогой, я ждала, когда какой-нибудь язычник скажет то, что знаю я, подтвердит то, что я видела своими глазами. Вот ты это и сказал, и теперь я могу поведать свою истину главному полицейскому в Уонбери, чтобы сын моего сына мог спать спокойно, зная, что зло докатилось до той, кто отправила его в мир иной. Милок мой, милок, драгоценный мой! – воскликнула пожилая женщина, бросаясь вперед и нежно поглаживая руку Ламберта. – Расскажи мне, как вы узнали, что узнали. Вы ведь были в хижине, или, может быть, на воздухе, приглядывая за своей любимой? – Нет, – резко ответил Ламберт, – я, конечно, был в хижине, но в постели и спал. О преступлении я услышал только в Лондоне. А правду я узнал вот как, матушка! – и он быстро рассказал обо всем, что ему удалось узнать, вплоть до признания Сильвера, которое живописал в подробностях. Пожилая женщина не сводила глаз с его выразительного лица и время от времени сжимала ему руку, когда что-то в его рассказе особенно ее поражало. В конце она отпустила его и, посмеиваясь, вернулась на свое место. – Печальный дуккерин для рыжей лисы, – сказала Джентилла, ухмыляясь, как ведьма, каковой она и была. – Болтаться ей на виселице, и по справедливости! – Согласен с вами, – неумолимо заявил Ламберт. – Ваши показания и показания Сильвера наверняка приведут ее на виселицу. Но если ее арестуют и обо всем раструбят газеты, каким позором покроется имя моей семьи! Матушка Ракушка кивнула. – Это чистая правда, мое любезное золото, – задумчиво произнесла она. – И я не хочу причинять боль вам с рани, ведь она была так добра ко мне. Я ухожу, – она быстро поднялась на ноги, – и буду думать. А что будете делать вы? – Не знаю, – неуверенно произнес Ламберт. – Посоветуюсь с женой. Мисс Гриби, конечно, следует наказать за ее преступление, и все же… – Так! Так! Так! А боро, – она имела в виду Гарвингтона, – конечно, дрянь человек, это мы знаем. Но позор ему – это позор и вам, а я не хочу, чтобы рани, добрая душа, страдала. Подождем! Да, подождем, мой драгоценный джентльмен, и посмотрим. – Значит, вы пока будете молчать, – сказал Ламберт, останавливая ее у двери и пытаясь выведать ее намерения. – Я долго ждала возмездия и могу еще подождать, сэр, – сказала матушка Ракушка, походя не столько на цыганку, сколько на почтенную вдову из богадельни. – Можете рассчитывать на мое молчание, пока… – Пока что? Пока что? – Неважно, – загадочно ответила старуха. – Кто согрешил, тому за свои грехи суждены страдания. Но это не вы, на вас никакой вины нет. – Только без насилия, Джентилла, – сказал молодой человек встревоженно – вдруг не ведающая законов цыганская натура велит старухе наказать мисс Гриби безо всякого суда? – Клянусь, что насилия не будет, мой любезный. Подождем, дадим девчонке разыграть свою карту, пока не узнаем, что у нее на уме, будем молчать. Дай мне ручку, мой дорогой, – она схватила его за запястье, повернула ладонью вверх, провела по линиям грязным пальцем. – Ждет тебя и твою роми удача, мой золотой, – промурлыкала она истинно по-цыгански. – Деньги, покой, честь, много детей, имя их будет безупречно. Увидишь своего сына и сына своего сына, мой благородный джентльмен, и со своей роми сойдете в могилу счастливыми, – она отпустила руку Ноэля. – Да будет так, как подобает истинному дуккерину, а когда удача тебе улыбнется, вспомни про Джентиллу Стэнли. – Но, матушка, матушка, – сказал Ламберт, провожая ее до двери и все еще сомневаясь в ее намерениях относительно мисс Гриби. Цыганка царственным жестом отстранила его. – Никогда больше не увидишь меня, мой золотой, если звезды говорят правду, если линии твоей руки глаголят истину. Я вошла в твою жизнь, а теперь ухожу из нее, и что предначертано, то и свершится! – она сделала таинственный знак у его лица и ободряюще кивнула. – Дувелесте рай! – сказала она напоследок и быстро исчезла, но молодой человек не знал, что цыганское прощание означало: «Да благословит тебя Бог!» Глава XX Предначертанный конец Как и следовало ожидать, лорд Гарвингтон пребывал отнюдь не в радостном расположении духа. Он оставил Сильвера почти в обмороке и вернулся в поместье, чувствуя себя очень плохо. Эти два маленьких человечка были весьма трусливы, для заговора им не хватало необходимой отваги, и теперь, когда оказалось, что их гнусные деяния могут стать достоянием гласности, обоих трясло при мысли о возможных последствиях. Сильвер находился в наихудшем положении, прекрасно понимая, что в глазах закона будет соучастником, и, хотя жизни его напрямую ничто не угрожало, свобода его, несомненно, была в опасности. Он был так ошеломлен бурей, нежданно разразившейся над его головой, что у него даже не хватило ума убежать. Вся мужская выдержка, какой он располагал, была напрочь из него выбита, и оставалось лишь хныкать у камина в ожидании действий Ламберта. Гарвингтон был удручен в меньшей степени, будучи уверен, что кузен постарается не опорочить доброе имя семьи. Подумав об этом, он немного успокоился – ведь если поддельное письмо обнародуют, на это имя неизбежно будет брошена тень. С другой стороны, Гарвингтон знал: в подготовке убийства Пайна он невиновен, и даже если Ламберт сообщит в полицию, оснований для ареста лорда не будет. Справедливости ради следует заметить: знай толстяк о намерении мисс Гриби убить миллионера, он никогда бы не написал письмо, приведшее Пайна к гибели. Причины две: во-первых, он был слишком труслив, чтобы рисковать своей шеей, а во-вторых, от живого Пайна ему было больше пользы, чем от мертвого. Теша себя этой мыслью, он умудрялся не терять присутствия духа в обществе жены. Но в тот вечер леди Гарвингтон была особенно невыносима и то и дело задавала вопросы, на которые муж не был расположен отвечать. Услышав, что Ламберт остановился в деревне, она пожелала узнать, почему его не пригласили в поместье. Она вступилась за молодого Ламберта, когда Гарвингтон заявил, что человек – Гарвингтон имел в виду себя, – не может мириться с подобной несправедливостью, ведь этот тип ограбил Агнес на два миллиона! Тогда Джейн спросила, зачем Ламберт привел в дом Халдею и что произошло в библиотеке, но в ответ получила только ворчание. В конце концов она пожаловалась, что у Фредди пропал аппетит, и это было чистой правдой. – А я думала, что это рыбное блюдо тебе нравится, дорогой, – причитала она. – Тебе так трудно угодить. – Черт возьми, оставь меня в покое, Джейн. У меня тревожно на душе. – Я знаю, это потому, что ты плохо поел. В чем дело? – Во всем, черт дери твою любознательность. Разве Агнес не потеряла