Читаем Кровь Олимпа онлайн бесплатно

Кейт Ашер

Кровь Олимпа

Испытания Аида — 2

Друзья, важная информация!

Этот перевод создан с любовью к книге исключительно для ознакомления и обсуждения в кругу совершеннолетних читателей (18+).

Все права на оригинальное произведение принадлежат его законному владельцу.

Мои скромные просьбы:

Пожалуйста, не копируйте руссифицированные обложки в социальные сети (TikTok, Pinterest, Facebook, Instagram и др.).

Делитесь файлом с друзьями, выставляйте в свои группы, но оставляйте ссылку на наш канал.

Мне важно ваше мнение!

Буду рада почитать ваши мысли о книге в обсуждениях. А лучшей благодарностью автору произведения будет ваш честный отзыв на сайтах вроде Goodreads (только, пожалуйста, без упоминания того, что это был любительский перевод).

Перевод выполнен телеграм-каналом:

Даш, за книгу дашь?

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ШЕПОТ И ПРЕДОСТЕРЕЖЕНИЯ

«Я должен нести предначертанный мне рок так легко, как только смогу».

ГЛАВА 1

Нисса

«Даже боги ломаются», — шептали они.

Жуткий, тройной голос сестер преследовал меня повсюду. Он не давал покоя ни во сне, ни наяву. Даже теперь, спустя месяцы после того, как их суд завершился. Даже мои сны не были защищены от их вмешательства, а это, несомненно, был сон.

Я не помнила, чтобы призывала их. Не помнила и того, как совершила теневой переход, как вошла в пустоту между мирами — в изнанку реальности.

Нигде.

И повсюду.

Прошла всего неделя с тех пор, как я в последний раз слышала одно из их невыносимо загадочных предостережений. Неделя с Церемонии Отбора и всего, что за ней последовало.

— Связуй, скрывай, сшивай, — прошептала я, вспоминая, и смотрела, как прядь моих темных волос проплывает мимо лица, подхваченная невидимым течением. — Заставь время кровоточить.

— О, и ты сделала это, dio hēmisysa¹, — провозгласила Атропос. — Твой клинок рассек время так же легко и инстинктивно, как мои ножницы перерезают жизни. — Она зависла передо мной, и угол её восковых губ взлетел в усмешке. — Один, два. Твое, мое, — запела она. — Кронос, Харон…

— Замолчи! — закричала я в бесконечную пустоту. Мой голос, полный ярости и паники, эхом разлетался в небытии, пока не затих. — Не произноси его имени.

Мойры обменялись понимающими взглядами.

— Его нить всегда была такой яркой, — пробормотала Атропос.

— И короткой, — вставила Лахесис.

— Ей было суждено оборваться на самом пике, — закончила Атропос.

— Хватит, — взмолилась я. Колени подкашивались под тяжестью отчаяния.

— А знала ли ты, — начала Клото более мягким и теплым тоном, чем у сестер. Она заговорщицки наклонилась ко мне, будто собиралась доверить великую тайну. — Что когда ваши души прошептали мне из-за пределов бесконечной пустоты… когда я впервые сплела их: его первой, твою позже… твоя нить так плотно обвилась вокруг его нити, что я едва смогла их разделить?

Рыдание подступило к горлу, распирая его. Казалось, даже эмоции оказались в ловушке этого кошмара. В углах глаз защипало от слез.

Я была бессильна сбежать из этого сна, от их слов. Мне приходилось слушать их, терпеть и снова проживать боль потери из-за их ужасающей, честной жестокости.

— Даже боги ломаются, — повторили они в унисон, медленно отдаляясь. Но, прежде чем исчезнуть, они завели еще одну туманную песнь, которую мне, в пелене свежего горя, было трудно запомнить:

«Один исчез, один привязан, один замучен.

Двое разорваны, вновь связаны, укреплены.

Пятеро сдались,

Четверо неизменны,

Троих сберегли,

Двоих защитили,

Одного ведут на убой».

— Что это значит? — закричала я. — Пожалуйста! Скажите, что это значит!

Атропос уставилась на меня своими пустыми черными глазницами.

— Это значит, dio hēmisysa, что Судьба пробуждается.

— Идет собирать дань, — добавила Лахесис. Ее острый взгляд каким-то образом казался менее пронзительным, чем пустой взор безглазой сестры.

— И даже боги ломаются, — прошептала Клото, растворяясь во тьме.

Я почувствовала мягкую, пушистую влагу на лице еще до того, как открыла опухшие от слез глаза. Подушка, промокшая от осязаемого проявления моего горя, липла к щеке, словно само воспоминание о человеке, по которому я тосковала. Я резко села, но гравитация предсказуемо взяла верх.

Те же четыре слова слетали с моих губ одно за другим. С каждым повторением темп нарастал, а голос становился выше.

— Даже боги ломаются, — рыдала я. — Даже боги ломаются.

— Тш-ш, все хорошо, — прошептал в темноте успокаивающий голос с нотками карамели. Голос, который я узнала бы где угодно, даже в этой бездонной, удушающей скорби.

