Читаем Крестьянский сын онлайн бесплатно

Костя подходит к самому краю крыши и наклоняется вниз. Оттуда, со двора, кто-то швыряет в него снежками, но кто — не понять. Внизу никого не видно.

— Эй, кто балует?

Новый комок снега ударяется в шапку надо лбом и рассыпается по лицу холодной пылью. Слышится знакомое Стёпкино «гы-гы».

— Степурка? Лезь сюда!

Отсюда, с высокой крыши сарая, Косте видно всё село — родное Поречное в зареве зимнего восхода. Снежная пелена на крышах, огородах, улицах мерцает, отражая огнистые цвета морозного неба. Над трубами, едва торчащими из-под снега, чуть колышутся, вырастая всё выше, круглые стволы дымов. В стылом воздухе тишина. Лишь скрип колодезного журавля, хруст снега под чьими-то шагами да теньканье снегиря.

Как далеко видно с высоты! Вон за селом, вдоль речки, курчавится кустарник. В свете зари он какой-то дымно-огненный. Дальше широко-широко искрятся поля. По ним пролёг санный путь. Костя улыбается: ну всё равно как бабы холст раскатали отбеливать! Протянули, может, от самого города Каменска и размахали во все стороны.

Самое широкое полотно пролегло туда, где высится белая церковь с зелёными маковками. Рядом — попов дом, окружённый сквозисто-голыми тополями. Возле церкви — пустое место, площадь, а вокруг неё — двухэтажные дома из толстых лиственниц, на высоких кирпичных фундаментах.

Отсюда разбежались улицы и проулки, где дома сначала добротные, а потом — похуже. А дальше — жилища, что ни домом, ни хатой не назовёшь. Так, мазанки. Тянутся к ним лишь узкие тропки да след салазок. В этом конце села редко в каком дворе есть лошади, а на салазках возят хозяйки воду от колодца. А вон в низинке, недалеко от моста через реку, темнеет домик. Дым из трубы густой, чёрный. Кузня…

— Костя-а-а!

Это кричит Стёпка. Одному внизу ему, видно, надоело. Если бы пришёл раньше, застал бы дружка во дворе. Лезть на крышу сарая Костя вовсе не собирался. Так уж получилось: погнался за кошкой, которая чуть было не съела снегиря. Взлетел одним махом вслед за нею на крышу да и засмотрелся. Всё село враз, да ещё таким красивым, ему как-то не приходилось видеть.

Но нетерпеливый Стёпка снова швыряется снежками.

— Ну, ладно же! — Костя перебирается на другую сторону крыши, съезжает прямо в сугроб и, не отряхиваясь, весь как белый медвежонок, идёт искать «противника».

А тот стоит со снежком в руке, перед сараем, задрал голову и смотрит на крышу — не покажется ли снова Костя.

— Эгей! — Костя прыгает сзади на товарища, сваливает его в снег.

И пошёл перекатываться по двору взвизгивающий, хохочущий ком. Только мелькают длинные уши шапок, запорошённые снегом спины, красные от мороза руки. Вот уж и двора мало. Ребята, догоняя друг друга, выбегают на улицу и здесь, ещё издали, замечают знакомую фигуру.

Кряжистый, чуть сутулящийся человек валко шагает серединой улицы. Через плечо перекинута большая брезентовая сумка, вся в тёмных пятнах от лекарств, к опояске прикреплены свёрнутая верёвка-повал и деревянные лубки. Всю ветеринарную — коновальную — «амбулаторию» несёт на себе Егор Михайлович Байков, Костин отец. Навстречу ему идёт женщина. Приостановилась, поздоровалась уважительно, с поклоном. Егор Михайлович ей также поклонился, сказал что-то и продолжал свой путь к дому.

Ребята быстро отряхиваются, смахивают со спин друг друга налипший снег — Байков-старший баловства не любит.