все свои деньги из-за этого эгоистичного брака с Ноэлем, пропади он пропадом? Как, по-твоему, мы будем жить дальше? Взаймы? – Разве нельзя получить немного у человека, которому все отошло по наследству? – Джарвин не называет его имени. – Но я знаю, кто это, – торжествующе заявила леди Гарвингтон. – Один из слуг сегодня днем ходил в цыганский табор, узнал имя и передал моей горничной, а та рассказала мне. Весь табор гудит как улей, оно и неудивительно. Фредди уставился на нее. – Из-за чего гудит? – Из-за денег, дорогой. Разве не знаешь? – Не знаю! – крикнул Фредди, в раздражении разбив стакан. – Так что там? Что за манера, Джейн? Хватит меня нервировать. – Что ты, дорогой Фредди, разве я когда тебя нервировала? Все деньги Хьюберт отписал своей бабушке. Гарвингтон вскочил. – Кто… кто она – его бабка? – свирепо спросил он. – Эта милая старушка, Джентилла Стэнли. – Что? Что? Что? – Фредди! – жалобно воскликнула его жена. – У меня от тебя мигрень. Да, это чистая правда. Селестина узнала это от лакея Уильяма. Представляешь, такая куча денег – и все Джентилле! Вот уж повезло так повезло. – Черт бы ее подрал, – простонал Гарвингтон и разбил еще один стакан. – Что ты, дорогой. Уверена, она распорядится деньгами с умом. Говорит – так Уильям сказал Селестине, – что отдаст миллион, чтобы точно узнать, кто убил бедного Хьюберта. – Отдаст миллион? Отдаст? Миллион? Глаза Гарвингтона чуть не вылезли из орбит, он стал что-то бормотать, давиться и клокотать, и его жена встревожилась по-настоящему. – Фредди, ты всегда так быстро ешь. Иди и приляг, дорогой. – Да, – сказал Гарвингтон, и в голове его тут же возник план, посвящать в который жену он не собирался. – Я прилягу, Джейн. – И не пей больше вина, – предупредила Джейн, выходя из столовой. – Ты и так весь пунцовый, дорогой. Но Фредди не последовал этому совету, наоборот, он опорожнил несколько бокалов, пока не осмелел. Ему требовалось мужество – он вознамерился в одиночку навестить Сильвера в хижине в Аббатском лесу. Фредди пришло в голову, что, если удастся убедить секретаря передать мисс Гриби в руки правосудия, матушка Ракушка в знак благодарности выплатит ему миллион фунтов стерлингов. Конечно, старая карга могла просто балаболить, и ее обещание – чистая болтовня, но сбрасывать его со счетов нельзя. Гарвингтон решил не терять ни минуты – вдруг кузен его опередит и назовет виновную? Спешно накинув меховое пальто и солгав дворецкому, что лег спать, Гарвингтон вышел через ту самую синюю дверь. Через несколько минут он уже семенил по хорошо знакомой тропинке, обдумывая, что сказать Сильверу. Разговор не обещал быть легким. «Вот бы обойтись без Сильвера, – думал коварный негодяй, покидая поместье и шагая через пустырь за парковой оградой. – Но как без него обойдешься, черт возьми, ведь он, по сути, единственный свидетель преступления. Конечно, его посадят в тюрьму как соучастника, но, когда он выйдет на свободу, дам ему тысячу или около того – если старуха перейдет в мир иной. В любом случае я посмотрю, на что готов Сильвер, а потом зайду к старой Ракушке и все с ней улажу. Черт возьми, – Фредди вдруг заволновался. – Если станет известно про злополучное письмо, я предстану в невыгодном свете, но, если я сорву миллион, оно того стоит. Гори огнем эта честь семьи, мне надо позаботиться о себе. Хо! Хо! – усмехнулся он, вспомнив своего кузена. – Вот уж Ноэль обрадуется, узнав, что я перекрыл его паруснику ветер! Так ему и надо». Так Гарвингтон сохранял бодрость духа во время прогулки и, добравшись до хижины, был вполне весел и добродушен. Но в слабом, холодном свете луны зимний лес казался призрачным и бледным. Хмурые монолиты, замерзшие голые деревья, припорошенная снегом земля – изнеженный толстяк вздрогнул. К тому же предстоящий разговор несколько его беспокоил, хотя он и решил, что Сильвер – всего лишь слабак, справиться с которым не составит труда. Фредди забыл, что и сам отнюдь не смельчак, а Сильвер, загнанный в угол, может с отчаяния оказать серьезное сопротивление. Секретарь, приоткрывший дверь – самую малость, только чтобы выглянуть наружу, – был бледен, на лице застыл испуг человека, припертого к стенке. – Еще шаг, и я стреляю, – дрожащим голосом произнес он. – Я… я размозжу тебе голову кочергой. Оболью кипятком и… выцарапаю тебе… – Ну же, ну же, – без страха произнес Гарвингтон. – Это всего лишь я, друг! Сильвер узнал гостя по приземистой фигуре и голосу. Он сразу же затащил его в прихожую и, тяжело дыша, быстро запер дверь на засов. – Против вас возражений нет, – истерично захихикал он. – Мы с вами в одной лодке, милорд. Но когда вы постучали, я решил, что это полиция… Полиция… Голос его замер в горле: он бросил безумный взгляд по сторонам и беспокойно коснулся шеи, будто уже чувствовал, как вокруг нее затягивается веревка висельника. Гарвингтону не понравилась эта мрачная пантомима, и он выругался. – Я совершенно один, черт бы тебя драл, – грубо сказал он. – Пока все спокойно! – Он сел и расстегнул пальто, потому что в доме было жарко, как в турецкой бане. – Хочу чего-нибудь выпить. Вижу, ты уже изрядно набрался, – и он указал на графин с портвейном и бутылку бренди, стоявшие на столе вместе с подносом, уставленным бокалами. – Смешивать такое – удел дураков. – Я… я… поддерживаю… свой дух, – хихикнул Сильвер, совершенно выбитый из колеи, и дрожащей рукой разлил бренди по бокалам. – Вот, пожалуйста, милорд. Вода есть, но содовой нет. – Поддерживаешь свой дух, заливая душу алкоголем, – сказал Гарвингтон, отважившись на слабую шутку. – Ты тоже на осадном положении. Да, Сильвер сидел в осаде. Ставни он запер на задвижки, оба окна загородил мебелью. На столе, рядом с графином и бутылками бренди – кочерга, тяжелая дубинка, которую Ламберт привез из Африки и оставил, выехав из хижины, заряженный револьвер и большой хлебный нож. Видимо, отчаяние сделало этого человека опасным, он был готов дать бой представителям закона, если они придут его арестовывать. Он лихорадочно ощупал все оружие, что было в его распоряжении. – Я задам им жару, – заявил он, испуганно озираясь по сторонам. – Все двери заперты, все окна на задвижках. Я нагромоздил стулья, диваны, столы, комоды, шкафы и матрасы, перекрыл все щели – дьяволам сюда не попасть. И лампы, посмотрите на лампы. Тьфу! – он содрогнулся. – Терпеть не могу темноты. – Света тут хватает, – заметил Гарвингтон, и это было правдой, в комнате было самое малое шесть ламп: две на столе, две на каминной полке и пара на буфете. А Сильвер, окружив себя такой примитивной