Две сильные, теплые руки обвили мое озябшее тело, притянули ближе, и моя голова оказалась под колючим, покрытым щетиной подбородком.

Келис.

— Что они имели в виду? — Соленые слезы прокладывали дорожки по моим щекам, пока я прижималась к нему.

— Кто именно? — тихо спросил он.

В груди, точно чернила в воде, закружилось замешательство, но оно было приглушенным. Чужим. Его.

Тишина растянулась. Я сшивала мысли воедино, сплетая их в полотно, которое смогла бы озвучить, пока его терпение давало мне на это право. Я позволила ровному ритму его сердца успокоить меня, пока мой собственный пульс не замедлился в такт. Я доверилась чувству безопасности и уверенности, которое дарили его руки. Чувству столь же чужеродному, как и его эмоции, теплившиеся под моей грудиной. Почти всю жизнь оно ускользало от меня.

Он глубоко выдохнул, нарушая тишину, его дыхание коснулось края моего уха. Я шмыгнула носом. Оцепенение отчаяния отступило, уступив место, к несчастью, колючему раздражению.

Так, слезы, пошли бы вы на хрен.

— Мне приснился кошмар, — наконец выдавила я, отстраняясь ровно настолько, чтобы заглянуть в его серебристые глаза, теперь окаймленные чернотой.

— Я в курсе, — пробормотал он, хмурясь. Кожа между бровями собралась в складку, когда он на мгновение отвел взгляд, вспоминая последние несколько минут. — Ты металась во сне, плакала и пела какую-то жуткую песню. — Его зубы сверкнули в гримасе, освещенные догорающим очагом.

Я дернулась, чуть не свалившись с его колен на пол.

— Ты слышал слова? Точные слова?

Он нахмурился еще сильнее.

— Я забуду их нескоро, Белладонна.

— Запиши их! Быстрее! Это важно!

Келис вскочил с кровати, его охватила та же тревога, что и меня. Он дико огляделся по сторонам, пока взгляд не остановился на столе в углу. На том самом столе, который, как я только что вспомнила, был совершенно пуст.

— Женщина, где ты держишь принадлежности для письма? — прорычал он, лицо его исказилось от напряжения.

Я пожала плечами.

— Они мне ни к чему.

Это его остановило.

— В смысле ни к чему?

— Я пишу тенями, — я снова пожала плечами, и слабая ухмылка тронула мои губы.

— Ты пишешь… неважно, насколько это невероятно. Ты хоть представляешь, как мне записать эту жуткую песню? Без пера? Без чернил? — Одна его белокурая бровь взлетела вверх, а вместе с ней и его дерзость. Моя ухмылка превратилась в насмешливо-недовольную мину.

Наши взгляды столкнулись в безмолвном вызове на целую вечность. Воздух медленно наполнялся ароматами малины, ванили и карамели, совершенно дурманящими в своей густоте.

— Забудь про чернила, — фыркнул он, когда мое предвкушение возросло… но лишь для того, чтобы увидеть, как он шагает к открытому балкону. В последний момент он свернул и встал перед пустой обсидиановой стеной, одетый лишь в облегающее черное белье.

Я прикусила губу, не в силах сдержаться, вид был впечатляющий.

— Нисса! — Келис щелкнул пальцами, смеясь над тем, как я глуповато захлопала ресницами. — Так пойдет?

Я нахмурилась.

— Что именно пойдет?

Без слов он указал на стену, прежде пустую, теперь же покрытую шипящими каракулями. Свежие строки тлели, пока я подходила ближе, воздух наполнился едким запахом гари.

Келис выжег жуткую песнь Мойр прямо на черном камне. При виде этих слов предчувствие беды впилось когтями в мою кожу. Холод разливался по венам с каждой буквой, превращая тело в лед.

— Вот это слово должно быть «защитили», — прошептала я, коснувшись последней строки.

— Точно. Так логичнее. — Он перечеркнул надпись кончиком пальца, с которого сорвалась искра, и выжег правильное слово рядом. — А я-то гадал, с чего бы это кого-то решили «застирать».

Его недоумение было очаровательным: сморщенный нос, поджатые губы, сдвинутые брови. Это было так трогательно, что мне захотелось, чтобы воспоминание об этом выражении лица запечатлелось в моей памяти так же прочно, как эти строки теперь вырезаны на моей стене.

Я не смогла сдержать смешок, а следом и стон, когда Келис потянулся к моему лицу, вовлекая меня в самый нежный поцелуй.

— Прости, — выдохнул он мне в губы. — Мне нужно было проверить, такой же ли на вкус твой смех, каким кажется на слух.

Крошечный пузырек смеха снова вырвался из меня и снова его губы накрыли мои, поглощая этот звук.

— Такой же. — На его лице заиграла нежная, но жадная усмешка.

Связь между нами натянулась и окрепла. Его радость пульсировала у меня в груди, согревая: золотистая и легкая, как теплый летний день. Я почти забыла, каково это: радость… и наслаждение.