Не успела за ним закрыться калитка, как дружок снова потянул Костю играть. Но тот не отвечал, настороженно прислушиваясь к далёкому звону поддужных колокольчиков. Стёпка тоже с любопытством повернулся туда, откуда приближался перезвон.

— Кто это, Костя? Бежим смотреть? С бубенчиками едут!.. О, теперь вон где протилилинькало, аж коло церкви…

— Побежали, Стёпка!

…В этот день в Поречное приехали из города Каменска инспектор и учительница. Быстро разнеслась весть: в селе будут открывать школу.

Весть эта ошеломила и ребят и взрослых. До сих пор здесь можно было обучиться грамоте только у отставного солдата, старичка Прокофия. Этот грамотей за меру пшеницы брался в одну зиму научить читать и писать. Ходил к нему и Костя. День, когда он в двух палочках, нарисованных шалашиком с перекладинкой посредине, научился узнавать букву «аз», сделался великим днём в его жизни. А теперь в Поречном будет настоящая школа!

На сходке с мужиками разговаривал инспектор. Он был маленького роста, сух и плоск. Держался очень прямо. Наверное, хотел казаться повыше. Но стоявшие сзади мужики, как ни тянули головы, увидеть его всё равно не могли. Зато голос, неожиданно сильный, властно указующий, слышен был всем.

Мужики услышали от инспектора, что правительство его величества императора и самодержца всероссийского, царя польского, великого князя финляндского и прочая и прочая в своём неусыпном попечении о благе народном решило открыть в селе Поречном школу, дабы не оставался народ во тьме и невежестве.

Уже целый год длилась война. Всё большее значение на войне приобретали артиллерия, различные новые виды оружия. А солдаты не знали даже цифр, какая уж тут артиллерия! Правительство в срочном порядке стало создавать школы в сёлах и деревнях. Не нынче, так в будущем пригодится.

В Поречном, несколько на отшибе от центра, стоял двухэтажный дом богатея Балабанова. Многие дома в селе имели второй этаж, одну-две комнатки. Но этот дом был особенно большим и просторным. Жили в нём только сам хозяин со старухой. Верх дома Балабанов и согласился сдать под школу. Смекнул, что выгода верная: ведь платить будет не то далёкое правительство его величества императора и самодержца, которое в неусыпном попечении… и так далее и от которого как раз ничего и не дождёшься, а сами мужики-миряне из своего кармана будут вкладывать за каждого ученика, на оплату школьного помещения да на топку свои копеечки. Ну, а уж не его учить, как из копеечек рублики складывать.

В воскресенье утром к балабановскому дому из церкви двинулась процессия. Впереди шёл священник отец Евстигней Масленников в праздничных ризах поверх шубы, с большим крестом на груди. Сразу за ним прямым движущимся столбиком вышагивал инспектор. Спешили принарядившиеся бабы. Они с нетерпением ждали того дня, когда дети их станут наконец школьниками, а наиболее честолюбивые матери в мечтах видели детей своих уже взрослыми, образованными, умеющими и из книжки почитать, и прошение написать не хуже самого писаря. Ребята сновали в толпе. Пытались даже забежать вперёд батюшки.

Будущую школу торжественно освятили, а с утра следующего дня туда снова потянулись ребята со всего Поречного. Несмело поднимались по лесенке, осматривались. Присаживались на некрашеные лавки, трогали столы, примечая сучки и отметинки.

Но с особенным интересом и любопытством разглядывали большую картину в деревянной раме, висящую на середине стены в классной комнате. Её привёз с собой в Поречное инспектор училищ, а сюда повесили вчера, перед тем как священник окропил святой водой углы. Это был большой, во весь рост, портрет царя Николая Второго. Изображённый на нём человек с рыжей бородкой и усами, в военном мундире с золотом на плечах, с широкой лентой через грудь стоял, картинно выставив ногу, и смотрел на ребят холодно, даже брезгливо. Они же, вдоволь наглядевшись на раззолочённый портрет, отходили от него, ещё больше чувствуя значительность перемен, которые наступали в их жизни. Вот сейчас с каждым из них отдельно поговорит учительница, Анна Васильевна, как она себя велела звать, а завтра — завтра они уже школьники.