защитой, дрожал от каждого звука и время от времени подливал себе в глотку бренди – набраться храбрости. Бледность Сильвера, беспорядок в комнате, яркий свет множества ламп и реальная опасность – все это привело Гарвингтона в трепет. Он вздрогнул и заглянул в темные углы, как и Сильвер, потом попробовал успокоить себя и собеседника. – Не волнуйся так, – сказал он, потягивая бренди, чтобы удержать себя в тонусе. – Есть идея, нам обоим на пользу. – Какая еще идея? – осторожно переспросил секретарь. Естественно, он не доверял человеку, который его предал. – Ты знаешь, кто унаследовал деньги Пайна? – Нет. Тот, чье имя указано в запечатанном конверте? – Именно. Это матушка Ракушка. Сильвер был так поражен, что забыл о своем испуге. – Что? Разве Джентилла Стэнли – родственница Пайна? – Похоже, она его бабушка. Один из моих слуг был сегодня в лагере и застал цыган в большом восторге – на эту старую пантеру свалилось целое состояние. – Вот это да! – Сильвер присвистнул и глубоко вздохнул. – Знай я об этом, я бы к старухе подкатился. Но теперь уже поздно, ставки сделаны. Ламберт знает слишком много, да и вы наболтали лишнего. – Я должен был спасать свою шкуру, – угрюмо сказал Гарвингтон. – В конце концов, к убийству я не имею никакого отношения. И думать не думал, что в нем замешан ты, пока Ламберт не предъявил пулю, – оказывается, она подходит к револьверу, который я тебе одолжил. – И который я передал мисс Гриби, – язвительно отрезал Сильвер. – Преступница она, а не я. Вот уж она взбесится, когда правда выйдет наружу. Наверное, ваш кузен заявит на нее в полицию. – Сомневаюсь. У него своя завиральная идея, мол, надо беречь честь нашего рода, так что, если не принудят, биться за справедливость он не станет. – И кто может его принудить? – у Сильвера отлегло от сердца, мелькнул проблеск надежды. – Халдея! Она мастерица варить кашу. – Разве мы не можем заткнуть ей рот? Не забывайте – вы у меня на крючке. – Ничего подобного, – резко возразил Гарвингтон. – Меня не арестуют. – А поддельное письмо? – А что письмо? Я же не собирался этим письмом заманить Пайна на верную смерть, хотел только слегка покалечить. – Все равно вам несдобровать, – стоял на своем Сильвер, которому хотелось обзавестись товарищем по несчастью. – Никто меня не тронет, вот увидишь. В чем меня обвинять? Другое дело ты, ты знал о виновности мисс Гриби, стало быть, ты соучастник. – Если Ламберт истинно дорожит честью семьи, он не даст делу ход, – с надеждой сказал секретарь. – Ведь если мисс Гриби арестуют вместе со мной, истина о письме выйдет наружу. – Какая разница? На кону – миллион. – На каком кону? – Цена разоблачения. Я слышал, что матушка Ракушка готова заплатить миллион тому, кто найдет убийцу ее внука. Мы знаем, что это мисс Гриби, выдадим ее – и миллион наш. Секретарь подскочил, дрожа от страха. – Тогда меня тоже арестуют. Вы же сами так и сказали. Сказали же? – Сказал, и могу повторить, – заметил Гарвингтон, хладнокровно откидываясь на спинку стула. – Но тебя не повесят, как ее. Отсидишь несколько лет, много тебе не дадут, а когда выйдешь, получишь от меня, скажем… ну… десять тысяч фунтов. Вот! Чем плохое предложение? – И где вы, скажите на милость, возьмете эти десять тысяч? Где? – полюбопытствовал Сильвер. – Из миллиона, который мне заплатит матушка Ракушка. – За то, что вы меня выдадите? – Не тебя, а мисс Гриби. – Чудовище! – истерично взвизгнул Сильвер. – Прекрасно знаете – если ее заберет полиция, мне тоже тюрьмы не миновать. Я бы сбежал прямо сейчас, будь у меня деньги. Но их нет. Одна надежда – ваш кузен будет хранить молчание, чтобы не запятнать ваше доброе имя, а вы – тем более. – Ты подумай, – увещевал Гарвингтон, – целый миллион. – Это вам, а мне – всего десять тысяч. Хороша арифметика. – Ладно, согласен на двадцать. – Нет и еще раз нет. – Тридцать. – Нет! Нет! Нет! – Сорок, пятьдесят, шестьдесят, семьдесят – черт возьми, ну ты и жадюга! Сто тысяч! Хватит на всю жизнь. – Как же, хватит! Чтоб вы пропали! – Сильвер сжал кулаки и прижался спиной к стене, воплощая опасность. – Мне могут впаять пожизненное, вот и жди эти деньги, а львиная доля все равно достанется вам. – Тебе дадут самое большое десять лет, – заявил лорд, недовольный глупыми, как ему казалось, возражениями. – В моем возрасте десять лет – это десять веков. Вы не можете меня выдать. Гарвингтон поднялся. – Очень даже могу, – заверил он собеседника, ведь речь шла о миллионе! – Сегодня вечером поеду в Уонбери, расскажу обо всем инспектору Дарби, он выпишет ордер на арест мисс Гриби и тебя, как ее сообщника. Сильвер бросился вперед и схватил Гарвингтона за пальто. – Вы не посмеете! – Еще как посмею. Мне ничего не будет. Я Пайна не убивал и не собираюсь терять кучу денег из-за твоей дурацкой щепетильности. – Милорд, проявите сочувствие. – Сильвер в панике рухнул на колени. – Сидеть взаперти долгие годы – это убьет меня, убьет! И вы не представляете, какая ужасная и хваткая эта мисс Гриби. Скажет, что не брала у меня никакого револьвера, а как мне доказать обратное? Тогда меня обвинят в преступлении и повесят. Повесят! – заскулил бедняга. – Вы же не выдадите меня, милорд, правда же? – Черт тебя дери, разве я не рискую репутацией ради этих денег? – бушевал Гарвингтон, сбрасывая с колен дрожащие руки. – История с письмом выйдет наружу, и тогда общество от меня отвернется. Я бы не стал раскрывать правду, но уж больно велика ставка. Один миллион ждет, когда его подберут, и подберу его я. – Нет! Нет! Нет! – Сильвер грохнулся на пол и обнял ноги Гарвингтона. Но чем больше он вопил, тем оскорбительнее вел себя его гость, тем решительнее. Как все тираны и задиры, Гарвингтон крепчал и смелел, когда его жертва становилась все слабее. – Не бросайте меня, – рыдал секретарь, почти обезумев от ужаса, – не бросайте меня. – Отстань, черт тебя дери, уйди с дороги! – рявкнул Гарвингтон и двинулся к двери. – Еду прямиком в Уонбери. Тут он, конечно, соврал – сначала ему надо было навестить матушку Ракушку в таборе и убедиться, что его награда в целости и сохранности. Но Сильвер поверил ему и впал в бешенство. – Вы не уйдете! – крикнул он, подскочил на ноги и, не успел Гарвингтон опомниться, схватил тяжелую кочергу. Маленький толстый лорд вскрикнул от ужаса и увернулся от первого удара, зацепившего плечо. Но второй удар пришелся по голове, и Гарвингтон со стоном рухнул на землю. Сильвер отшвырнул кочергу. – Вы умерли? Умерли? – обалдело воскликнул он, опустился на колени рядом с лордом и положил руку на сердце потерявшего сознание