Читаем Крепость на Пристанской онлайн бесплатно

Эту кривую улочку с бревенчатыми домишками, древними тополями и покосившимися заборами, расположенную у реки, называли Пристанской: когда-то дорога здесь вся была устлана досками и по ней ездили к пристани; в тридцатые годы пристань отодвинули за город, улица мало-помалу захирела, заросла травой, а название за ней осталось прежнее — Пристанская.

Зимой на Пристанской поселились двое приезжих — мать и сын, звали их Пелагея Сергеевна и Семен Ильич Земеровы. Она была уже пенсионного возраста, но все еще молодилась: помадилась, пудрила свое рыхловатое лицо с длинным носом. А ему давали кто тридцать, кто сорок лет, но не больше. Был он хмур, молчалив, с нехорошим недоверчивым взглядом. Слегка заикался.

Странно, диковато вели себя Земеровы: ни с кем не водили дружбы, жили замкнуто, ночью и днем держа на двух запорах ворота. Может быть, потому уличная сплетница Анфиса, прозванная за длинный язык помелом поганым, уверяла, что это вовсе не мать и сын, а полюбовники.

Все сходились на том, что Земеровы — люди с достатком. Они купили пятистенный, в три комнаты, дом. Он стоял в глубине усадьбы, за кустами сирени, Поставили новые ворота, новый высоченный забор, за которым виднелась теперь только красная железная крыша, и пристроили шикарную веранду. Сирень вырубили и посадили яблони и смородину. Анфиса, ходившая к Земеровым будто бы за солью, а на самом деле из-за великого любопытства, рассказывала, что у них чего только нету: «и ковры-то по всему полу понастелены, и мебель-то вся блестит, ну как зеркало, и телевизоры всякие».

Хозяин все делал один, только когда устанавливали столбы для ворот, ему помогала старуха. Он вообще был на диво трудолюбив: вставал раным-рано и все что-то строгал, пилил, тюкал топориком, в половине восьмого уходил на фанерный комбинат, где столярничал в цехе ширпотреба. Возвратившись, копошился в огороде, таскал воду, к зависти пристанских баб (им самим приходилось это делать), и снова орудовал пилой, рубанком, топором ловко, молчком — и так до ночи.

Воскресное утро выдалось дождливое, сумрачное. Семен вскочил как по будильнику — перед пятью. До завтрака успел доделать крольчатник. Правда, там и доделывать-то мало чего надо было. Еще на той неделе он построил рядом с дровяником довольно просторную насыпушку с дверью и крышей, а сегодня смастерил клетки. Завтра можно будет сходить за кроликами — один старик обещал продать Семену семь самочек и самца породы «белый великан». Кроликов иногда выносят на рынок, надо покараулить и Достать еще с десяток. Замечательное животное кролик: плодовит и жрет, что попало, даже ветки сирени и всякие отходы с огорода.

Во дворе повизгивал Шарик. Когда мать вынесла помои, Семен заскочил на кухню, набрал корок и бросил собаке. Пелагея Сергеевна кормила Шарика только раз в сутки и то больше одними костями. Семен пытался сам кормить собаку, но мать всякий раз страшно ругалась.

Они молча сели завтракать. Разрывая крепкими зубами телятину, Пелагея Сергеевна сказала:

— По реке до черта бревен плывет. Так прямо, без всякого… плывут и плывут. Ловят мужики.

Пожевала и спросила:

— Слышишь?

— Слышу.

— Ну?!

— Что «ну»?

— Половить надо.

— Как же можно брать чужие бревна?

— А они ничьи. Так просто плывут.

— Кто-то же срубил. Сплавлял. Наверное, наш фанерный, а то деревообделочный иль мебельная.

— Они же плотами, а эти так… по одиночке, неизвестно чьи.

— Оторвалися, значит. Весной часто отрываются. А все одно, мам, лес государственный. За это так за шкирку возьмут, что…

— Перехватывают же другие. За городом, на бережке, вон какие кучи лежат. Мужики уже повытаскивали. Это, понимаешь, такое богатство…

— Сдавать будут.

— Ну еще бы! Так прямо и будут. Для того и повытаскивали. С одним я тут побеседовала. Седни же, говорит, надо все бревешки к себе приволочь.