Когда перед Анной Васильевной Мурашовой предстали её ученики, выяснилось, что отставной солдат старичок Прокофий не зря трудился в селе Поречном. Многие ребята, прошедшие его науку, были зачислены сразу во второй класс. Во второй пошла и дочь священника отца Евстигнея, Лиза Масленникова. Небольшого роста, полненькая, белолицая, с беловато-голубыми глазами в коротких рыжих ресничках, Лиза всем своим видом показывала, что не по охоте, а вынужденно идёт она в ту же школу, что и «все они»: бедняк, сын сборненского сторожа Стёпка Гавриленко, лапотник Самарцев Гараська, дочь солдатки Катерины Терентьевой Груня, явившаяся в школу в заплатанной кофтёнке. Училась бы Елизавета в другой школе, для «хороших» детей, да в Поречном всего одна открылась.

Впрочем, во второй же класс были приняты и такие, про которых Лиза не смела сказать «все они». Фёдор Поклонов, например. Его отец, богатейший хозяин в Поречном Акинфий Поклонов, давно был обеспокоен судьбой своего дитяти. Доходы поклоновского дома росли, с войной особенно усилился спрос на хлеб и фураж. Впору было не только урожаи с собственных необозримых полей сбывать, но постепенно торговлишкой начинать заниматься, как сосед, купец Грядов, лабазы открывать. Нужен был грамотный, сметливый помощник, наследник. А сыночек Феденька, хоть и рос, благодарение богу, крупным да румяным парнем, особого рвения к наукам не обнаруживал. В этом убедилась и учительница. Она определила Фёдора в первый класс, чтобы учить грамоте с самого начала. Но вмешались священник отец Евстигней и попадья.

Костю Байкова учительница записала во второй класс без колебаний. Он ей показался самым смышлёным из всех. И Косте Анна Васильевна сразу понравилась. Понравилось её лицо, немного скуластое, с круглыми серыми глазами, глядевшими внимательно и спокойно, совсем не строго. И ещё понравилось, что одета обыкновенно, в простое серое платье. Не то что попадья, на которой напялено блестящее да шуршащее — мимо идти боязно. Волосы учительница не прячет под платок, как другие женщины. Зачёсанные назад, они пышно поднимаются надо лбом, а на затылке собраны в узел. Учительница…

Косте для ученической жизни сшили новую рубаху и штаны, новый овчинный полушубок на вырост и ещё сумку из крашеного холста. Её можно было надевать так, чтоб руки оставались свободными. А свободные руки но пути в школу и из школы известно, как нужны человеку…

С первых дней учёбы Косте повезло: учительница Анна Васильевна определилась на жительство к ним, Байковым.

Семья Байковых обедала на кухне. За окнами послышался остервенелый собачий лай. Костя первый догадался, кто идёт, и громко, даже весело заметил:

— Стёпки Гавриленкова батька. Однако к нам…

Отец глянул хмуро и стукнул его по лбу ложкой, горячей и мокрой от щей:

— Ешь знай, молчи!

Вышло не столь больно, сколь неожиданно и обидно: ведь не за что совсем. Костя оглянулся на мать, ища поддержки, но мать не смотрела на него. С непонятной для Кости тревогой ожидала внезапного гостя. Через минуту дверь отворилась, вошёл сборненский сторож в своей ветхой шубейке, из многочисленных дыр которой наружу вылезала шерсть, в подшитых валенках, с высокой палкой в руках. Он перекрестился, пожелал доброго здоровья и перешёл к делу.

— Так шо, Егор Михайлович, — сказал он, выговаривая слова на украинский лад, — вашему Андрюше выйшло на службу сбыратысь.

Мать протяжно охнула. Андрей перестал есть, сидел бледный и всё переводил взор то на отца, делавшего вид, что ничего не произошло, то на мать.

