Читаем Крик коростеля онлайн бесплатно

Annotation

Основной темой повестей Владимира Колыхалова, представленных в этой книге, стала тема самоутверждения человека как личности, выбора жизненной позиции, ответственности за свою судьбу.

Колыхалов Владимир

Крик коростеля

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Тающие облака

1

2

3

4

5

6

7

Ненастные дороги

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Сверчок

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

Колыхалов Владимир

Крик коростеля

Крик коростеля

Александру Каялову

1

К бессонным ночам Александр Константинович Бобров давно привык: профессия капитана-инспектора рыбоохраны приучила его полуночничать — браконьер чаще всего норовит темнотою прикрыться. Тут не зевай, не спи…

В эти дни Боброву надо было идти в рейд, но из-за болезни жены Ксении пришлось задержаться, испросив у начальства отгульные сутки. А их в запасе у капитана-инспектора хватало, так как он, почитай, в весеннюю, летнюю и осеннюю пору дневал и ночевал на реке, гоняясь, по словам его тещи, «за татями». Время для службы рыбоохраны стояло натужное, а он был вынужден мешкать, помогая жене поскорее встать на ноги. Это и бередило бобровскую душу — приходилось как бы отлынивать от служебных дел. У жены случился острый аппендицит, увезли ночью по скорой и сразу под хирургический нож. Операция вышла тяжелая, с осложнениями. Теперь Ксения выписалась, но все еще «шатко ходила», держась за стены. Переживал за нее, за работу, оттого и спал плохо или вовсе не мог сомкнуть глаз.

Уже приближалось утро необычно раннего для Нарыма лета. Светлые шторы на окнах окрасились алым; скоро заря займет полнеба, прольется в озера и реки, высветит стены и крыши домов по всему Медвежьему Мысу…

Дело свое в управлении охраны рыбных запасов и вод Александр Константинович вел исправно почти десять лет кряду. Относился он к крепкой сибирской породе — роста саженного, в плечах крутой, с крупным выдубленным лицом, светлоглазый и светловолосый. О нем говорили, что он прямодушный и живет по заповеди: не укради.

На его-то работе, при его-то возможностях можно было жар загребать чужими руками. Хорошие люди к Боброву тянулись, мошенники за версту стороной обходили, ибо был неподкупен Старший Ондатр, как он сам себя окрестил давненько уже под веселую руку.

Бобров считал себя человеком в какой-то мере счастливым, потому что с природой он жил в ладу, в меру сил охранял ее, «не живодерничал», и всякое надругание над ней отдавалось в его душе болью.

Каждую зиму молил Александр Константинович прихода большого паводка: уж разлив так разлив, чтобы и хлам с земли смыло, и напитало луга влагой и илом, и рыбы могли всласть отвести свою брачную пору. Когда-то оно так и было, но последние годы застопорило. Началось удручающее мелководье: заливные луга на глазах превращались в суходолы, полноводные прежде протоки мелели, озера будто вычерпывал кто — и обнажались чаши до дна с высохшими ракушками. Нерестилища заболачивались, зарастали кочкарником, а по кочкарнику поднимался стеной таволожник, ушасто топорщилась трава-резунец.

Да только ли это! Сама Обь приуныла, не стало в ней шири былой, ослабло течение, косы, закоски да острова куда ни глянь. Прежде обильные паводки намывали на пойму ил, от которого разнотравье густело, кипело в цветении от середины и до заката лета. Теперь же маловодье и здесь оставляло след грусти. Скудели луговые злаки, редели косяки рыб, утиные стаи и всякое водяное зверье. А тут пришло еще в чьи-то умные головы подпитывать луга мочевиной. Горы мешков громоздились теперь по обским берегам. После покоса удобрения рассеивали по низинам и чисто выбритым гривам. На растительности эта мера неплохо сказывалась, травы взаправду тучнели и колосились, но рыба дохла по озерам, истокам. Дождями яд смывало в ближайшие водоемы, и беды просто было не избежать.

Рыбе вредили и с разных других сторон: когда случались разрывы нитки нефтепровода, когда выплескивали нефть из скважин при испытаниях. Исходила порча от заправочных станций — наземных, плавучих. От множества судов, капитаны которых не стеснялись спускать замазученные подсланевые воды в реку. Вредил молевой сплав леса и изношенные корпуса катеров, самоходок, затопленные вблизи Медвежьего Мыса и во многих иных местах.

Не сокращались, а множились и любители воровской рыбалки.

Чем больше терпела природа, чем хитрей, изворотливей становились ее хулители, тем яростнее ввязывался в борьбу Старший Ондатр, не обольщая, впрочем, себя скорой победой…

На часах было пять. За раздумьями Бобров не услышал, как поднялась со своей постели теща, Агафья Мартыновна, молчаливая, вкрадчивая старуха. Из кухни в спальню доносились осторожные всплески: Агафья Мартыновна ополаскивала подойник, наводила корове пойло.