толстяка. Оно слабо билось, и Сильвер поднялся со вздохом облегчения. – Просто оглушен, – выдохнул он и, пошатываясь, подошел к столу, опрокинуть стакан бренди. – Я… а-а-а! – взвизгнул он и уронил стакан, потому что в дверь громко и уверенно постучали. Неудивительно, что в панике Сильвер решил, что это полиция, а он только что огрел по голове лорда Гарвингтона. Да, маленький толстяк был жив, но Сильверу это нападение не простят, хотя, как известно, семь бед – один ответ. Но мысли его в испуге заметались, он только знал, что оглушенного надо как-то спрятать, и с гигантским усилием ему удалось закатить тело за диван. Потом сверху, между стеной и спинкой дивана, он набросал ковриков и подушек, полностью скрыв Гарвингтона, так что тот вполне мог задохнуться. Все это время зловещий стук в дверь не прекращался, будто сооружали виселицу. По крайней мере, встревоженному воображению Сильвера показалось именно так, и он прокрался к двери, держа нетвердой рукой револьвер. – Кто… кто… здесь… – Откройте, откройте, – произнес громкий, твердый голос. – Это мисс Гриби. Я пришла спасти вас. Откройте. Сильвер без колебаний подчинился: ведь ей опасность угрожает не меньше, чем ему, и навредить ему – значит навредить себе. Дрожащими пальцами он отодвинул засов и открыл дверь – на пороге стояла мисс Гриби, высокая, статная и крайне нетерпеливая. Она вошла и захлопнула за собой дверь, даже не подумав ее запереть. Зубы Сильвера громыхали, руки и ноги ходили ходуном, он трясся от страха и почти потерял дар речи. Увидев это – в прихожей горела лампа, – мисс Гриби подхватила его, как младенца, и понесла в гостиную. Там она швырнула Сильвера на диван, за которым без чувств лежал Гарвингтон, и, подбоченясь, злобно посмотрела на него. – Ах ты, жалкий червь! – сказала мисс Гриби с мрачным и свирепым видом. – Ты предал меня, так? – Откуда… откуда вы знаете? – машинально спросил Сильвер, отметив, что в длинной автомобильной куртке и мужской кепке она еще больше обычного похожа на мужчину. – Откуда я знаю? Потому что днем Халдея спряталась под окном кабинета и подслушала весь разговор между тобой, Гарвингтоном и этим надоедливым Ламбертом. Она поняла, что я в опасности, тут же примчалась в Лондон, потому что я дала ей свой адрес, и все мне рассказала. Я не стала терять времени, села за руль и приехала сюда, высадив ее в таборе. А тебя я сейчас же вывезу из страны. – Меня? Из страны? – заикаясь, пробормотал секретарь. – Да, трусливая свинья, хотя я бы задушила тебя своими руками, да не хватало еще из-за тебя в тюрьме сидеть. Ты выдал меня, скотина. – А что мне оставалось делать? Надо было спасать свою жизнь. – Твоя жизнь и так в опасности. Сама бы задушила. Но я вывезу тебя за границу, потому что твои показания для меня опасны. Если тебя поблизости не будет, никто другой не докажет, что Пайна застрелила я. Вот тебе двадцать фунтов золотом, – она сунула холщовую сумку в трясущиеся руки Сильвера. – Надевай пальто и кепку, я отвезу тебя в ближайший порт, не знаю, какой именно. Мое авто – на опушке леса. Сядешь на какой-нибудь корабль и уплывешь куда подальше. Напишешь мне оттуда – пришлю тебе еще денег. Давай, давай, – она топнула ногой, – мешкать некогда. – Но… но… Мисс Гриби подняла его с дивана за шиворот. – Хочешь, чтобы тебя убили? – процедила она сквозь зубы. – Нельзя терять ни минуты. Халдея сказала, что Ламберт грозится меня арестовать. Безопасность и процветание в дальних краях – эта мысль пришлась Сильверу по душе, и он мгновенно воспрянул духом. Поднявшись на ноги, он спешно осушил еще один бокал бренди, и румянец вернулся на его бледные щеки. За вечер он изрядно выпил, но был абсолютно трезв. Он уже собрался выбежать из комнаты за пальто и кепкой, но тут мисс Гриби положила тяжелую руку ему на плечо. – В доме еще кто-то есть? – подозрительно спросила она. Сильвер бросил взгляд в сторону дивана. – Прислуги здесь нет, – сказал он более твердым голосом. – Я, как приехал сюда, готовлю и убираюсь сам. Но… но… – Что «но», собачий ты сын? – она яростно встряхнула его. – За диваном лежит Гарвингтон. – Гарвингтон? – Мисс Гриби в мгновение ока оказалась на месте и откинула скрывавшие тело коврики и подушки. – Ты его убил? – спросила она, делая глубокий вдох и глядя на бесчувственное тело. – Нет, только оглушил. Ударил его кочергой, потому что он хотел донести на меня. – Поделом ему. – Мисс Гриби погладила по голове своего сообщника, словно он был ребенком. – Ты смелее, чем я думала. Давай, поторопись! Когда Гарвингтон придет в себя, нас уже и след простыл. Значит, заявите на меня? И на него, да? – сказала она, глядя на Гарвингтона, а секретарь тем временем выскользнул из комнаты. – Вам это живо аукнется, милорд. Письмо-то кто подделал? Эй! – Она вскочила на ноги. – Что такое? Кто здесь? Вопрос был правомерный. В прихожей завязалась какая-то возня, раздались крики о помощи. Мисс Гриби распахнула дверь гостиной, и Сильвер, обнимая матушку Ракушку, упал к ее ногам. – Она вошла через дверь, которую вы не закрыли! – задыхаясь, прокричал Сильвер. – Держите ее, иначе мы пропали! Нам отсюда не выбраться. – Нет, не выйдет! – закричала растрепанная старуха и вытащила нож, чтобы умерить пыл мисс Гриби. – В табор вернулась Халдея, и от Кары я узнала, что она тебя сюда привела, моя госпожа-язычница. И я все передала золотому, он вот-вот будет здесь с местным полицейским. Тебе конец. – Еще нет. Мисс Гриби нырнула под занесенный нож и обхватила Джентиллу за талию. Еще секунда – и старуха отлетела к стене, задыхаясь, но продолжая осыпать проклятиями убийцу своего внука. – Я видела, как ты застрелила его, видела, как застрелила! – кричала матушка Ракушка, пытаясь подняться. – Сильвер, бегом к машине, она недалеко от табора, по тропинке, – задыхаясь, велела мисс Гриби. – Нельзя терять ни минуты. А что до этой старой дьяволицы… – Едва секретарь вылетел из дома, она схватила лампу и запустила ею прямо в Джентиллу Стэнли. Старуха закричала от боли и вскочила на ноги, превратившись в столб пламени. Мисс Гриби злобно рассмеялась и швырнула еще одну лампу за диван. – Ты бы меня тоже предал, Гарвингтон, так? – воскликнула она низким голосом. – Так получай, вот тебе. Она швыряла лампу за лампой, они разбивались и вспыхивали, пока не осталась только одна. Тогда мисс Гриби, удостоверившись, что вся комната охвачена пламенем, и услышав звуки торопливых шагов и отдаленных голосов, выбежала из хижины. В эту минуту послышался голос Гарвингтона, полный боли и ужаса, – придя в себя, он обнаружил, что окружен