Читаем Критика тоталитарного опыта онлайн бесплатно

Второй по алфавиту имён и академической иерархии из основных авторов этой книжки «предисловствует» потому, что он-то и затеял дискуссию. Борис Васильевич Марков и не подозревал о том, что один из его провинциальных коллег, бывший ученик по философскому факультету Санкт-Петербургского университета, Сергей Щавелёв возьмёт, да и пошлёт на одну из очередных конференций тезисы, где в качестве ответчика за попытки реанимации тоталитарного прошлого будет выдвинут почему-то именно он, профессор Марков. Зато Борис Васильевич тут же согласился продолжить дискуссию и привлечь к ней нескольких молодых коллег. Все мотивы этого нашего, как сейчас говорят, проекта, изложены в открывающих эту публикацию текстах.

Остаётся представить их авторов.

Борис Васильевич Марков – выпускник философского факультета Ленинградского государственного университета (1971) и его же аспирантуры (1974); доктор философских наук, профессор, организатор (1993) кафедры философской антропологии (и её заведующий поныне) философского факультета Санкт-Петербургского государственного университета; автор множества статей и книг по теории и методологии науки; культурологии и истории западной философии; теоретической антропологии.

Сергей Павлович Щавелёв – закончил аспирантуру философского факультета Ленинградского государственного университета (1979); доктор философских наук, доктор исторических наук, профессор, заведующий кафедрой философии Курского государственного медицинского университета (с 1992 г.).

Дмитрий Петрович Кузнецов – выпускник исторического факультета Курского государственного университета (1993) и аспирантуры его кафедры философии (1998); кандидат философских наук, доцент кафедры философии Курского государственного медицинского университета.

Александр Юрьевич Бубнов – выпускник исторического факультета Курского государственного университета (1999) и аспирантуры кафедры философии Курского государственного медицинского университета (2003); кандидат философских наук, доцент кафедры философии Курского государственного медицинского университета.

Алексей Сергеевич Щавелёв – выпускник исторического факультета Московского государственного университета (2001); аспирантуры Института всеобщей истории РАН (2004); кандидат исторических наук, старший научный сотрудник Института всеобщей истории РАН.

В комментариях и собственных рассуждениях наших младших коллег много важных мыслей, с частью которых я готов согласиться, другую их часть должен обдумывать, а третья вызывает у меня решительное несогласие, как и многие утверждения моего основного оппонента. Но от дальнейших комментариев в тексте я воздерживаюсь, чтобы не превращать книгу в подобие «живого журнала». Пусть над нашим спором подумают читатели, особенно молодые. Им-то будет интересно и полезно, в этом я не сомневаюсь, оглянуться на прошлое своей страны и своего народа.

Как и мой незабвенный учитель Александр Александрович Формозов (1928–2009)[1], написавший книгу «Русские археологи в период тоталитаризма»[2], и другие авторитетные историки русской науки[3], я считаю этот последний термин очень точным и незаменимым для характеристики того, что случилось с Россией и остальной Европой во второй четверти XX века.

25 января 2011 г.

Курск.

Я не люблю слово «тотаталитаризм», потому что раньше оно было введено в оборот Х. Арендт [4] для отождествления фашизма и коммунизма, а сегодня вообще стало журналистским ругательством и окончательно утратило верифицируемое значение. Собственно, как магия слова, так и попытка её нейтрализовать, и заставили меня втянуться в дискуссию. Другая причина в том, что я не мог не ответить Сергею Павловичу Щавелёву, к которому я всегда относился с большим уважением. И уж если он осудил мои последние высказывания, то как же их воспринимают другие? В общем, приходится отвечать…

10 мая 2010 г.

Санкт – Петербург.

Эпиграф неточен только формально. Фактически я родился всего за какой-нибудь месяц до кончины Иосифа Виссарионовича. Но в условиях сталинизма, тех или иных его проявлений, осуждён прожить весь свой век.

