Читаем Крест и полумесяц онлайн бесплатно

Книга первая

ОСАДА ВЕНЫ

1

Не буду долго рассказывать о тяжком пути к тому месту, где стояла лагерем турецкая армия: снова началось ненастье, и я часто лежал в шатре янычаров, промокший до нитки под ледяным дождем.

До самого Филиппополиса^[1] тянулись по всем дорогам длинные колонны пехоты, отряды кавалерии и запряженные верблюдами возы; крестьянские домики были ночами забиты битком, так что ни за какие деньги нельзя было найти теплого уголка для ночлега. И сам удивляюсь, как это я, уже привыкший к покою и уюту, смог вынести все тяготы этого ужасного путешествия и не расхвораться.

Но к чести молодого паши я должен признать, что он приказал своим людям заботливо опекать меня. Я же не переставал изумляться их способности находить выход из самого тяжелого положения и переносить все трудности без брюзжания и жалоб. И вообще, в нашем маленьком отряде царили железная дисциплина и порядок.

Но самым удивительным было доброе отношение жестоких янычаров к крестьянам, через села которых пролегал наш путь. Не делая никаких различий между богатыми и бедными, между турками, греками и болгарами, воины никогда и ничем не угрожали, не уводили у них скота и не разбирали домов на растопку, не поджигали стогов, не насиловали женщин и не оскорбляли селян никаким иным образом, как это вошло в обычай у солдат в христианских землях. Паша платил за пищу и фураж настоящими, а не фальшивыми серебряными монетами — в соответствии с ценами, утвержденными сераскером^[2]. Глава отряда объяснил мне, что в державе Османов янычара вешают, если он украдет у исправно платящего налоги подданного султана хоть одну курицу или вытопчет посевы на крошечном кусочке поля. Так по-отцовски заботился султан о процветании каждого человека в своей стране.

Это поразило меня — и я спросил, какое же удовольствие получают в таком случае бедные солдаты от военных походов, если в минуты заслуженного отдыха не могут даже предаться самым невинным забавам? Но молодой паша утешил меня, заверив, что все изменится, как только мы окажемся в землях неверных. Уж там-то можно грабить и бесчинствовать, сколько душе угодно! Уж там-то можно разгуляться вволю, ибо Аллах благосклонно взирает на мусульман, разоряющих страны гяуров. Так что наш паша надеялся отыграться со своими воинами в Венгрии за ту самоотверженную сдержанность, которую им приходится проявлять во время путешествия по владениям султана.

Дожди и вызванные ими наводнения затруднили переправы через реки, но паша и тут постоянно находил для своих людей слова ободрения и поддержки. Говорил, что не все — воля Аллаха — и насколько он, паша, помнит, дожди и наводнения были всегда, однако не для того султан готовил своих янычаров, чтобы те отступали перед трудностями.

Когда мы приблизились наконец к Филиппополису, мне показалось, что плоская равнина у города словно затоплена безбрежным морем; здесь было такое множество воинов, шатров, скота, верблюдов, коней и повозок с припасами, что я вскрикнул от удивления. А когда молодой паша заявил, что в лагере под Филиппополисом собралось сто пятьдесят тысяч человек — не считая тридцати тысяч янычар, которые должны прибыть позднее, то сердце мое вновь исполнилось радости и надежды.

Не скрывая счастья, слез я у ворот Филиппополиса со спины дромадера, ибо за все время долгого и трудного пути так и не смог преодолеть отвращения к этой злобной и коварной скотине, которая не раз сбрасывала меня в грязь и оплевывала вонючей зеленой слюной, когда я пытался по-дружески поговорить с ней. И в душе моей уже давно созрело решение любой ценой раздобыть себе в Филиппополисе коня.

Город этот с милыми узкими улочками, возможно, и был когда-то приятным местечком на берегу реки, чьи воды окрашивала в желтый цвет подхваченная быстрыми течениями глина. Однако тогда, когда я приехал, Филиппополис был битком забит солдатами и кипел, как котел. С большим трудом удалось мне в конце концов отыскать дом греческого купца, по которому сновало множество писцов, картографов, гонцов и всяких военачальников. Там размещался штаб главы султанских соглядатаев и шпионов.

Когда я сообщил о своем прибытии аге соглядатаев, тот выругался и заявил мне, что не может приткнуть в штаб всех ослов, которых сажают ему, аге, на шею. В конце концов он велел мне тщательно изучить все карты Венгрии и найти на них колодцы и пастбища, чтобы в случае нужды сравнить эти данные со сведениями, полученными от пленников. Жить я мог, где угодно, ибо — как язвительно добавил ага — он всегда с легкостью разыщет меня через казначея, к которому я, несомненно, не замедлю обратиться.

Этот странный прием несколько умерил мои надежды и слегка подпортил мне настроение, вернув на землю из волшебных замков моих грез. Но все это пошло мне лишь на пользу, ибо я сразу присмирел и вернулся в людской муравейник, к моим янычарам, которые встали лагерем на берегу реки. Мне не удалось даже избавиться от верблюда, ибо не было такого дурака, который согласился бы обменять на него коня.