Похоже, не я одна, потому что Келис заговорил снова:

— Белладонна, — прорычал он прозвище сквозь стиснутые зубы. — Ты не представляешь, как мне не хватало этого звука. Как мне не хватало твоего счастья. Легкого, как пузырек в груди. — Он запечатлел легкий поцелуй на моем лбу. — И твоего поцелуя. — Его губы коснулись моего носа. — И того, как поет наша связь, когда мы прикасаемся друг к другу.

Я вздохнула, прижимаясь к нему. Но пузырьки имеют свойство лопаться. Улыбка исчезла с моего лица, медленно, а затем окончательно, когда я вспомнила, почему мы не целовались, не танцевали и не находили ни капли радости всю последнюю неделю.

Почувствовав перемену, Келис замер. Не говоря ни слова, он крепче обнял меня, даря утешение, которого я не знала. Утешение, которого, как я знала, я не заслуживала.

Не знаю, сколько мы так простояли, окутанные общим горем, но времени хватило, чтобы Велира, мой верный дракон, вернулась с охоты. Времени хватило, чтобы она просунула свою змеиную голову в комнату и вновь разожгла очаг одним лишь мягким выдохом. Времени хватило, чтобы разум начал играть со мной в жестокие, злые игры, отзываясь шепотом того, по кому я скорбела больше всего:

«Твоя душа не место для мертвых».

ГЛАВА 2

Нисса

Даже боги ломаются. И вот как это происходит.

По крайней мере, именно так я объясняла себе смысл пророчества Мойр, когда в третий раз за неделю, прошедшую с его гибели, вызвала в памяти певучий шепот Харона.

Я окончательно ломаюсь. Схожу с ума.

Иначе с чего бы этим знакомым интонациям мучить меня? Зачем моему расколотому разуму воскрешать эти ворчливые нашептывания во время самого унылого совета в истории царства? Харон определенно сказал бы нечто подобное, будь он всё еще способен говорить.

Но Харон больше не мог шептать.

Он не мог ни говорить, ни жаловаться, ни подбрасывать в воздух шутки: просто чтобы посмотреть, как они приземлятся. Не мог играть в карты, превращать кухню в месиво из блинного теста или кружить меня по коридорам, прогоняя танцем меланхолию.

Потому что эта меланхолия была на его совести.

Ему обязательно нужно было пожертвовать собой ради меня.

Он погиб. Харон был мертв. Убит титаном времени, Кроносом.

У меня не было роскоши развалиться на куски. Я не могла позволить себе разбиться вдребезги. Царствам требовался сильный и цельный правитель. Сейчас больше, чем когда-либо. Если я не возьму себя в руки немедленно, это лишь вопрос времени, когда кто-то другой займет место, которое я невольно оставляла пустым. Харон бы этого не допустил.

Но прежде именно он всегда собирал меня по частям. Я даже не знала, способна ли справиться с этим в одиночку. И потому была вынуждена терпеть. Терпеть эту мучительную утрату и пронзительные взгляды Совета, который я созвала впервые с тех пор, как короновалась королевой Олимпа.

Восседая на троне, целиком сотворенном из теней — намеренное напоминание о том дне, когда я впервые вошла в этот зал как зрелое, полное мощи божество, я откашлялась. Все божественные очи в комнате устремились на меня, впиваясь в мою застывшую фигуру. Разговоры мгновенно стихли. Предвкушение окутало зал тишиной. Напряжение росло, балансируя на острие ножа.

— Благодарю за то, что явились по первому зову, — произнесла я, выговаривая слова словно по сценарию: плоско, монотонно, безвкусно. Мое лицо превратилось в пустой фасад, скрытый за ледяной маской, которую я слишком привыкла носить.

Ее возвращение беспокоило Келиса. Стоило мне ощутить его бездонную, гложущую кости тревогу, как моему бедному, связанному душой повелителю бурь пришлось почувствовать каждую крупицу моей апатии.

Я оступилась, я это знала. В какой-то момент за последний год я привыкла чувствовать и совершенно не извиняться за это. А теперь? Теперь осталось лишь холодное, изолирующее безразличие. Ни капли боли, горя или гнева не задержалось внутри. Ничего существенного. По крайней мере, ничего такого, что я могла бы вынести.

— Олимп отчаянно нуждается в переменах, — объявила я тоном, не терпящим возражений. — И где начать их, как не в правящем совете?

При этих словах четверо сияющих олимпийцев вскочили со своих тронов; на их лицах, точно яркие вспышки, читались шок и возмущение, выдавая глубину их чувств. Остальные не шелохнулись. Они были готовы к этому заявлению и даже поощряли его.

Согласны боги с этим или нет, теперь мою голову венчали две короны. И мое слово стало законом. Пусть даже эти венцы слегка пострадали после того, как я швырнула их в разлом, возникший между мирами. В тот самый разлом, что позволил злу вырваться из ледяного плена и творить немыслимые зверства.

Разлом, возникший по моей вине и последствия его открытия теперь тоже лежали на мне.