Читаем Крепостной шпион онлайн бесплатно

сего за две недели до гибели на плахе короля Франции Людовика XVI, когда после падения Бастилии прошло уже три с половиной года, а до восшествия на престол артиллерийского генерала Бонапарта оставалось ещё одиннадцать лет, в северной части Парижа в маленькой таверне под яркой круглой вывеской «Чёрный петух», сидя на высоких табуретках пили красное вино три человека.

   — Ещё бутылочку «Amontillado»! — крикнул один из гостей.

Хозяйка подошла к столику. Коричневое длинное платье, красный пояс по моде 1789 года за пояс заложен кинжал, а на голове маленькая шапочка с трёхцветной кокардой.

   — «Amontillado»?

   — Именно «Amontillado»! Две бутылки!

Рассмотрев как следует своих посетителей хозяйка не сдержала улыбки. Двое сидящих за столом в одежде более всего походили на провинциальных буржуа, но холёные руки и немного растрёпанные, но ухоженные волосы выдавая в них аристократов. Первый — голубоглазый блондин с тоненькими только пробивающимися усиками. Второй — огненно-рыжий широкоплечий красавец. Третий посетитель оказался женщиной. С нескольких шагов не различишь. Обычное дорожное чёрное платье, громкий певучий голос могли принадлежать и подростку, но, приблизившись, хозяйка ясно увидела нежный овал лица, алые губы, тёмные огромные глаза, каштановые локоны на щеках.

   — А что будет пить мадемуазель? — спросила хозяйка, не без иронии.

   — Тоже, что и господа.

Девушка усмехнулась и заговорила с голубоглазым блондином на незнакомом кабатчице русском языке.

   — Мне кажется, никогда не научусь выдавать себя за мужчину.

   — По-моему, глупо было и пробовать, — отозвался тот, так же по-русски.

   — То, что ты, Аглая, шпагой и пистолетом владеешь получше гвардейца, ещё не даёт тебе возможность отрастить гвардейские усы.

   — Прости, Андрей Андреич, не могу с тобою согласиться, — возразил рыжий. — Твоя сестра не вызывает во мне никаких чувств кроме дружеских, хотя я не смог бы отказать ей в красоте, потому, что мне кажется, здесь нет разницы — женщиной ты выступаешь против бунтовщиков или мужчиной. Но давайте о деле. — Он понизил голос до шёпота. — Вчера был курьер, привёз пакет от магистра. Магистр предлагает нам любой ценой препятствовать казни короля.

   — Но каким образом? Как мы можем препятствовать? Право же, Виктор, посуди сам. Как?

   — Многие депутаты выступают за тюремное заключение. Казнь Людовика предрешена, — сказал рыжий Виктор. — Марат заявил в своей речи, что аристократы пьют кровь народа. Теперь я думаю, бунтовщики, казнив очередного аристократа, будут открывать его пальцами рот и проверять были ли у Дракулы клыки.

   — Увы, они всё понимают буквально, — согласился Андрей, — но как же, что нам делать? Мы не можем оставить требование магистра без внимания.

   — А по-моему, нам следует уделить внимание этому прекрасному вину, — сказала Аглая. — Мы случайно удивили хозяйку, а это дурно.

В таверне было тихо и полутемно. Хозяйка продолжала вытирать со столов.

   — За свободу! — крикнул по-французски Виктор, демонстративно поднимая свой бокал и прежде чем выпить, прибавил немного тише по-русски, — храни Господь жизнь короля Франции Людовика XVI!

   — За монархию и справедливость! — также по-русски поддержал его Андрей.

Бокалы сошлись над столом, и как эхо звоном отозвался шум шагов. Через минуту дверь распахнулась, и на пороге появился не молодой офицер в сопровождении гвардейцев.

Вынимая шпагу, вошедший сразу направился к трём русским.

   — Граф Виктор Александрович Алмазов, — конец шпаги указал в грудь рыжего. — Граф Андрей Андреич Трипольский, — шпага указала на блондина. — Именем Революции и властью данной мне конвентом и народом я арестую Вас по обвинению в предательстве революции.

XVIII век был веком рождения и гибели множества тайных обществ, масонских лож и рыцарских орденов. Все они боролись за свободу и истину, хотя представляли себе свободу истину очень по-разному, и единственным исключением было тайное общество «Пятиугольник».

Ещё в 1782 году по тайному повелению Екатерины II в противовес нескольким уже запрещённым царицей масонским ложам польский князь Станислав Ольховский основал в Санкт-Петербурге ещё одно герметическое общество «Пятиугольник». Устав общества был сочинён, может быть, самою государыней, а может быть отчасти и князем Ольховским.

Члены общества разделялись на две степени — это на «Верхний» и «Нижний» список. Из Верхнего списка общим тайным голосованием избирался магистр. Для принятия в общество новых членов назначались торжественные обряды. Желающий вступить в общество давал клятву сохранять в тайне всё, что ему откроют, даже если это будет не согласно с его мнением. По вступлении в «Пятиугольник» он давал другую клятву. Сверх того, каждая ступень посвящения и сам магистр имели свою особую присягу. Собрания и обряды Верхнего списка должны были оставаться тайной для нижней ступени.