Костя не понимал, почему так волнуются в семье. Сам он давно с завистью провожал каждого новобранца. Вот ему бы такое дело — ого, как бы он помчался бить врага! Да на коне, да с саблей!

Вечером снова все собрались на кухне, и учительница сошла вниз. Мать заводила большую квашню на завтра: собирались многолюдные проводы. Отец подбивал Андреевы сапоги, чтоб служили подольше. Костя вертелся возле Андрея, не зная, как сказать ему своё главное, заветное, да вдруг так напрямик и бухнул:

— Андрюш, тебе ведь не больно охота на войну идти. Дай я за тебя поеду.

Он сказал это тихо, а все услышали. Мать смахнула тыльной стороной ладони бисеринки пота со лба и улыбнулась.

— Во, защитник отечества! — засмеялся Андрей.

— Если б в этой войне за отечество битва шла… Если бы за него… — с глубокой озабоченностью ответила учительница и умолкла.

— А за что? — спросил Костя.

— Тебе кто велит встревать в разговор? А ну, сходи-ка дровец поднеси! — сердито приказал отец.

Возле печи ещё лежали дрова. Костя встал, медленно, неохотно пошёл к двери. И хотя вернулся очень быстро, с грохотом свалив у печки охапку берёзовых поленьев, Анна Васильевна уже успела подняться к себе. Отец насупленно молчал. Мать разделывала картофельные шаньги, мелко рубила капусту для пирогов, и частые слезинки скатывались но её щекам.

Костя решил: ночью, когда все уснут, он спросит хорошенько у Андрея, за что идёт битва на войне. Он улёгся, старался не заснуть, ждал, когда мать угомонится. Но сами собой стали слипаться веки…

Встрепенулся — мать всё ещё возится у печки. «Как долго она», — подумал Костя. Но тут ухо его уловило живой треск лучинок, как если бы печь заново растапливали. Неужели ж он проспал всю ночь, а теперь уже утро? Под руками матери вкусно чмокает, мягко шлёпается об стол тесто. По дому расходится кисловато-сладкий праздничный дух сдобного…

Утро, однако, только начинается. Андрей ещё спит в своей узкой комнатке за печкой, отсыпается перед дальней дорогой.

Костя босиком бежит через кухню к Андрею. Тому тепло под овчиной, сладко спится последний раз в родительском доме. Братишка толкает его под бок, щекотно прикасается нахолодавшими на полу пятками.

— Андрюшка, а Андрюшка! Что такое отечество?

— Чего?

— Отечество.

— Вот глупой. Отечество — это как отца зовут. Вот тебя, скажем, зовут Костя, а отец у нас Егор. Твоё отечество выходит — Егорыч. Понял?

— Ы-ы, понял, — обижается Костя. — Ты в солдаты на войну идёшь за веру, царя и отечество. Значит, за то, как отца зовут, да? Кто ещё глупой-то?

— Ну, это другое…

— А как?

— Да никак. Отстань. Давай-кось вставать…

…Отшумела гулянка с пьяными песнями, с воем родственниц и соседок. Мать уложила в Андрееву сумку пироги и шаньги, политые её горючими слезами. Уехал на фронт Андрей и вместе с ним ещё трое пореченцев.

Узкая комната за печкой, где спал раньше Андрей, обезлюдела. Мать прибрала её, как прибирала к празднику. Постирала занавеси, выскоблила пол. Нет-нет да и входила сюда, иногда останавливалась, задумавшись, на пороге. Однажды Егор Михайлович окликнул её в такую минуту — не обернулась мать, не услышала. Отец не стал её окликать в другой раз, только потемнел лицом. Следующий день он что-то пилил, строгал в сарае, стучал молотком. А потом внёс в комнату им самим сделанный стол. К стене приколотил полку для книг и объявил:

— Пока Андрей вернётся, здесь Костя поживёт. А то пустая светёлка на лишние думы наводит…