«Опередила меня!» — подумал Бобров и живо вскочил с постели. Тугими ладонями он растер себе щеки, надел стеганый атласный халат. На катере у него была флотская форма, но дома любил он в халате пощеголять, сам над собою подшучивая, что похож в нем на какого-нибудь раджу или шейха.

— Шура, ты что так рано? — слабым голосом спросила Ксения.

— Сегодня поеду в рейд. Тебе уже лучше. Обойдетесь как-нибудь тут без меня, — отвечал он негромко. — Я почти и не спал. За ночь на полчаса, может, всего и забылся. И то пригрезилось, будто яр обвалился, такая огромная глыба, и прямо на рубку моего старого «Гарпуна».

— А бывает ли так? — насторожилась Ксения.

— Если причалить к обрыву, где моет, то запросто. Но «Гарпун» на приколе в широкой заводи. Там безопасно, мать. — Бобров по локоть засучил рукава халата, собираясь идти умываться и бриться. Он был возбужден, как всегда, перед рейсом. — Поперла нынче вода! Четыре весны подряд настоящего паводка не было. Помнишь, Ксения, я себе места не находил?

Ксения глядела на мужа ласково. Слава богу, взбодрился мужик у нее, сошла тень с лица, спина не сутулится. По нему и не видно, что с вечера до утра таращил глаза в потолок…

На кухне, стоя у зеркала, Бобров сейчас брился. Жесткость волос на лице понуждала его делать сперва горячий компресс, а уж потом пускать в ход помазок и бритву. Чужестранные лезвия, которыми нормальные люди могли пользоваться многократно, тупились быстро о щетину Старшего Ондатра. Смахивать такую растительность было все равно, что косить перестойную осоку.

Выбрился чисто, оглядел себя с разных сторон. Глаза с зеленцой, белки выпуклые. Привычки щуриться Александр Константинович не имел, только приспускал веки при ярком свете солнца, да еще когда мошка налетала, а это из тварей тварь — во всякую щель залезет, вкровь искусает, хотя и смотреть там не на что. У Боброва нос крупный, лоб покатый, волосы рыжеватые и на темени редкие, зато на затылке и по вискам — густые, с легкой волнистостью. Лицо красноватое от загара и ветра, черты выразительные. Тем, кто видел его впервые, запоминался он сразу.

Сбросив халат, Бобров натянул трико цвета морской волны, ткань облегла ладное тело. Александр Константинович вспомнил слова, сказанные когда-то Агафьей Мартыновной:

— Ты, Шура, если хватишь быка за рога — бык попятится!

В хозяйстве он за троих ворочал, и теще с женой этого было достаточно. Опасная служба его на них наводила страх. До поры их переживания были скрытными, но когда прошлым летом кто-то ударил картечью с берега, продырявил борт лодки, а в него по счастливой случайности не попал, Агафья Мартыновна с Ксенией в один голос взялись уговаривать оставить «Гарпун» другому, перейти на рыбозавод возить ларевки от рыбаков со свежим уловом. Тихая теща, малословная, а тут напирала на зятя во всю свою силушку. Она говорила:

«Наган на ремне таскаешь, но ты же не выстрелишь! А тать из кустов тебя завсегда на мушку возьмет. Каждый пойманный тобой вор готов зубы оскалить».

Бобров тогда громогласно смеялся, брал тещу за костлявые плечи, тормошил ее, как дитя, приговаривая:

«Не бойся, мать! Не вздыхай, Ксения! На воре шапка горит, если он даже и голоухий. Ловлю и тащу к ответу. А попустись — заплюют, засморкают…»

У Агафьи Мартыновны с Ксенией было свое понимание жизни: не задевай никого. Жить в тишине — милое дело. Были б только здоровые дети, самих не брала хворь, в хлеву бы скотина стояла поеная, сытая, а в огороде урожай поспевал. Воров ловить хлопотно. Добычу и снасти у них отбираешь, протоколы строчишь да судишься. Никогда тут не будешь угодным, хоть лопни.

В рассуждениях Агафьи Мартыновны соль была, но зять тещину мудрость принимал лишь отчасти, верил, что не у всех людей «совесть от тела отделилась». Это было его выражение, и он им частенько пользовался. И среди пойманных за руку встречались не все оголтелые. Кое-кому из таких правда нутро выворачивала: понимали — должность у мужика такая. Иные, конечно, старались подладиться: кто с ящиком водки, кто с меховой шапкой, кто с червонцами. Бобров гнал от себя деляг, иной раз побить грозился, однако стращанием и ограничивался, не заявлял никуда, надеялся душу расшевелить… Боброву не забывался его родной дед Евстрат и, как теперь, слышался дедов суровый и наставительный голос:

— Охулку на руку не клади!

