Читаем Крик дафэна онлайн бесплатно

За основу взяты реальные события, но имена некоторых героев, ввиду их просьб, изменены.

— Дин! Динни-и-и!

Жучиный поединок был в самом разгаре. Награда ждала рядом, спутанная, мягкая, беспомощно сучащая ножками. В косых лучах уже осеннего солнца удерживающие паутинки казались призрачными, ненадежно кружевными, однако толстое тельце, как приклеенное, болталось посередине. Кстати, а вы-то видели, как дерутся жрутиные жуччи? Нет? Жаль, вы много потеряли. Ну ничего, жизнь ведь еще не кончилась, правда? Может быть, когда-нибудь… Я вот уже десять минут, замерев и почти не дыша, наблюдала, как два великолепных жрутня молотили друг друга мельтешащими когтистыми лапками. Оскорбительно клацая жвалюстями и топорща усики, они вдруг сцеплялись в интимной близости, впрочем, прилежно попыхтев и потолкавшись, тут же распадались в разные стороны, как бы устыдясь своей секундной беспомощности. От этого сердились ещё больше, чуть пятились, но через мгновение всё равно притягивались — вновь и вновь, опять и опять. Потом, окончательно рассвирепев и перестав, наконец, сомнительно обниматься, они принялись яростно долбиться рогатыми лбами, будто вколачивая невидимые гвозди. Методично. Сухо. Сосредоточенно. Пока один из них, глянцево чёрный, не отступил, всего на полшажка, на полвзмаха. Но и этого было достаточно, чтобы второй, полосатый, вызывающе застрекотал, жадно чавкнул ртом и, взбрыкнув, перешёл в атаку… Как бы не так! Вместо того чтобы продолжать отступление, ещё секунду назад якобы побеждаемый им противник рванулся вперёд, поднырнул под него и резко наддал крыльями, чуть было не выбросив полосатого жучча за пределы листа. Зелёное поле колыхнулось и развело их на исходные позиции. Они, не отдыхая, тут же устремились навстречу друг другу, в этот раз осторожнее, хитрее, заходя по кругу, отвлекающе чертя усиками в воздухе угрожающие послания. Их движения можно было бы назвать неуклюжими, если бы в них не угадывался явный танцевальный ритм. Раз, два, трр-трр-тррррр-триии… Разззз… Быстрее, быстрее, ещё быстрее. Два шага влево, рассерженный треск крыльев, стремительный выпад, удар, отскок и на «бис» отрепетировано сначала… Из-за пористого стебля выглянул некрофор, но здесь ему нечем было поживиться. Тут он заметил меня, узнал и тотчас же, с торопливым поклоном, сконфужено скрылся. Я шикнула ему вслед — не мешайся! — и снова повернулась к жуччам: мне нравился чёрный — он действовал непредсказуемо, и, если бы это не был самый обычный жрутень, я бы добавила — весело и цинично… Долго ждать не пришлось. Как будто моя симпатия перетянула чашу весов. Вероломно перескочив через вражеское тело, он, откинув голову, рубанул загнутым вниз рогом, обманно сверху и вбок, — как матадор рапирой, несколько театрально, но зато очень действенно, — целясь в уязвимое сочленение между плечевыми пластинами панциря. Рог хрустнул и обломился, оставшись торчать нелепой, лишней деталью, этаким авангардным украшением, навсегда утерянным для своего хозяина. Что ж, потеря себя оправдала. Второй жучч зло и неуклюже дёрнулся, обречённо закрутился, пытаясь дотянуться до противника, и… а-ах, вдруг завершающе трагично канул вниз, словно утонул в прорвавшемся лиственном настиле.

— Дин! Ну, ты же ведь обещала-а-а! А-а-а-а…

Всё. Придётся выходить, так и не узнав, что же станется с той розовой глатэрией. Скорее гастрономический финал. Увы… Ззззз-заслужжжженный, вполне ззззаслуженный, — запикали, захихикали вокруг комары. Цыц, мелкотня!.. Ну, что ты так обмякла? А? И ножки бахромой обвисли?.. Ладно уж. Спасу! Не достанься ты никому! Возьму тебя домой. Родись-ка лучше бабочкой. Бабочкой-бабулечкой… Ля-ля-ля! Извини, симпатяга жучч. И не трещи! Рога-то теперь у тебя нет. Забыл?.. Ты, конечно, настоящий боец, как говорят мальчишки — крутой парень, но в жизни всегда так бывает — до последнего момента не знаешь, кому же всё-таки достанется победа? В смысле, награда… Кстати, о ней о самой. Иди-ка сюда, эй, несчастная жертва!