Был уже май, и когда я, завернувшись в одеяло и трясясь от холода в мокрой одежде, пытался заснуть в своем шатре, поднявшаяся река внезапно вышла из берегов. Во мраке и дожде поднялся адский переполох, и лишь благодаря заботам паши я был на рассвете еще жив — и болтался на высоком дереве, крепко привязанный к толстому суку, — а подо мной с бешеной скоростью мчались желтые от глины воды ревущей реки, унося с собой трупы людей, ослов и верблюдов, а также разные военные припасы и стога скошенного с лугов сена.

Тут и там из широко разлившейся реки торчали верхушки деревьев, облепленные ищущими спасения людьми. Три долгих дня просидели мы так на дереве и наверняка умерли бы с голода, если бы нам не удалось вырезать большого куска мяса из трупа утонувшего осла, запутавшегося в ветвях нашего дерева.

Мы уже потеряли всякую надежду на спасение, когда заметили плоскодонку, в которой стояли люди, отчаянно орудовавшие длинными шестами; то и дело садясь на мель, лодка двигалась от дерева к дереву и подбирала тех, кто еще держался на ветвях. Когда плоскодонка приблизилась к нам, мы принялись размахивать руками и громко молить о помощи. Наконец лодка подошла к нашему дереву, и старший на этом суденышке, с головы до ног перемазанный в глине, велел нам прыгать вниз. Пальцы мои одеревенели от холода; мне пришлось перерезать ножом веревку, удерживавшую меня на суку, — и я камнем рухнул вниз головой. Я наверняка свернул бы себе шею, если бы меня не подхватил на руки капитан плоскодонки. Лицо этого человека было покрыто толстым слоем грязи. Мой спаситель посмотрел на меня и вдруг закричал:

— А ты откуда тут взялся, брат мой Микаэль? Неужели Пири-реис послал тебя наносить на карту новые турецкие водные пути?!

— Господи, это ты, Антти?! — воскликнул я, не в силах опомниться от изумления. — Что ты сделал со своими пушками и литейными печами? Я больше не вижу у тебя на голове тюрбана главного пушкаря!

— Орудия мирно отдыхают под водой, — отозвался Антти. — А порох маленько промок, так что пока мне совершенно нечего делать. А вот тебе крупно повезло: ты получишь от султана награду за то, что немножко повисел на ветке, — а умных людей, вовремя укрывшихся на холмах над рекой, ожидают лишь поношения и насмешки. Не могу понять, какой смысл в том, чтобы вознаграждать глупцов и карать предусмотрительных?!

Взяв в свою лодку столько людей, что она едва не зачерпывала бортами воду, Антти повернул к берегу, и вскоре мы причалили у подножья холма. Нас вытащили на сушу, растерли наши окоченевшие тела и дали напиться горячего молока. А потом нас отвели на вершину холма, где султан Сулейман и сераскер Ибрагим в сверкающих одеждах, окруженные стражей, состоявшей из лучников, приветствовали спасенных, выясняя, сколько людей уцелело, а писцы казначея без проволочек выплачивали беднягам вознаграждение. Янычарам причиталось по девять монет, младшим пашам — восемнадцать, я же по письменному приказу аги янычар получил целых девяносто монет.

Ярко сияло солнце. После трехдневного вынужденного поста горячее молоко приятно согрело мне нутро, а в моем кошеле восхитительно звенели серебряные монеты. Еще мне велели выбрать из султанских запасов новую одежду, которую мне дарует Сулейман, а потом явиться в шатер распорядителя строительством дорог и ждать там дальнейших приказаний великого визиря. Но Антти сразу потащил меня на кухню, где мы подкрепились дымящимся рисом, сдобренным густым соусом с кусочками мяса. Оба мы наелись досыта, причем Антти проглотил такое количество плова, что не мог подняться с места, и после нескольких безуспешных попыток встать на ноги растянулся на земле во весь рост. Я же, совершенно обессилев после трех дней, проведенных между жизнью и смертью, чувствовал такое безразличие ко всему, что последовал примеру брата, положил голову ему на живот, пробормотал благодарственную молитву Аллаху и уснул самым крепким сном в моей жизни.

2

Сон мой был столь глубок, что я не пробудился даже тогда, когда меня подняли и стали трясти; я лишь крепко сжимал во сне кошель с деньгами. И проспал я так, видимо, целые сутки, пока наконец не очнулся, сильно захотев по нужде.

Сначала я никак не мог понять, где я и что со мной. В первый момент мне показалось, что я нахожусь на палубе качающегося на волнах корабля. Но подняв голову и оглядевшись по сторонам, я понял, что удобно лежу, завернутый в покрывала, в паланкине, который несут четыре лошади. Возле меня сидел молодой еще человек с умным лицом. На голове у этого мужчины была войлочная феска султанского строителя дорог. Пучок из перьев цапли, украшавший его головной убор, указывал на довольно высокий ранг моего провожатого. Заметив, что я проснулся, незнакомец отложил книгу о землемерном искусстве, которую читал, ласково поздоровался со мной и проговорил:

— Не бойся, рядом с тобой — друг! Меня зовут Синан, и я — один из султанских распорядителей строительством дорог. А ты будешь теперь моим толмачом в христианских странах, которые мы с помощью Аллаха намереваемся покорить.