В детстве влетало от него внуку за шалости и провинности, хотя и малы они были — грехи мальчишечьи. Без спросу лодку угнал на ту сторону — трепка. Дрозда разорил — опять выволочка. Но дед бывал добр и ласков, учил брать от тайги и реки лишь на потребу и в срок. А ведь было всего не скудно. С теперешним не сравнишь. Человек нынче наследил на земле безоглядно, ему и беду отводить. Только многих ли это заботит? У многих ли сердце болит? Нет, к стыду всеобщему! Противно смотреть, как тащат с болот белобокую клюкву, стреляют уток в запретное время, гоняются за гусями и лебедями на вертолетах! Прогресс навыворот — непостижимо уму. К кедру с бульдозером подступают — под комель ножом его, как под дых кулаком. Зачем лазить, еще упадешь! Зачем ждать, пока шишки уронит ветер, когда они выспеют! Греби успевай! И успевают… Минувшей зимой устроители леса наткнулись в здешней тайге на туши диких оленей. Лежали животные не потрошенные, только шкуру содрали с ног на лапчатые унты. Место чистое, следов вокруг никаких. Выходит, и тут применили летучую технику. Быстро, легко, достижимо, и на закон наплевать! Вот они где — враги-то, почище волков еще хищники. Аркан поскорей на таких-то накидывать, ни сил, ни времени не жалеть.

Так вот Бобров постоянно и бередил себе душу, вспоминая давние и недавние пакости против природы. Ему не терпелось поскорее выйти из дома, глотнуть свежего обского ветерка, окинуть взглядом разлив. Ядрено гуляет нынче вода по сограм-лугам, по лесным закрайкам. Июнь — нерестовый месяц. Тут бы всем рыбакам подождать, не рыскать на мотолодках, не прятать по залитым тальникам сетей, в которые лезет и стерлядь, и осетровая молодь. Так нет же — неймется! И опять, как бывало уже, не простой люд замечен на этом грабительстве. Патрули сообщали не раз, что шалят на реке «тузы районного ранга». Поймать их с поличным — задача. Мошенники — хитрые! Один Глушаков, Сидор Иванович, за семерых потянет. Был человеком когда-то, да распоясался. Креслом своим прикрывается: как же, директор леспромхоза, депутат районный, сидит в президиумах, речи правильные на митингах и собраниях держит, с подчиненных порядок спрашивает. Говорили Боброву, что Глушаков похвалялся, что он не дурак есть минтая и кильку, когда «носатые» — стерлядь и осетры — поблизости плавают. Ловил и ловить, дескать, будет, и вообще его никому не схватить с поличным. Лодка у Глушакова — птица, мотор подвесной в тридцать сил. Выжмет газ — белый бурун за кормой. Не простофиля он — спроста попадаться инспекции! Пускай там полоротых хватают, неповоротливых да поглупее кого. Ну а ежели поскользнется нога на рыбьей слизи, захомутают его — не беда: спина выручит, у Глушакова она тяжелая, широкая, многие в Медвежьем Мысу за нее прячутся, крепко ему обязаны. Спрос на лес не упал. Спрос на него растет…

Бобров понимал, с кем придется ему столкнуться, когда он забагрит его, какой поднимется «ветер». И чем пуще наглел Глушаков, тем азартнее хотелось капитану-инспектору накинуть сачок на этого деятеля.

— Доброе утро, — слышится за спиной у Боброва голос Агафьи Мартыновны. — Погодка-то вроде опять слава богу!

— Час зоревый, — охотно вступает в разговор Александр Константинович. — Ты что нынче раньше меня поднялась? Это мне, сторожевому сычу, не спится, а тебе-то чего? Еще петухи не горланили… Квас у тебя поспел?

— Поди выбродился — попробуй.

Бобров снял с легким звоном зеленую крышку с ведерной кастрюли. В нос ударило резким, душистым запахом забродившего солода. Шапкой пузырился газ, пена. Притопив кромкой ковшика разбухшие темные корки, Александр Константинович зачерпнул и стал пить, пофыркивая, как это делают на водопое кони.

— Квас — в самую меру, Мартыновна! Цены тебе, теща, нет! Погляжу — ты, вроде, и молодеть даже стала! Однако займусь — поищу дюжего старичка!

— Не сватай, прошли мои годы…

Агафья Мартыновна улыбается, оглаживает рукой передник. Глаза вопросительные, оттенены снизу дугами буроватых пятен, но глубоких, старческих морщин на лице нет. А зубы — так и вовсе на зависть: ровные, плотные, белые. Красивая была женщина, и теперь еще след былой красоты не истаял. Ксения во многом повторила мать: миловидная, малословная, доброты не отнять, к шутке склонная.

— Надолго ль опять собираешься? — спрашивает Агафья Мартыновна.

— Вон у Ксении пытай, та тебе точно скажет! А я не знаю. Может, неделя уйдет… Тут собаку не забывайте кормить, она мне зимой на охоте нужна будет больше жены… Сами досыта ешьте — не прячьте за пазуху…

С первых дней, как он взял себе в жены Ксению, усвоил Бобров с тещей этакий свойский тон и неизменно следует ему вот уже двадцать два года. Горько ли, весело, а перекинешься шуткой с милой старушкой, найдешь подходящее слово — заботы и отодвинутся, испарится тоска. Грусти только поддайся — одолеет к чертям.