огнем. Кричала и матушка Ракушка, но не столько от боли, сколько от ярости, что мисс Гриби сбежала. – Ой! Ой! Она убегает, держи ее, лови! Ой… ой… ой! – и она осела на пол комнаты, превратившейся в пылающую печь. Стены хижины были глинобитными, перегородки и крыша – деревянными и крытыми соломой, так что вскоре вся хижина запылала ярким костром. Мисс Гриби выскочила за дверь и быстрым шагом пересекла поляну. Но около монолитов внезапно возник Ламберт, сопровождаемый полицейским, и перекрыл ей дорогу. С мрачной решимостью она подобрала юбки и по-кенгуриному прыгнула в подлесок под голыми деревьями. Пламя уже рвалось из-под соломенной крыши длинными алыми полосами и освещало призрачный лес жутким светом. – Стой! Стой! – закричал Ламберт, бросаясь женщине наперерез, а констебль рванулся следом. Мисс Гриби презрительно рассмеялась, не стала уворачиваться, а бросилась навстречу возникшей на ее пути паре. В один миг, ловко дернув плечами направо и налево, она сбила их с ног, застав врасплох, – и кинулась по тропинке к цыганскому табору. В конце тропинки ее ждало авто, и в ярком свете она различила темную фигуру Сильвера – тот скрючился, отчаянно пытаясь завести машину. Мисс Гриби помчалась во весь опор – как бы Сильвер не уехал без нее. Тут на поляну, завидев огонь, выбежали цыгане. При виде бежавшей что было сил мисс Гриби они догадались – тут что-то не так, и хотели было остановить ее. Но, нанося мощные удары туда и сюда, она все-таки пробилась сквозь толпу и добежала до конца тропинки. Автомобиль был прямо перед ней – оставалось лишь добраться до ближайшего порта и покинуть страну, пока не спохватилась полиция. Но звезды были против нее. Сильвер, запустив двигатель, уже вцепился в руль и, думая только о спасении своей жалкой жизни, привел машину в движение. Водитель из него был ниже среднего, и машина запетляла зигзагами по пологому склону, что спускался к главной дороге. Она начала набирать скорость, и мисс Гриби бросилась вдогонку, спасать свою жизнь и свободу, и наконец, задыхаясь, оказалась рядом. Цыгане с криками бежали следом. – Стой, мерзавец! – закричала мисс Гриби, впервые по-настоящему испугавшись, и попыталась ухватиться за авто и запрыгнуть на подножку. Но Сильвер только увеличил скорость. – Мне надо думать о себе, о себе! – пронзительно завопил он, обезумев от смертельного ужаса. – С дороги! С дороги! В панике он вывернул руль не в ту сторону, большая машина послушно вильнула, и в следующую секунду мисс Гриби оказалась под колесами. Она издала трагический вопль, но до нее ли было Сильверу? Потеряв от страха последние капли жалости, он переехал ее тело, а потом отчаянно понесся по склону – выбраться на большую дорогу. Мисс Гриби со сломанной спиной лежала на земле и, как в страшном сне, видела: ее машина с ревом мчится по шоссе, а за рулем мужчина, не способный с ней справиться. Несмотря на боль, на ее бледном лице появилась улыбка. – Коротышке конец, – пробормотала она. – Разобьется вдребезги. Ламберт! Ламберт! Мужчина, чье имя она выдохнула, подошел к ней и, затаив дыхание, опустился на колени рядом, приподнял ей голову. – Ты… ты… господи, бедняжка! – с трудом вымолвил он. – Мне конец, Ламберт, – прошептала она, задыхаясь от смертельной боли. – У меня сломана спина. Я согрешила ради тебя, но… меня уже не повесить. Помоги Гарвингтону, и Ракушке тоже, помоги им, помоги, – простонала она. – Где они? – Они… они… в хижине, – пробормотала она и откинулась назад, теряя сознание, но со зловещей ухмылкой на устах. Ламберт, выругавшись, вскочил на ноги и, оставив несчастную на попечение цыган, побежал назад к поляне. Хижина была объята языками пламени, стены трещали, и он с внезапным ужасом осознал: воды, чтобы потушить пожар, нет. Страшно подумать, старуха и Гарвингтон сейчас горят в этой печи! Надо попробовать спасти хотя бы одного из них! Ламберт открыл было дверь. Но жар огня заставил его отступить, а пламя, казалось, взревело, не желая приходить ему на помощь. Что ему оставалось? Он беспомощно стоял и смотрел на сполохи пламени; видимо, это был погребальный костер Гарвингтона. Тем временем в лесу собрались жители деревни, все вокруг огласилось тревожными и возбужденными криками. На фоне красноватого отблеска и зловещего света зимний пейзаж походил на гравюру. Рядом с собой Ламберт вдруг увидел Халдею. Схватив его за руку, она хрипло проговорила: – Маленький господин умер. Он съехал на машине с обрыва и разбился в лепешку. – Ох! А мисс Гриби? – Вот-вот отдаст богу душу. Ламберт сжал кулаки и простонал: – Гарвингтон и матушка Ракушка? – Умерли, оба, – сказала Халдея, с бессердечной улыбкой глядя на горящую хижину. – Оба умерли, лорд Гарвингтон. – Лорд Гарвингтон? – снова застонал Ламберт. Он совсем забыл, что теперь титул и все, что осталось от фамильных поместий, перешло к нему. – Авали! – воскликнула Халдея, с улыбкой хлопая в ладоши и многозначительно кивая в сторону хижины. – Вот и костер – отпраздновать удачу. Глава XXI Последний сюрприз Прошла неделя. Ламберт сидел в библиотеке поместья, вид у него был измученный и встревоженный. Подобный облик объяснялся не столько тяжелыми событиями, выпавшими на его долю, сколько страхом перед встречей с инспектором Дарби. Инспектор стоял рядом и готовился к серьезному разговору, листая бумаги, извлеченные из большой и туго набитой книжки для записей. Дарби выглядел довольным и важным – расследование недавней трагедии значительно укрепило его репутацию ретивого служаки. Все сложилось весьма удачно – мисс Гриби умерла, признавшись в преступлении, ее должным образом похоронили потрясенные родственники. Останки лорда Гарвингтона и матушки Ракушки, извлеченные из сгоревшей хижины, тоже предали земле с соблюдением религиозных церемоний, захоронили и изуродованное тело Сильвера, оплакивать которого было некому. Ужасную катастрофу, приведшую к гибели четырех человек, обсуждали в Соединенном Королевстве целую неделю. Ламберт боялся услышать отчет о признании мисс Гриби, с чем инспектор Дарби и пожаловал. Ламберт и сам пытался увидеться с ней в деревенской гостинице, куда ее доставили умирать, но она отказалась пустить его к своему смертному одру, и он не знал, что было у нее на душе в последние минуты. Судя по проявленной ею мстительности, Ламберт полагал: она рассказала Дарби всю жуткую историю от начала и до конца, и о поддельном письме, и об убийстве. Тайна убийства должна была стать явью, но молодой человек все-таки надеялся, что мисс Гриби не раскрыла роль Гарвингтона в позорном заговоре. При