Невнятно бормоча и явно соглашаясь с комарами, трава расступилась, распрямляясь и выталкивая меня наружу — к солнцу, к ветру, к ритмичному голошению птиц, смешанному с желто-зелёным запахом текущего в листьях сока, к нагромождению облаков, округлым краем зацепившихся за верхушки далёких берёз.

Васька стоял на поляне и ревел, уже не стесняясь, шумно всхлипывая и озираясь вокруг. Его рыжая голова торчала над частоколом стеблей, как одинокий неожиданный подсолнух, обречённо поворачивавшийся в поисках утерянного солнца.

— Ты опять? Опять??? Мы же в прятки играем… Понима-а-аешь — прячемся! А не пропадаем… Ух-ты! — он сразу перестал плакать. — А что это у тебя? Какая огромная гусеница!!! Дай??? Ну, пожа-а-алуйста… Почему опять «нет»?! Как чё-ооо, так я снова маленький…

Что на это ответишь? Я подтверждающе закивала, попадая в такт начавшемуся неподалёку отсчёту кукушкиного приговора. Пять, шесть… Кукушка умолкла, Васька насупился и, выдав носом возмущённую руладу, развернулся, не оборачиваясь, пошагал с поляны. Ничего! К вечеру отойдёт, обижаться он не умел, как все дети не в силах удержать в себе столь глубокое чувство… А мне и подавно без надобности. Глупо разменивать синее небо на чёрный яд гнева, затмевающий разум и гулко стучащий в висках, игольчато-ржавой растительностью протыкающий уши. Сердиться?.. Ха!.. Снова подала голос кукушка. Спокойствие птицы передалось и мне. Я вздохнула, откинулась назад в бесстыдно глазевшие в спину ромашки. Васька — единственный мой друг, пусть совсем ребёнок, ему тем летом исполнилось всего-то шесть, но зато настоящий, всамделишний. Хоть и человек.

Я, конечно, тоже не с рогами и крыльями — всё у меня на месте, хоть с какой стороны разглядывай, так же, как у людей: две руки, две ноги и голова только одна. Если я падала, то на ладонях и коленях появлялись синяки, весной на носу проступали веснушки, от ледяной воды и мороза кончики пальцев деревенели и болезненно ныли. К вечеру я уставала, а в воскресенье долго нежилась в кровати. Я любила абрикосы и имбирное мороженое… Да, внешне я была такой же, как все — все остальные люди, жившие рядом со мной в большом и суетном городе. Наш дом — обычная пошарпанная пятиэтажка — стоял на самой его окраине. Народ там обитал добродушный, степенный, но бабушка всё равно говорила, что мы даже здесь чужие, непререкаемо, безнадёжно чужие, никто не поможет, не защитит, а только оттолкнёт жестом, взглядом, молчанием — вокруг отчуждение, со вздохом изрекала она. Я не возражала, но и не соглашалась: люди есть люди, в них не было ничего загадочного. Они лишь подражают природе, — думала я, — не будем о них. Город, их хозяин и кумир, именно он был мне непонятен, притягивал и завораживал… Он нас так и не принял, хоть я очень пыталась с ним подружиться. Да-да, более людей меня тогда волновал именно Город.

В прохладные часы, за миг до рассвета, я выходила босиком на его незыблемые мостовые. Тихо. Короткие полоски газонов спасительно, поспешно пропитывались росой. Парковые пурпурные пионы старательно прихорашивались, вытягивая и без того прямые стебли. Разговаривать они не могли, а может и не хотели, отягощённые своей непосильной значимостью… Я смотрела на пустые улицы, уже покинутые теми, кто жил лишь огнями фонарей и ночных кафе, и еще не заселённые теми, кто нуждался в солнечном свете. В этой бесконечной ничейной паузе, в сладком промежутке одиночества, я шла сквозь лабиринт домов, которые казались отчего-то выше, а их стены, посеребрённые утренним туманом — мягче, сглаженней. Спрятав на время колючую остроту углов и непримиримость линейной перспективы, они расступались передо мной узкой тропинкой в сказочном лесу, и в такие мгновения мнилось, что мы понимаем друг друга, и я здесь не лишняя… Но нет. Вставало солнце, будто нажималась невидимая красная кнопка, и мир вокруг включался, озвучивался, заполняясь ярким светом, действующими персонажами и соответствующими им запахами. Раз — и желанная тишина отодвигалась, комкалась, замещалась бормотанием, обрывками фраз, гудками, лаем собак и чужими мыслями. Ветер гонял обрывки вчерашних газет, разметая их, как и мои бесплотные старания. Что ж…