— Этот лес заводской, мам.

— Может, и они, ротозеи, отпустили. Тока нам-то че до этого. Все одно пропадут.

— Я скажу седни начальству, пусть выясняют, чей это лес.

— Не мели! Будто твое начальство не знает. Бревна ничьи, я тебе говорю. Река их унесет черт-те куды, все одно потонут.

— Нет, такая работенка не по мне.

— Чего трусишься! — Она глядела на него пренебрежительно. — Все одно уплывут, говорю, и потонут где-нибудь. Таких бревешек тыщи.

— Пусть хоть миллионы.

— Хм!

— Этим делом я заниматься не буду.

— Хм!

— Я, мам, не возьму чужой лес.

— Да ведь ничей же! Погляди, скока его плывет.

Семен вздохнул.

— Не будет, смотри-ка на него! У самой реки живет, называется. Рыбешки и той не можешь словить. Сетями весь чулан завалил.

— Запрещено сетями. Браконьерство называется. Это у нас там, на Крайнем Севере, можно.

— Не буровь! Одну маленькую поставишь — эка беда.

Он ответил, что не будет ставить ни большую, ни маленькую. Она назвала его размазней. Семен нахмурился, и до конца завтрака они молчали.

Встав из-за стола, оба торопливо засобирались. Он испуганно посматривал на нее, пытаясь определить: сердится мать или не сердится. С детских лет Семен трепетал перед нею и сейчас, возражая ей, чувствовал какое-то тягостное нервное напряжение. Даже голос стал напряженным, прерывистым.

— Буду я ставить себя под удар из-за какого-то десятка паршивых чебачишек. Здесь же тока чебачишки. А рыбнадзор мечется. Уж лучше так пороблю.

Мать впервые за все утро улыбнулась.

— Вот что… Не славно у нас получится. Надо б дом этот не на меня, а на тебя записать. А новый — на меня. Квартирантов-то лучше б на мне числить, с меня спрос какой.

— Сейчас уж поздно, — печально отозвался Семен. — Не дотумкали раньше.

Они доехали автобусом до центральной улицы, пересели и скоро очутились на противоположной окраине города, где по одну сторону дороги было старинное кладбище, обсаженное соснами, а с другой стояли маленькие, древние, кое-где влезшие до окон в землю дома, с резными, по-сибирски широкими снизу, наличниками.

— Уж больно долго добираться приходится, — проговорила Пелагея Сергеевна. — Но дом, я те скажу, хорош. И просят недорого. Как рядиться буду — помалкивай, а то все дело мне попортишь.

Еще зимой Земеровы начали подыскивать второй дом, десятки продажных домов осмотрели, но все как-то не везло им: то одно не подходило, то другое.

— Вон тот, — Пелагея Сергеевна указала на крестовик, рубленный, стоящий через дорогу от кладбища. — Скучная улица, а название, смотри ж ты, какое веселое, — Луговая.

Дом выглядел не ахти как: покрыт толью, ворот нету, вместо них — жалконькая кривая калитка. Ни сарая, ни хлева, ни дровяника, только нужник. И все же Семен заволновался. Хозяин просил две тысячи с половиной, а дом стоил куда больше: он был новехонек. Не беда, что вокруг него голым-голо. Тот, на Пристанской, у прежнего хозяина выглядел тоже не очень то. Его купили за две тысячи восемьсот, а сейчас за него больше четырех дадут. Здесь и огородище вон какой. Конечно, лучше бы не было кладбища. Но мать сказала, что хоронить тут перестали еще в двадцатых годах. В километре от кладбища стояли четырехэтажные дома — там строился новый поселок, названный Большим по имени Больших лугов, расположенных к востоку от города. В газете писали недавно, что строить многоэтажные дома будут, в основном, в Большом поселке. На Луговой заасфальтировали дорогу, по ней ходят редкие пока еще автобусы из поселка. Но лет через пять-десять Луговая станет оживленнейшей улицей, и тогда крестовику не будет цены.

Подойдя поближе, Семен отметил: двери, наличники и рамы сделаны грубо. «Легче будет торговаться».

Хозяин, пожилой неопрятный мужик с жалкими, как у побитой собаки, глазами, был заметно глуп и жаден. Он все нахваливал огород — «вон какой большой» — и говорил, что в доме можно держать квартирантов.