всей порочности поведения его кузена, Ламберт не хотел, чтобы его память была запятнана, а честь семьи пострадала, когда станет известно, что представлял собой этот толстяк на самом деле. Ламберт от всей души желал, чтобы совершенное Гарвингтоном зло было похоронено вместе с ним, а вся эта мерзкая история забыта. – Прежде всего, милорд, – неторопливо произнес Дарби, приведя бумаги в порядок, – позвольте поздравить вашу светлость с получением титула. До сих пор я был очень занят, и на это просто не нашлось времени. – Благодарю вас, господин инспектор, могу лишь сожалеть, что титул мне достался вследствие трагедии. – О да, милорд! Это делает вам честь, – сочувственно кивнул Дарби. – Вас, должно быть, отчасти утешит, если вы узнаете: ваш бедный кузен погиб, выполняя милосердную миссию, хотя, возможно, его действия и не укладывались в рамки закона. Ламберт уставился на него. – Не понимаю, о чем вы, – озадаченно заметил он: надо же, имя Гарвингтона кто-то связывает с благим делом. – Конечно, не понимаете, милорд. И чтобы внести ясность, мне лучше начать с признания мисс Гриби. Однако мне придется коснуться некоторых весьма интимных подробностей, – сказал инспектор довольно застенчиво. – Вы имеете в виду, что мисс Гриби была в меня влюблена. – Именно, милорд. Ее любовь к вам – если позволите затронуть столь интимную тему – и стала причиной катастрофы. – Что ж, пожалуйста, – молодому человеку стало легче: если Дарби собирается изложить дело под таким углом, правда о поддельном письме едва ли выплывет наружу. – Я вас внимательно слушаю. – Конечно, милорд. Мисс Гриби всегда хотела выйти замуж за вашу светлость, но знала, что вы любите свою жену, ныне леди Гарвингтон, в прошлом леди Агнес Пайн. Она считала, что вы с леди Агнес рано или поздно сбежите вместе. – У нее не было причин так думать, – сказал Ноэль, заливаясь краской. – Конечно нет, милорд. Простите меня еще раз, что я вынужден говорить о таких сугубо личных вещах. Но я вряд ли смогу объяснить вашей светлости, как умер покойный сэр Хьюберт Пайн, не будучи предельно откровенным. – Продолжайте, господин инспектор. – Ноэль откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди. – Будьте откровенны вплоть до бестактности, если понадобится. – Нет, нет, милорд, конечно нет, – возразил Дарби, слегка шокированный. – Постараюсь не выйти за рамки деликатности. Итак, милорд, мисс Гриби, полагая, что вы можете сбежать с тогдашней леди Агнес Пайн, решила поставить между вами еще больший барьер, нежели брак. – Что же это за барьер? – Ваша честь, милорд, ваши строгие представления о чести. Мисс Гриби решила: если она устранит сэра Хьюберта, а леди Агнес достанутся миллионы, вы не подвергнете ее риску лишиться этих денег ради вас. – Полагая так, мисс Гриби была права, господин инспектор, но откуда она могла знать, что леди Агнес потеряет деньги, выйдя за меня замуж? – Сэр Хьюберт сам сказал ей об этом, милорд, когда она встретила его в таборе Аббатского леса под именем Измаила Хирна. – Его подлинное имя. – Конечно, милорд, конечно. Сделав это открытие и зная, как сэр Хьюберт ревнует свою жену, – простите меня за этот факт, – мисс Гриби устроила ловушку и заманила его в поместье, чтобы его там застрелили. Ноэль заерзал, сейчас подлог Гарвингтона будет разоблачен. – Продолжайте, господин инспектор. – Мисс Гриби, – продолжал офицер, заглядывая в свои записи, – знала, что покойный Марк Сильвер, секретарь сэра Хьюберта, не очень расположен к своему работодателю, поскольку считал, что тот ему сильно недоплатил за его изобретения. Мисс Гриби продумала этот вопрос и убедила Сильвера подделать письмо, якобы написанное вам от имени леди Агнес, в котором речь шла о вашем предполагаемом побеге. – О-о, – Ламберт вздохнул с облегчением. – Значит, ловушку устроил Сильвер? – Да, милорд, и подстроил все очень умно, чтобы письмо попало в руки сэра Хьюберта. Этот несчастный подошел к синей двери в назначенный час, и тогда мисс Гриби, вылезшая из окна своей спальни и укрывшаяся в кустах, застрелила ничего не подозревающего сэра Хьюберта. Затем вернулась в свою комнату, ловко взобравшись по вьюнкам, – наверное, была отменной спортсменкой, милорд, – а потом смешалась с гостями. – Но зачем ей было заманивать сэра Хьюберта, чтобы его застрелить? – спросил Ноэль, изображая неведение. – Ведь ее могли обнаружить? – Милорд, в этом и есть главная тонкость замысла. Бедный лорд Гарвингтон пригрозил пристрелить любого грабителя, и это навело мисс Гриби на мысль. Она надеялась, что ваш покойный кузен застрелит сэра Хьюберта, приняв его за грабителя, а сама спряталась в кустах на случай, если сэра Хьюберта не убьют сразу. Его и не убили, мы знаем, что выстрел лорда Гарвингтона лишь ранил его в руку. Мисс Гриби пришлось стрелять самой, и она не промахнулась. – А как насчет бескорыстного визита моего покойного кузена к Сильверу? – О, милорд, это была ошибка. Его светлости сообщила о поддельном письме цыганка Халдея, она нашла письмо в палатке сэра Хьюберта, и ради блага вашей семьи лорд Гарвингтон пожелал вывезти Сильвера из страны. Было бы ужасно, как справедливо рассудил лорд, если бы имена его сестры и ваше стали трепать в связи с тайным побегом, хоть и выдуманным. Поэтому он приехал к Сильверу и стал уговаривать его покинуть страну, но тот, вместо благодарности, оглушил его светлость ударом кочерги, лежавшей тут же. – Откуда вы об этом узнали, господин инспектор? – Сильвер сам все рассказал мисс Гриби. Он пригрозил донести на нее, и, зная об этом, Халдея поехала в Лондон – предупредить мисс Гриби. – О-о, – пробормотал Ламберт, вспоминая слова Джентиллы Стэнли. – А она-то как обо всем узнала? – Она подслушала разговор между Сильвером и лордом Гарвингтоном в хижине. Ламберт снова испытал облегчение, видимо мисс Гриби не упомянула о его причастности к этому делу. – Об остальном, господин инспектор, я могу догадаться. Сильвер мог запросто отправить несчастную мисс Гриби на виселицу, та собиралась вывезти его из страны, а он взял и поджег хижину. – Хижину подожгла она, – быстро уточнил Дарби. – По случайности, как она мне сказала, опрокинув лампу. Разумеется, лорд Гарвингтон, будучи без сознания, сгорел заживо. Такая же участь постигла и Джентиллу Стэнли. – А как там оказалась она? – Видимо, в ночь убийства Джентилла последовала за Хирном – ее внуком, как я узнал от цыган, – в поместье и видела стрельбу. Но она ничего не сказала, ибо не была уверена, что ее показаний хватит для осуждения мисс Гриби. Но она следила за женщиной и пришла