Приходил новый день, и я снова пробовала говорить с Городом, но Он, ослеплённый своим величием, зациклено перечислял и перечислял, сколько жителей, машин и чего-то там ещё функ-ци-они-ру-ет в его беспредельном чреве. Я же, мол, как сорная трава, была для Него чужда и опасна. Смешно!.. Я отвечала, что жизнь ведь не сказка про Маугли, где джунгли пожирают города. В конце концов, если присмотреться повнимательнее, пусть даже подозрительно прищурившись, кругом, от самых тёмных, сырых его подвалов до никогда неосязаемых шпилей, Он просто кишит нами — «чужаками». Всё шевелится, шуршит, растёт, заполняется, отвоёвывает и плодится: собачьи блохи, вши, улитки, комары, жужжалки, зелёные падальницы, уховёртки, крестовики, тараканы и клопы, бабочки, ящерицы, двухвостки, моль — серая мучная или обычная, помогающая избавиться людям от забытых вещей, рассованных по шкафам, крысы и мыши, брошеные кошки, собаки, многочисленные вороны, сплетники-голуби, воробьи, галки, бурый мох-пасацинус, мокрым войлоком выстилающий подвальные стены, пупырчатые ромашки, подорожник, дробящий асфальт, тополя, расточительно теряющие в непогоду ветки, сирень, официозные тюльпаны, розы, роскошные и вычурные, сгущающие духоту в июльские вечера… и так далее, так… далее… далее… — перечень нескончаем, при чём уж тут я? Но Он всё равно рассердился. Сме-еш-но! Пришлось наговорить комплиментов, назвать Великим Каменным Лесом и пообещать, что ёлки на Центральной площади опять станут голубыми.

Дни шли… Шли, вытягивались, вырастали навстречу свету и опадали к закату сорванными листьями. Порой меня забавляло то, как, глядя на знакомые вдоль и поперёк пейзажи, мы видели и, в особенности, чувствовали несравнимо разное. Он, как бы изнутри себя — жёсткую конструктивность растущих кристаллов, ибо камни — Его живые камни — пребывали в постоянном движении. Я, скорее дыханием и поющей гармонией — плавную соразмерность, завершённость линий, будь то стволы колонн или паутина проводов с нанизанными на них птицами, стеклянные озёра витрин или бархат замшелых гранитных берегов. В одном мы были едины — соборы и мосты. Они, и только они, не несли на себе тяжкий груз наших многочисленных споров. Лёгкость и свобода, с которыми они существовали, наполняли моё сердце восторгом, а Его — гордостью и удовлетворением хорошо выполненной работы. У нас имелась даже крошечная тайна — место, о котором мы никогда не разговаривали, ибо нечего было добавить, да и незачем — слова лишь слова. Маленькая часовня, затерянная в парке, похожая на золотистый песчаный водопад, с разноцветными бликами витражей и с колокольней, напоминавшей взлетающую в облака птицу, являлась, по нашему единодушному мнению, восьмым чудом света… Я как-то привела туда Ваську, так он молчал полчаса, потом заплакал, раскапризничался и не захотел уходить — спрятался, вжавшись в нарисованные колени святых… Правда, тогда он был ещё совсем несмышлёный. И мы только-только познакомились.

Малыш потерялся во время грозы, сам не помнит как. Говорит, очень испугался. Страх парализовал его, а тело больше не слушалось, раздавленное, прибитое к земле качающимся враждебным лесом. Он бы не вынес всего этого ужаса, если бы не светящиеся огни, удивительные и непонятные, которые прилетели неизвестно откуда, покружили вокруг его лица, а потом указали безопасное место — дупло. Он и заснул там — канул в сон, как в спасенье — а, проснувшись, не смог узнать поляну. Противные сильсы — не люблю их развлечений! Высшие существа, а заманивают детей, будто серые грольхи.

Он так обрадовался, что даже сказать ничего не мог, только уцепился за мою шею мёртвой хваткой, всхлипывал да тепло сопел мне в ухо. Худенький, нескладный, лет пяти-шести, с мягкими золотистыми волосами. Он напоминал заблудившегося бельчонка. Да и запах от него шёл, как от бельчат — молочно-ореховый.

Его звали Вася. Оказалось, что мы жили совсем рядом. Перед своим домом он вдруг снова разволновался и затараторил, упрашивая меня не уходить. Что ж, я и не ушла… Долго ещё ему было невдомёк, почему его перестали бояться птицы, а тропинки всегда выводили к дому.

Бабушка тогда головой покачала и посмотрела на меня устало, печально. Затем по голове погладила и сказала, что всё бессмысленно. Когда я услышу Зов, эта жизнь перестанет иметь значение, не говоря уже о каких-то нечёсаных малышах. Я была категорически не согласна.