— Уж страшно дорого просите, — грубовато сказала Пелагея Сергеевна. — Прямо шкуру дерете.

— Да уж не шибко что б, — растерянно отвечал хозяин.

— Как это не шибко? Что это за дом? Что за место? Ни ворот тебе, ни, дровяника, никакого лешего. Все тяп-ляп. И сам дом, если уж по чести говорить, почти рухлядь.

— Ну уж это вы слишком.

— Чего слишком?! Чего там слишком?! Нижние-то бревна подгнили.

— Что вы, господи! — испугался хозяин. — И вовсе не подгнили.

Семен дивился: до чего же ловка его мамаша, ей соврать — раз плюнуть.

— От центра вон как далеко. Сын у меня на фанерном работает. Попробуй-ка до тудов добраться — часа как ни бывало.

— Да что вы! И полчаса хватит.

— Кладбище это. Каждый день гляди на мертвецов…

— Они ж не встают, — хихикнул хозяин.

— На базар — на автобусе. Паршивых спичек купить потребовалось — тоже в автобус влезай. Тут и денег не напасешься.

— В поселок ходите, там есть магазины.

— Ну да, шлепай по грязи-то. Колонка черт знает где.

— Говорят, будто вскорости там вон установят колонку. Это через дом.

— Э-е, милай, говорят в Москве кур доят.

Семену не нравился вызывающий тон матери и вообще вся ее игра, и он предложил:

— Давайте осмотрим комнаты.

Пелагея Сергеевна зло глянула на сына.

Комнат в доме было три. Коридор и кухня. Горницу и боковушку занимали квартиранты.

— Холостяки, — пояснил хозяин. — Тут вот за стенкой Щука.

— Что? — переспросила Пелагея Сергеевна.

— Фамилия такая. Ефим Константинович Щука. Хохол. А туда, через коридор, Старостина Елена Мироновна. Оба, кажись, дома. Все кроссворды решают.

— На пару? — полюбопытствовала Пелагея Сергеевна.

— Да что вы, хи-хи, он старик.

Хозяин постучал в одну из дверей, послышался добрый усталый женский голос: «Да-да», и они вошли в комнату, чистенькую, скромно обставленную: железная кровать, стол, два стула, шкафчик для белья. На столе и единственном подоконнике стопки книг. За столом сидели корявый старик с дерзкими глазами и молодая женщина с бледным смазливым личиком, показавшаяся Семену испуганной. Они решали кроссворд.

— Врач, — хозяин указал на женщину, — а это — пенсионер.

Извинившись, Семен сказал, что они сейчас уйдут. Он заметил, как нервно вздрогнули и поджались губы женщины, ее, конечно, оскорбляли частые смотрины и представление: «Врач… пенсионер…»

А старик был весел. Семен позднее узнал, что Щука вообще человек неунывающий.

— Продаете дом вместе с жильцами? — спросил Щука и повернулся к Семену. — Выдворять нас будете или соблаговолите оставить?

Пелагея Сергеевна резко ответила:

— Вот пог-ля-дим!

— Живите, — сказал Семен. — Мы еще с вами подружимся.

— Да уж какая дружба у работе, то бишь квартиродателя со своими подопечными. А выгонять нас, действительно, зачем? Валюта идет. Да и приятно все-таки, что под вашей крышей находят приют бездомные грешники.

— Ничего приятного не вижу, — каким-то натужным голосом ответил Семен: он всегда, сам не знает почему, испытывал некоторую неловкость, разговаривая с незнакомыми.

Осмотрев дом, Земеровы стали рядиться.

— Дадим тыщу четыреста, — сказала Пелагея. Сергеевна.

— Сколь? — переспросил хозяин.

— Тыщу четыреста. Больше дом не стоит.

— Тыщу четыреста?! — охнул хозяин. — Да вы смеетесь?

— Я, дорогой, не в пример некоторым прочим, в смешки не играю. Тыщу четыреста и ни копейки больше, — рубанула Пелагея Сергеевна рукой и подумала: «За две сговоримся».

— Да мне тысячу семьсот уже давали. Ей-богу, давали. Не верите? Да вы садитесь, куда торопитесь?