за ней в хижину, намереваясь донести на нее в полицию и предотвратить побег Сильвера, который, как она выяснила, тоже знал всю правду. Сильвер сбил пожилую женщину с ног и оглушил ее, и она тоже сгорела заживо. Потом он сел за руль и задавил мисс Гриби – не справился с управлением. – Думаете, он задавил ее намеренно? – Нет, – после паузы сказал Дарби, – я так не думаю. Мисс Гриби была богата, и, если бы они сбежали вместе, Сильвер смог бы вымогать у нее деньги. Умысла в этой смерти было не больше, чем в его собственной, когда он рухнул в меловой карьер у дороги. В обоих случаях он не справился с управлением машиной. Ламберт некоторое время молчал. – Это все? – спросил он, подняв голову. – Все, милорд, – ответил инспектор, собирая бумаги. – Может быть, в газетах появится что-то еще? – Нет, милорд. – Я заметил, – медленно произнес Ламберт, – что на дознании ни слова не было сказано о поддельном письме. Дарби кивнул. – Это было сделано по моей инициативе, милорд, ведь в поддельном письме не в лучшем свете упомянуты ваша светлость и нынешняя леди Гарвингтон. Думаю, вы заметили, было лишь сказано, что покойный сэр Хьюберт отправился в поместье на встречу со своим секретарем, а мисс Гриби, узнав о его приезде, застрелила его. Мотивом убийства был назван гнев на покойного сэра Хьюберта, якобы потерявшего крупную сумму денег, которую мисс Гриби доверила ему для биржевой игры. – Она действительно передала ему такие деньги, и они пропали? – Да, милорд. И в этом факте я увидел возможность скрыть истину. Обнародовать поддельное письмо – это не пошло бы на пользу никому и бросило бы тень как на мертвых, так и на живых. И все сказанное не содержит даже намека на ловушку, расставленную Сильвером. Теперь все участники этой истории мертвы и похоронены, о ней больше никто не услышит, и ваша светлость может спать спокойно. Молодой человек несколько минут ходил взад-вперед по комнате, инспектор уже собрался уходить. Ноэль был глубоко тронут участием этого человека – деликатность, проявленная инспектором ради сохранения репутации его самого и Агнес, пойдет им только на пользу и спасет от пересудов. Ему стало ясно: инспектору Дарби можно полностью доверять, и он решил выложить все как на духу. – Господин инспектор, – сказал Ноэль, подходя для рукопожатия, – вы поступили в высшей степени любезно и великодушно, и, чтобы выразить свою признательность за ваше поведение, я хочу рассказать вам всю правду об этом печальном происшествии. – Я знаю правду, – сказал Дарби, внимательно глядя на Ноэля. – Вы знаете не все, есть еще кое-что, затрагивающее честь моей семьи. Но поскольку эту честь вы спасли, скрыв некоторые доказательства, будет справедливо, если вы узнаете больше, чем знаете сейчас. – Я сохраню в тайне все, что вы мне скажете, милорд, – сказал Дарби, весьма довольный. – Все, что не выходит за рамки моих официальных обязанностей. – Конечно. Я также хочу, чтобы вы знали истинное положение дел, потому что возможны неприятности со стороны Халдеи. – Не думаю, милорд. Халдея вышла замуж за этого карлика. – За Кару, сербского цыгана? – Да. Он от нее натерпелся, но не сильно возражал – не имел над ней власти. Зато теперь, когда она его роми – так цыгане называют жену, – он заставит ее плясать под свою дудку. Вчера они уехали из Англии за границу – в Венгрию, если не ошибаюсь, милорд. Вряд ли скоро вернутся, Кара будет держать ее под надзором. Ламберт с облегчением вздохнул. – Я рад, – просто сказал он. – Оставайся она в Англии, я так и жил бы с чувством опасности. – Опасности? – с подозрением переспросил полицейский. Хозяин кивнул и предложил инспектору снова сесть. Затем, не теряя времени, рассказал всю правду о поддельном письме. Дарби с изумлением выслушал рассказ и печально покачал головой – оказывается, покойный лорд Гарвингтон был преступником! – Ну и ну! Ну и ну! – сказал инспектор, пристально глядя на Ноэля. – Родовитый дворянин, образованный человек – и чтобы такое! – Дворянин может быть не меньшим злодеем, чем бакалейщик, – решительно возразил Ламберт. – Почитайте социалистическую прессу: все зло человечества легко найти в кругу аристократов. Теперь вы знаете всю правду, господин инспектор, я доверил вам тайну, которая касается чести моей семьи. Вы, конечно, не злоупотребите моим доверием. Дарби встал и протянул руку. – Можете не сомневаться, милорд. Ваш рассказ останется между нами. Это дело закрыто, и больше вы о нем не услышите. – Я очень рад и благодарен, – сказал Ламберт, снова облегченно вздохнув, – и в знак признательности за услуги вышлю вам, Дарби, чек на значительную сумму. – О-о, милорд, я не могу его принять. Я всего лишь делал свою работу. – Нет, вы сделали гораздо больше, – сухо ответил новый лорд Гарвингтон. – Действуй вы исключительно исходя из собранных вами улик, и особенно с учетом признания этой несчастной женщины, вы могли бы сделать явным то, что я предпочел бы сохранить в тайне. Примите деньги от друга, Дарби, просто в знак уважения. – Благодарю вас, милорд, – прямо ответил инспектор. – Скажу честно, моя совесть и долг перед правительством позволят мне принять ваш дар, раз вы ставите вопрос таким образом. Я человек небогатый, и деньги будут кстати. Спасибо вам! После теплого рукопожатия инспектор ушел, а Ноэль безмолвно возблагодарил Бога за столь замечательный ход событий. Его изворотливый кузен отдал богу душу, и опасности запятнать честь семьи, ради которой он и Агнес стольким пожертвовали, больше нет. Жаль, что матушка Ракушка тоже отправилась к праотцам, ведь она была так добра к его жене и к нему самому. Зато Халдея покинула Англию под надзором Кары и отныне – ведь карлик крайне ревнив – беспокоить Ноэля не будет. Сильвер умер и предан земле, так что и с этой стороны возможные неприятности сведены к нулю. Наконец, бедная мисс Гриби, согрешившая из-за любви, тоже устранена с дороги, и причин беспокоиться на ее счет нет. Судьба, подумал Ламберт, расправилась со всеми участниками трагедии; наверное, можно опускать занавес. После ухода инспектора лорд Гарвингтон разыскал свою жену и вдову покойного кузена. Он сообщил им все новости и радостно заверил: о недавних трагических событиях они больше ничего не услышат. Обе дамы пришли в восторг. – Бедный Фредди, – вздохнула Агнес, полностью простившая брата, коль скоро он заплатил за свои грехи, – он вел себя очень плохо, но все же было в нем и хорошее, Ноэль. – Было, конечно было, – подтвердила вдовая леди Гарвингтон, качая растрепанной головой. – Да, он был эгоист и скряга, возможно, мог