Я обнаружил, что пока я спал мертвым сном, меня переодели в новый халат. Убедившись же, что кошель с деньгами все еще при мне, я не мог больше думать ни о чем, кроме той нужды, которая заставила меня открыть глаза. И потому я сказал:

— Не будем заводить цветистых речей, Синан, — и прошу тебя, вели своим людям остановить лошадей, или я запачкаю сейчас твои роскошные подушки.

Синана, получившего воспитание в серале, ничуть не оскорбили мои слова. Он спокойно поднял дощечку, закрывавшую маленькое отверстие в днище паланкина, и произнес:

— В таких делах раб ничем не отличается от султана, ибо и тот, и другой имеют одинаковые телесные потребности. Нам следует почаще вспоминать о том, что на Страшном суде Милосердный не станет делать различий между знатными и убогими.

В другое время я, несомненно, сумел бы должным образом оценить деликатность и такт этого человека. Но в тот момент я даже не смог дослушать его до конца и быстро справил нужду, воспользовавшись той дыркой, которую он мне показал. Облегчившись, я заметил, что Синан смотрит на меня, нахмурив брови. Я извинился за свое поведение, он же ответил мне на это:

— Я вовсе не осуждаю тебя за то, что ты сделал. Но ты так торопился, что я не успел отвернуться и к ужасу своему увидел: ты — необрезанный! Неужели ты — христианский шпион?!

Напуганный собственной неосторожностью, я быстро воззвал к Милосердному, прочел первую суру Корана и провозгласил, что нет Бога кроме Аллаха — и Магомет Пророк Его. Потом я добавил:

— По воле Аллаха я принял ислам, но странная моя судьба швыряла меня по свету, не давая подготовиться к этой неприятной операции.

Я охотно поведаю тебе спою историю, и ты убедишься в моей искренности, но прошу тебя: сохрани то, что видел, в тайне, ибо, возможно, Аллах желает, чтобы я служил султану и великому визирю необрезанным.

Синан откликнулся с улыбкой:

— Нам предстоит долгий путь, и я с удовольствием выслушаю твой поучительный рассказ. Если великий визирь тебя знает, то у меня нет оснований относиться к тебе с подозрением.

Я немного успокоился и произнес:

— Великий визирь прекрасно знает меня! Ему известно обо мне все, хотя сейчас его наверняка заботят более важные вещи, чем обрезание какого-нибудь раба. Да и ты мог бы провести время поинтереснее, чем слушая мою горестную исповедь.

Синан ответил мне:

— Я вовсе не ханжа и сам не стану скрывать от тебя своего тайного греха, и тогда ни один из нас не будет считать себя лучше другого.

Он достал красиво расписанный маленький бочоночек и два кубка, наполнил их вином и протянул один мне. И я с наслаждением осушил кубок, пребывая в твердом убеждении, что грех этот не слишком отяготит мою душу. Ведь я уже и раньше часто нарушал сей запрет Пророка, а многие блестящие знатоки Корана совершенно определенно утверждают, что бремя греха не становится тяжелее от повторения проступка и что запойного пьяницу ожидает на Страшном суде точно такая же кара, как и человека, лишь раз отведавшего вина и сознававшего при этом греховность своего деяния.

Итак, мы сидели, храня деликатное молчание, в покачивающемся паланкине, под навесом, защищавшим нас от палящего солнца, и наслаждались блаженством, которое подарило нам вино, а мир расцвечивался в наших глазах все более яркими красками. Наконец я сказал:

— Я не забочусь о завтрашнем дне, ибо каждое утро приносит нам свои печали и все свершается по воле Аллаха. Так что лишь из простого человеческого любопытства хочу тебя спросить: куда мы, собственно говоря, едем?

Синан Строитель с готовностью ответил:

— Мы должны переправиться через реки моей родной Сербии. И нам надо спешить, ибо завтра выступят янычары, а за ними спаги — и каждый день промедления, дорогой мой толмач, стоит паше строителей дорог изрядного клока его длинной бороды, а когда она совсем исчезнет, дойдет черед и до шеи почтенного старца. Так что моли Аллаха, чтобы солнце и ветер высушили дороги, ибо после первого же проливного дождя может полететь немало голов.

С тех пор как я оказался в обществе Синана Строителя, у меня не было причин жаловаться. Путешествие наше было неутомительным и быстрым, в нужных местах нас ждали свежие лошади и новые отряды охраны. Если где-нибудь чего-нибудь не хватало, Синан приказывал нещадно сечь виновных, когда же я укорял его за излишнюю суровость, он говорил:

— Сам я — человек неприхотливый, но мне поручено важное дело, и я должен беречь силы, ибо только я могу исполнить этот приказ султана. Главное препятствие на пути наших войск — река Драва, до которой нам еще ехать и ехать. Когда весеннее половодье сносит там мосты, то никакому дьяволу не удается восстановить их раньше лета. А мне нужно навести их сейчас!