Я родился и окончил среднюю школу в городе Магадане. Застал последние годы Дальстроя [5] – крупнейшего филиала Гулага. Юношеская мечта – написать историю террора. Прочитав Роберта Конквеста и Ханну Арендт, я ограничился курсовой работой на историческом факультете – о российских откликах на якобинскую диктатуру. Но интерес к теме сохранился. Давно то и дело привлекают внимание настойчивые попытки переоценить, оправдать наш и чужеземный тоталитарный опыт. Сначала их предпринимали наши национал-патриоты, «русские» националисты. Этот – вульгарный вариант постсталинизма общественного внимания не заслуживает, как и вся прочая социальная психиатрия. Когда-то, годах в 1970-х, была мода вешать на лобовые стёкла автомобилей портрет генералиссимуса. «Я прыгнул в грузовик, идущий к побережию / Шофёр ещё пацан, совсем ещё дитя / На лобовом стекле – изображенье цезаря / И я, садясь, сказал: «Приветствую тебя!» / Что знаешь ты, пацан, о Сталине по сути?..» (А.А. Вознесенский). Плебейский вариант протеста против настоящих, либо мнимых прегрешений некоего авторитаризма [6], потом либерализма[7]. Как любой новоявленный мифологический фантом, и этот исчез сам собой. Хотя и не совсем. Мода на Сталина сохраняется среди остатков ветеранских поколений. Есть опасность, что этот духовный вирус заразит кого-то из молодежи.

Действительно, потом за дело оправдания тоталитаризма взялись юные политологи постперестроечной генерации. Дескать, это понятие придумано на Западе ради очернения России, принижения её достижений и побед. Понятное дело: новым поколениям желательно наследовать славное, а не подлое прошлое. Апофеозом этой идеологической волны стало недавнее учреждение некоего общественного совета при президенте нашего государства по истории его же, с основной целью борьбы против её же фальсификаций. Одним из заявлений этого органа прозвучала та же самая мысль: «Не смейте уравнивать сталинизм с фашизмом»!.. Это непатриотично. Дескать, наш сталинизм – вовсе не чета фашизму, а такая вот особая государственность, вынужденная историческими условиями своего существования. Правда, впоследствии сам президент России А.Д. Медведев осудил сталинизм в специальном обращении ко Дню памяти о жертвах политических репрессий 2009 года. Власти кивают, что называется, и нашим, и вашим.

Наконец, о некоем «праве на репрессии» заявили некоторые уважаемые мной мыслители нашего времени. Вот тут уже не отмолчаться. Под идейный реванш тоталитаризма теперь пытаются подвести не эмоциональную и не публицистическую, а концептуальную основу.

Когда-то, в позапрошлом веке Фридрих Энгельс, критикуя Евгения Дюринга, съязвил: дескать, приват-доцентов философии у нас в Германии пруд пруди, а вот философов раз, два и обчёлся. Так же, похоже, везде и всегда. Среди множества современных российских преподавателей философии и «научных» сотрудников Института философии РАН найдёте не так уж много оригинальных мыслителей. Среди таковых я бы выделил Бориса Васильевича Маркова, профессора философского факультета Санкт-Петербургского университета, заведующего там кафедрой теоретической антропологии (им же впервые в стране основанной). Каждая его новая книга – событие для российских интеллектуалов. Его работы раскупаются, читаются, цитируются. Они выделяются даже на огромном фоне переизданий всего и вся из философской классики и новистики.

В очередном марковском томе, посвящённом Ницше, меня озадачило следующее рассуждение: «Сегодня в погоне за мелочами нередко забывают принципиальные вещи, отсюда и проистекает отождествление фашизма и коммунизма. Между тем сходство некоторых их «принципов и технологий» может быть обусловлено не идейным сходством, а просто общностью эпохи. Резня армян, ГУЛАГ и Освенцим – это не продукты идеологии, а выражение некоего «здравого смысла» эпохи, согласно которому даже самые жестокие меры были совершенно естественными и необходимыми… Нельзя смотреть на историю исключительно сквозь розовые очки и очищать её, подобно школьным учителям, от всего кажущегося жестоким и неприличным» [8].

Тот же автор на вопрос интервьюера: «Сейчас, по прошествии стольких лет, от какого наследства стоило отказаться, а чем стоило дорожить?», – ответствовал: «Нельзя смотреть на свою страну глазами Запада. Это для немцев уравнение фашизма и сталинизма допустимо и даже благотворно (именно в этом состояла миссия Ханны Арендт, она своими работами снимала комплекс вины у немцев), а у нас должна быть своя точка зрения на нашу историю… Философы должны формулировать новое позитивное видение общества и государства. В юности я разделял диссидентские настроения, к счастью мои учителя приучили меня к осторожности. Но теперь, после того как мы потеряли свою страну, я лучше понимаю и тех, кого считают консерваторами»[9].

Какую же родину предлагает несмотря ни на что восхвалять авторитетный философ? Давно ведь известно из работ историков и публицистов, сколько наших сограждан оказалось убито безо всякой вины в ходе и после революции 1917 г. путём политических репрессий – этой перманентной гражданской войны.