Политической целью общества «Пятиугольник» было, с самого начала, поддержание российской монархии, но средства достижения этой цели не были определённые.

Члены общества обязывались только служить во благо Отечества, способствовать всему полезному, если не содействием, то хотя бы изъявлением одобрения, стараться пресекать злоупотребления, оглашая предосудительные поступки недостойных чиновников, особенно же стараться усиливать общество приобретением новых надёжных членов.

После смерти князя Станислава Ольховского, который на протяжении многих лет был магистром «Пятиугольника», все нити оказались в руках его вдовы княгини Натальи Андреевны. Однако никакие идеи равенства не могли позволить женщине занять ответственный пост магистра.

Место магистра общества «Пятиугольник» занял тайный советник иностранной коллегии Константин Эммануилович Бурса. Цели общества переменились. Под руководством нового магистра «Пятиугольник» сосредоточился, в основном, на научных исследованиях, оккультных знаниях и отдалился от политической жизни России. Только события французской революции заставили «Пятиугольник» вспомнить о первоначальных задачах для создания парижского отделения. С целью поддержания монархии в Париж были отправлены несколько человек, в основном молодые дворяне члены Верхнего списка.

По чьему тайному доносу солдаты национальной гвардии появились в таверне «Чёрный петух». Ответ на этот вопрос и Андрей Андреевич Трипольский получил лишь много лет спустя.

Солдаты вошли в таверну. Немолодой седовласый офицер в потрёпанной форме, вынув шпагу из ножен, и предложил сдаваться и следовать за ним. Но не так-то просто арестовать подвыпивших русских. Под неистовый визг хозяйки один из них толкнул стол и вскочил на ноги. В одной руке голубоглазого русского был заряженный пистолет, в другой блестела сабля.

   — Вы, кажется, хотели нас арестовать? — спросил он весело, обращаюсь к угрюмому офицеру-якобинцу. — Попробуйте! Двое против одиннадцати?

Медленно отступая между столами, с обнажённой саблей в руке, рыжий Виктор задорно подмигнул своему товарищу. Трое против одиннадцати!

Андрей Андреевич взмахнул саблей, отбивая выпад ближайшего солдата, и крикнул:

   — Я запрещаю тебе вмешиваться, Аглая!

Солдат сделал неверное движение и шпага француза, выбитая красиво проведённым приёмом Андрея, полетела и со звоном вонзилась в деревянную стойку. Аглая Ивановна выдернула клинок из дерева буфета. Лезвие, подразнивая замешкавшихся солдат, задрожало в воздухе.

   — Не бойтесь, — сверкая глазами, сказала девушка. Её французский не был идеальным. — Не бойтесь меня обидеть! Давайте, господа якобинцы, немного пофехтуем. Или вы считаете зазорно фехтовать с дамой?

Волосы девушки растрепались от резкого движения и теперь никто не сомневался, что это вовсе не подросток, а юная красавица.

   — Я запрещаю тебе как брат, — Андрей уже отбивался сразу от двух наседающих на него французов. — А коли ты не хочешь послушать меня как брата, я велю тебе не вмешиваться как твой законный владелец!

Трактирщица отошла в угол и стояла там, одну руку положив на рукоять кинжала, торчащую из-за пояса, а другой, по-женски испуганно зажимая себе рот.

   — Ну, хватит, — сказал устало офицер. — Назад! Всем отойти к двери!

Когда четверо солдат со шпагами послушно отступили, офицер опять обратился к русским:

   — Предупреждаю, или вы теперь же отдадите мне своё оружие, или мои люди на счёт «три» просто расстреляют вас. У меня нет времени с вами возиться. Решайте.

Восемь заряженных ружей медленно поднялись. С такого малого расстояния пуля неизбежно должна была поразить насмерть. Офицер вложил свою шпагу в ножны и поднял руку. Но он не успел скомандовать «Пли». Андрей Андреевич Трипольский выстрелил из пистолета, и бросился на пол под прикрытие большого дубового стола.

Офицер прижал руку к груди, захрипел и упал. Из восьми ружей выстрелили только два. Одна пуля ударила в дубовый стол, не причинив Трипольскому никакого вреда. А вторая, предназначенная для рыжего Виктора, угодила в девушку.

Выстрелом Аглаю Ивановну швырнуло на Виктора и оба повалились на пол.

   — Что же вы наделали, — крикнул Трипольский. — За что вы её убили?

Лишённые своего командира, солдаты опустили ружья и сбились в кучу у входа. Пачкаясь в крови, мужчины положили умирающую на спину, и Виктор, склонившись, долго протирал бледное красивое лицо девушки носовым платком, смоченным в вине.

   — Убирайтесь отсюда, — крикнула хозяйка, и непонятно было к кому она обращается толи к солдатам, толи к скорбным фигурам, склонённым над умирающей девушкой.