Но Пелагея Сергеевна и Семен не думали торопиться, они решили во что бы то ни стало «срезать цену» и сегодня же окончательно договориться о покупке.

В это время Елена Мироновна говорила Щуке:

— Противные какие все эти хозяйчики. Новый-то мне вовсе не понравился. Рожа мрачная, руки тяжелые.

— Да нет, знаете ли, в нем что-то есть. А вот старуха та, действительно, не симпатична. — И Щука усмехнулся: — Не симпатична и как хозяюшка, и, главным образом, как женщина — страшно стара и тоща.

Срядились Земеровы за тысячу девятьсот двадцать рублей. В комнату, где жил прежний хозяин, пустили квартирантов.

Теперь вовсе по горло было у Семена работы. С фанерокомбината он ехал на Луговую и торчал там до ночи: поставил новую калитку, заменил часть прясел в огороде и начал строить крыльцо. Не хватило досок. Эти окаянные доски слишком дорого стоили. Слава богу, подвернулся один дурак-продавец: сломал старую амбарушку и почти задарма отдавал бревна и доски. Половину этого добра Семен уволок к себе.

Тут еще некстати посадка картошки подоспела. Да ведь опять же огороды — великое дело. Если крепко развернуться, даже в Сибири можно получать по два урожая в год. К примеру, посеять редиску (ей и месяца хватит на созревание), а сняв редиску, посадить помидоры. На старом огороде редиска уже поспела. Мать бегает на базар продавать: махонький пучок — двадцать копеек, из рук хватают.

С кроликами еще связался, тоже возни не дай бог.

Семен работал быстро, споро, без передыху. Работал, что называется, до одури. Порой его даже поташнивало и покачивало. В цехе он не мог дождаться, когда кончится смена. На заре вскакивал с постели как подстегнутый.

Уйти бы с комбината, заняться только домашними делами — озолотиться можно. Но тогда быстро за шиворот возьмут. Партгрупорг и то уж спрашивал: почему Семен «такой страшный индивидуалист», почему на лекциях не бывает, с собрания как-то сбежал. «Говорят, хозяйство свое личное раздуваете. За высоким забором живете, как в крепости» (ладно, хоть о втором доме еще не слыхал).

В конце смены к Семену подошел профорг цеха Квасков, старый рабочий, отличавшийся превосходным знанием столярного дела и необычайной словоохотливостью.

— Слушай, тезка… — Он всегда так начинал разговор с Земеровым, потому, видимо, что сам был Семенычем, а Земеров Семеном. — Ну, так как все-таки насчет нагрузки?

Профоргом Семеныча избрали месяца три назад, и с тех пор он без конца пристает с нагрузками.

— Ты плакаты писать умеешь? Нам надо пяток плакатов написать.

— Да что вы! — торопливо заговорил Семен, боясь как бы профорг и в самом деле не «всучил» ему какую-нибудь нагрузку. — Я так напишу, что обсмеются все.

— Не умеешь?

— Не умею.

— Гм. А ты пробовал ли?

— Пробовал как-то.

— Где?

— Когда в школе учился.

— Хо! А ты сейчас попробуй.

— Да что вы в самом деле! Какой я художник.

— Ну ладно…

— Я вообще не умею писать, — добавил Семен и покаялся, потому что Квасков тотчас налетел на него коршуном:

— Как это не умеешь? Ты сколько кончил?

— Ну, восемь.

— Ишь! — хохотнул Семеныч. — Я вот только три, в четвертом-то и на пороге не побывал, а умею. Даже в газету пишу. А тебе с восьми-то классами надо лекции читать.

— Я перезабыл все.

— Чего перезабыл?

— Грамматику всякую. У нас столько людей грамотных в цехе.

— А ты, значит, неграмотный?

— Чего вы ко мне пристали? Сказал — не умею.

— Хорошо. Дадим тебе другое порученье. В воскресенье будет массовое гулянье. Весь комбинат поедет за город. Слыхал? Ты, говорят, музыкант? Так вот, организуй самодеятельность от нашего цеха. Понял? Подбери ребят, которые играют на чем-нибудь, поют, пляшут и всякое такое.

— В воскресенье я не могу. В воскресенье у меня дома работа.

— Ты что, на гулянье не хочешь ехать?