быть внимательнее к людям, но все же встречаются экземпляры похуже нашего бедного Фредди. Ноэль не смог сдержать улыбки, услышав этот несколько сдержанный панегирик покойному, но развивать эту тему не стал. – Ну, Джейн, не убивайся так. – Не буду, – прямо призналась она. – Несколько месяцев посижу тихо, а потом могу снова выйти замуж. Найду человека, который питается орехами и кореньями, мой дорогой Ноэль. Никогда больше, – она вздрогнула, – не буду хлопотать на кухне. Все рецепты и кулинарные книги Фредди сожгу. Видимо, леди Гарвингтон и правда полегчало после смерти жадного муженька, хотя она изо всех сил старалась выглядеть огорченной. Но в глазах, выдавая ее, мелькал огонек облегчения, и Ноэль с Агнес не могли ее за это винить. На жизнь ей вполне хватало – новый лорд проявил щедрость, – и она была свободна от забот по кухне. – Через несколько дней поеду в Лондон, как только соберу вещи, – сказала вдова, кивая. – А вы, пара голубков, можете остаться здесь на второй медовый месяц. – Тогда придется думать о фунтах, шиллингах и пенсах, – с улыбкой сказала Агнес. – Ведь Ноэлю надо разобраться со владениями. Насколько я знаю, положение тяжелое. Но надо спасти поместье, хотелось бы, чтобы оно осталось в семье. Так они втроем размышляли, как улучшить финансовое положение Ламбертов, и тут им доложили: к лорду и леди Гарвингтон прибыл мистер Джарвин и ждет их в библиотеке. Недоумевая, с чем приехал адвокат, – неужели снова плохие вести? – молодая пара спустилась вниз, а вдова осталась собирать вещи. Но, как выяснилось, сухонький адвокат ждал их с улыбкой на лице. – О-о! – воскликнула Агнес, здороваясь с ним. – Значит, вы не с дурными вестями? – Напротив. – Джарвин кашлянул. – Самые что ни на есть хорошие. Ноэль пристально посмотрел на него. – Лучшие вести для меня сейчас связаны с деньгами, – медленно произнес он. – Да, теперь у меня есть титул, но имение погрязло в долгах. – Можете об этом не тревожиться, лорд Гарвингтон, миссис Стэнли эти вопросы уладила. – Что? – спросила Агнес в сильном волнении. – Она передала Ноэлю закладные? Неужели? – Мало того, – заметил Джарвин и достал небольшой лист бумаги, – вот ее завещание. Она хотела оформить дарственную и, вероятно, так бы и поступила, будь жива. Но, к счастью, она написала завещание, абсолютно внятное, потому что его для нее составил я, – с довольством заметил Джарвин. – Какое отношение это завещание имеет к нам? – спросила Агнес не без дрожи в голосе и взяла Ноэля за руку, с трудом понимая намеки адвоката. – Миссис Стэнли, моя дорогая леди, прониклась к вам большим уважением, ведь вы ухаживали за ней во время опасной болезни. Кроме того, по ее словам, вы были хорошей и преданной женой ее внука. Она одобряла вас и ваш второй брак, поэтому завещала все состояние вашего покойного мужа вам и новому лорду Гарвингтону. – Не может быть! – воскликнул Ламберт, побледнев, а его жена ахнула от изумления. – Это правда, и вот доказательство, – Джарвин потряс листом пергаментной бумаги. – Один миллион вам, лорд Гарвингтон, и один миллион вашей жене. Послушайте, пожалуйста, – и адвокат официально зачитал документ, не оставлявший сомнений в истинности этого восхитительного известия. Когда он закончил, счастливая пара посмотрела друг на друга, не в силах вымолвить хоть слово. Первой обрела дар речи Агнес. – Неужели это возможно, неужели такое возможно? – воскликнула она. – Ноэль, ущипни меня! Может быть, я сплю? – Это возможно, как явствует из завещания, – сказал адвокат, и на его губах мелькнула свойственная ему едва заметная улыбка. – Если позволите высказать свое мнение, леди Гарвингтон, лучшей передачи денег по наследству я не припомню. Вы пожертвовали всем ради истинной любви, и ваше вознаграждение абсолютно справедливо. Будь миссис Стэнли жива, она намеревалась оставить себе пять или шесть тысяч – перевезти цыган в Америку, – но на остальное имущество наверняка составила бы дарственную. Какое счастье, что есть это завещание! – воскликнул Джарвин, искренне обеспокоенный мыслью о возможной потере миллионов. – Ведь ее непредвиденная смерть могла все испортить, не предложи я ей его написать. – Значит, нашей удачей мы обязаны вам. – Все-таки миссис Джентилле Стэнли – и отчасти мне. В качестве награды прошу об одном: позвольте мне и впредь вести ваши имущественные дела. Гонорары, – добавил Джарвин, сухо кашлянув, – будут солидными. – Можете нас даже ограбить, – сказал Ноэль, хлопая его по спине. – Сказать, что я рад, – значит не сказать ничего. Я на седьмом небе от счастья. С этими деньгами мы восстановим благосостояние семьи. – Оно будет куда выше прежнего, – воскликнула Агнес, сияя. – Два миллиона. Сколько хорошего мы можем сделать! – Для вас самих? – сухо осведомился Джарвин. – Для других тоже, – серьезно сказал Ламберт. – Бог к нам так добр, значит, и мы должны быть добры к другим. – Тогда будьте добры и ко мне, лорд Гарвингтон, – сказал поверенный, убирая завещание в сумку, – потому что я умираю с голоду. Немного перекусить… – Очень плотно. – Я не большой любитель трапезничать, – сказал Джарвин и направился к двери. – Умыться, привести себя в порядок и съесть тарелку супа – это меня вполне устроит. Повторю свои слова еще раз: эти деньги вы заслужили. Лорд Гарвингтон, из вас двоих вы счастливее, потому что у вас есть жена, которая дороже всяких драгоценностей, и… и… господи, что это я впал в романтическое настроение? Глупо в моем возрасте. Надо же… Короче, я ужасно голоден, так что пусть трапеза не заставит себя ждать, – и, хрипло рассмеявшись собственной шутке, адвокат исчез. Оставшись наедине, счастливая пара бросилась в объятия друг друга. Казалось невероятным, что после столь бурного шторма воцарилось такое чудесное затишье. Они прошли испытание невзгодами и доказали, что сделаны из металла высшей пробы. Будущее расстилалось перед ними длинной гладкой дорогой под солнечным голубым небом, а оставшиеся позади черные тучи рассеивались в воздухе. Зло проходит, добро остается. – Два миллиона! – радостно вздохнула Агнес. – Кровавых денег, – заметил ее муж. – Почему ты так это называешь? – Так говорила матушка Ракушка – благослови ее Господь! – потому что на этих деньгах кровь. Но мы должны очистить их, Агнес, и для этого будем помогать всем, кто попал в беду. Бог проявил доброту, устроив наши дела таким образом, но он послал мне подарок, который дороже любых денег. – Что это за подарок? – тихо спросила леди Гарвингтон. – Любовь моей дорогой жены, – сказал счастливейший из мужчин счастливейшей из женщин.