Виктор не мог оторваться от гаснущих глаз Аглаи. Он шептал что-то, умолял, молился. Он будто сошёл с ума в одно мгновение.

Почувствовав мягкий удар женского тела и кровь на своих ладонях, Виктор Александрович Алмазов, член Верхнего списка «Пятиугольника», человек лишённый каких бы то ни было предрассудков и совершенно не сентиментальный, вдруг ощутил такую острую тоску, такую невыразимую любовную тягу к этой умирающей девушке, что, сам того не замечая, простонал в голос:

   — Зачем вы закрыли меня собой? Лучше б умер я? Зачем?

Побелевшие губы Аглаи Ивановны с трудом шевельнулись. Чтобы услышать её шёпот Виктор склонился так низко, что его щека коснулся её щеки.

   — Я люблю вас, — прошептала Аглая. — Я люблю вас, Виктор. Простите, но я не могла поступить иначе.

бнявшись, мёртвые лежали как голубки почти под воротами императорских конюшен, вблизи церкви так, что круглые пустые звонницы Спаса нависали прямо над ними. Церковь Спаса — надвратная церковь в здании конюшенного двора над южными воротами.

И снежно было и люто холодно в первую неделю после Рождества Христова 1796 года в городе Санкт-Петербург.

Мёртвые тела, подобно любовникам в страсти, припали друг к другу. Окаменевшие фигуры смёрзлись и, чтобы отбелить лицо от лица жандармский ротмистр воспользовался саблей. Хорошо, раз целовались, другого места не нашли.

Ротмистр Михаил Валентинович Удуев, возвращаюсь верхом, в третьем часу ночи от карточного стола, смертельно устал после срединного проигрыша в штоссе и совершенно не был расположен к процедуре опознания трупов. Он бы даже и головы не повернул в сторону покойников, но негласное предписание, полученное накануне, требовало очистить город от тел, насмерть замерзших, и ответственность за это возлагалась на единственный, бывший кавалергардский, а ныне жандармский полк, скрытно переброшенный в столицу по велению государя.

Если бы не это, ротмистр даже и с коня бы не сошёл.

Ледяной наст не хрустел под сапогом Михаила Валентиновича, а будто посвистывал. Прозрачный воздух обжигал как пламя при каждом глотке. Луна полыхала в небе полная яркая так, что город вокруг был хоть и неподвижен, но освещён.

Праздники тихие, не то, что при матушке Екатерине. Ночные выезды по 50 карет устраивали. Лакеев голышом с ледяной кровли, как с горки наперегонки спускали. Смолы для факелов не жалели, да шампанское в сугробы лили без счета из французских бутылок.

А теперь не то, что открытые веселья, жидовская торговля в городе и та пресеклась на время праздничных холодов. Мороз такой, что птица крылья складывает, собаки околевают. За два дня в скудельницу человек сорок сволокли.

Зато никакого беспокойства по службе. Только первого числа, ближе к утру, пьяные гренадеры Измайловского полка, забавы ради, подожгли кабак Медведева на Васильевской стороне. А теперь вот ещё и триста рублей в доме Его Превосходительства князя Валентина оставил.

Но нет худа без добра. Как ты крупный банк снимешь, когда Его Превосходительство тайный советник в убытке остаётся.

Постояв над мёртвыми, Удуев уже хотел ставить ногу в стремя и двигаться дальше, что толку посреди улицы столбом мёрзнуть, когда жена дома заждалась и злеет с каждой новой минутой и деревянными каблуками стучит, нарочно спать не ложится, клавесин мучает. Слуг пугает, свечи дюжинами жжёт. Но как человек в службе совестливый, ротмистр приостановился. Склонившись над мёртвыми, он ещё раз всмотрелся в неподвижные фигуры.

«Странность какая» — подумал усталый жандарм, разглядывая белую застывшую руку женщины. По одёжке, вроде, голь, но ручка-то, ручка! У другой благородной барышни такой ручки не сыщешь. Будто выбитая из мрамора, покрытая лёгким инеем, рука не могла принадлежать женщине из низшего сословия. Тонкие очень длинные пальцы сцепились на вытертом овечьем воротнике. Пальчики не имели даже малейшего следа тяжёлой работы. Они были, словно, сделаны. Каждый ноготок — произведение искусства.

Купола сверкали под луной. Ротмистр посмотрел вдоль улицы. Единственный фонарь на столбе не давал никакого света, тонул в морозном белом сияние, и полосатая полицейская будка выглядела вполне пристойно. Но будка была пуста.

Перед самым Рождеством, отдельным предписанием все будки в столице надлежало заменить новыми. Так, что официально полосатой будки уже не существовало. Но даже самый лютый указ не мог заставить пьяных плотников и маляров работать в праздники.

Проклинаю свою обязательность, Михаил Валентинович привязал лошадь и, поднявшись по высоким ступеням, стал бить кулаком в дверь церкви, призывая на помощь служку.

Невзирая на новый порядок, двери всех храмов, как и прежде, как при матушке Екатерине Алексеевне, были распахнуты и в полночь.