Ещё мальчишками, наблюдая бесконечную выгрузку массы подневольных пассажиров из трюмов «Джурмы» или «Комсомольца», мы с одноклассниками подсчитали примерную цифру репрессированных по Колыме: сколько могли перевезти за навигацию эти пароходы из порта Ванина в Магадан за 1930-е – начало 1950-х гг. Получилось у нас около 2 миллионов. А кроме Колымы, были ещё Соловки, Воркута, Казахстан, прочие провинции Гулага.

После падения советской власти и рассекречивания некоторых архивов историки уточнили настоящие масштабы «большого террора» в нашей стране. Сошлюсь на статью, где обобщаются данные по демографии России первой половины XX века. На пике репрессий, в 1937–1938 гг. в СССР подверглись аресту 3 141 444 человека, из которых 1 575 259 – по обвинению в политических преступлениях, а 1 566 185 – в уголовных. Осуждены были по политическим мотивам 1 344 923 человека, из них 681 692, т. е. 50,7 % приговорено к расстрелу. Кроме того, в исправительно-трудовых лагерях и тюрьмах за эти же годы по разным причинам умерло 160 084 заключенных, часть из которых – тоже «политические». Ещё какое-то количество репрессированных сограждан ушло из жизни в других отсеках ГУЛАГа. Суммировав скрупулёзно вычитанные по документам цифры, историки сделали вывод: в 1937–1938 гг. в результате карательной политики государства страна потеряла около 1 миллиона погибших сограждан [10].

Живые при этом завидовали мёртвым – потому что мёртвого уже невозможно посадить в промёрзшую камеру Лефортова или Бутырок на многомесячное следствие; заключить в концлагерь на много (от 3 до 25) лет; выслать в Северный край на долголетнее поселение в глуши; исключить из профсоюза и лишить хлебных карточек; выгнать с любимой работы; не допустить в высшую школу; не разрешить проживание в том или ином месте. Таковы были некоторые видовые отличия общего понятия «репрессии». Не говоря уже о гнетущем ожидании той или другой карательной меры против тебя лично у множества соотечественников.

Например, мне довелось полностью издать один из томов следственного «Дела краеведов ЦЧО» НКВД за 1930 г. По этому продолжению более известного Академического дела было арестовано 92 человека, занимавшихся историей и природой своего Центрально-Черноземного края. Их обвинили в антисоветском заговоре и подготовке интервенции в СССР. Нескольких расстреляли тут же, остальных приговорили к высылке в Северный край или заключению в концлагерь от нескольких до многих лет [11]. Отсылаю читателей ко второму приложению к настоящему изданию – я там публикую образчики писем оттуда, из той эпохи, от тех наших соотечественников (скопированные мной в Отделе рукописей Российской Национальной библиотеки в Петербурге). Они говорят сами за себя. Как сказано в нашем Писании, имеющий уши да слышит.

Ну и какая же «логика эпохи» вызывала эти жертвы? Разве жалко расстаться с тем периодом нашей истории, когда убивали направо и налево без вины виноватых сограждан? Как эти убийства помогли развитию страны?

Возьмём более известную конкретизацию советского тоталитаризма – его антицерковную направленность. За 1920-е – 1930-е гг. в СССР практически полностью репрессировали духовное сословие (расстреляли, заключили в концлагери, сослали в места весьма отдалённые десятки тысяч монахов, священников, приходских активистов, сектантов). Вот архивная статистика по одной Курской губернии и только за 1937 г. Тогда, при спущенном из наркомата плане на арест 4000 «врагов народа», местными органами НКВД было арестовано 8354 человека. Среди них «духовенство и монашествующие элементы» составили 245 человек (3 %), из них к высшей мере наказания приговорено 146; «сектантский и церковный актив» – 576 (7 %), из них расстреляно 213. А ещё раньше, в годы революции и Гражданской войны большевики бессудно убили (штыком в сердце, пулей в голову) епископа Белгородского Никодима (Кононова); настоятеля Успенского Николаевского собора в Белгороде протоиерея о. Порфирия (Амфитеатрова), смотрителя Белгородского духовного училища протоиерея о. Петра (Сионского), настоятеля церкви села Мясоедова протоиерея о. Константина (Ничкевича), настоятеля Преображенской церкви г. Белгорода протоиерея о. Алексия (Попова), священника с. Журавлинки о. Константина (Ефремова), тимского священника Пузанова и несколько десятков других священнослужителей Курско-Белгородской епархии.