Читаем Крепость Ангела онлайн бесплатно
Мистерия — опыт прижизненного переживания смерти. Я сам поставил этот опыт — и вот переживаю. Мне хотелось уйти по-тихому, но сегодняшний день оставил крутые загадки, необходимо выговориться, пусть на бумаге.
Днем меня понесло с милой художницей на этюды — мрачнейшее местечко у пруда, на исходе нашего леса, бывшего господского парка. Я — владелец, наследник скольких-то там гектаров и облупленного двухэтажного флигелька. Смешно. А впрочем, не до смеха.
Она писала черные ели, я посидел на кочке — болотцем тянет, — тут накатила полдневная тоска (моя обычная, утром и вечером держусь достойно), и поплелся я во флигель, где пролежал, продремал почти до заката.
Явь стала продолжением сна — фреска на стене в изножье кровати (бабкиной еще кровати, с периной) предстала одушевленной, руки персонажей двигались, блеснули из-под капюшона глаза… Это безумное ощущение приходит не в первый раз: кажется, я застаю таинственную тройку врасплох — и вдруг они застывают в стройной недвижности старого (не старинного) изображения. Это бабкина фреска.
Отмахнувшись от морока, я вышел на просторное крыльцо, крытое, каменное, с лавочками под перильцами; на одной лавочке стояли два металлических сосуда необычной формы — необычное ощущение всколыхнулось… Погребальные урны? Что сей сон означает?.. Из закатных зарослей вышел Евгений, давний мой приятель. Я крикнул, приподняв один из сосудов:
— Что это значит, черт возьми?
— А то ты не знаешь! — огрызнулся он столь же нервно; и в тот же миг на тропинке возникли художница с мольбертом и местный доктор, ведя велосипед; все четверо мы сошлись в центре лужайки, у сухого скелета чертополоха; я с прахом в руках.
— Вот те на! — воскликнул болтливый старик. — Кто-то умер?
— Всеволод Опочинин, — был ответ. — Он отравился вместе со своей любовницей.
— Какой любовницей? — спросил я тупо.
— Твоей женой, Родя. — Дружок мой, как нашкодивший мальчик, тревожно оглянулся по сторонам. — Да что вы, действительно!.. Телевизор не смотрите?
Мы молчали. Всего я мог ожидать в нынешней моей «мистерии», но не этого! Доктор объяснил обстоятельно:
— Здесь нет телевизора, у меня есть, но я редко включаю. Когда это произошло?
— Неделю назад, шестого сентября. Точнее, в ночь с субботы на воскресенье.
Из зарослей выступили еще два друга — Степа и Петр, — как гробовщики в трауре, приблизились, в аффектированном молчании склонивши непокрытые головы. Доктор продолжал в профессиональном увлечении:
— Отравление снотворным?
— Ядом растительного происхождения.
— Очень интересно!
— В предсмертной записке Всеволод завещал похоронить его в семейном склепе. Я и Наташу привез.
Я взглянул на урну в руках: в этой зловещей жестянке моя Наташа?
— Здесь Всеволод. Урны слегка различаются. Видишь бороздку в металле? — Что-то он там мне показывал, но я не мог сосредоточиться. — Где ключ от склепа?
— В буфете на кухне, — ответила единственная среди нас женщина и ушла в дом.
Сейчас, ночью, когда я пишу при свете ночника в спальне, вспоминаются самые мелкие подробности — необходимо найти начало и определить конец этой поистине ужасной истории. Конец мне более-менее известен, но вот начало… Не вдаваясь в психологические выкрутасы, перечислю факты — и, может быть, собранные в фокусе, они выявят неизвестное.
Из рода Опочининых, древнего и пострадавшего, нас осталось двое: мой кузен Всеволод и я. Крупнейший промышленник, биржевик — и стихотворец, у которого уже все в прошлом. Сестра нашего общего деда Мария Павловна — художница с сословными претензиями — сумела еще Бог знает когда приобрести этот обломок поместья с парком-лесом и склепом. С двоюродной бабкой мы почти не общались, но этой весной она дала о себе знать, разыграв классическую интермедию с наследством. Да, старуха вызвала нас с кузеном в Опочку, взвесила шансы и объявила: для поддержания дворянского блеска «имение» отойдет к биржевику. Нормально, этого следовало ожидать. Дальше все пошло ненормально: моя жена ушла к Всеволоду, после кончины бабули (только что, на днях) выяснилось из завещания, что склеп достался-таки мне, а любовники (в расцвете сил, богатства и прочих прелестей жизни) вдруг умерли.
Похороны Марии Павловны состоялись в прошлую субботу, пятого; я не поехал. Ближе к вечеру позвонил уязвленный кузен: родовое гнездо уплыло из могущественных рук. Старушка — шутница. Мы встретились впервые после семейного скандала (безмолвного — склок и объяснений не было), в азарте он повышал и повышал сумму отступного. Я, как бешеная собака на сене, послал его к черту: мне не нужен этот склеп, но и ему не достанется. «Завтра же наследства лишу!» — эта забавная его фраза рассмешила нас обоих и на какое-то кратчайшее мгновение восстановила детскую доверчивую связь. Мгновение прошло, мы стояли в громадной полутемной прихожей, среди раскрашенных католических статуй, возле святого Петра, кажется. Вошла она, заговорила. Я послал его к черту. Его, а не ее. Однако ночью она умерла.
Из высотки (необъятная квартира биржевика на площади Восстания) я сразу рванул в Опочку, где меня встретила Лара — бабкина воспитанница… нет, не воспитанница, просто два последних года она за ней ухаживала. «Я еще поживу тут немножко, закончу «Вечерний звон», ладно?» — «Да ради Бога, хоть до конца дней!» Она тоже художница, девочка строгая, молчаливая, с прелестной непосредственностью. Мы не мешали друг другу, несмотря на разность состояний (я горел в огне, она витала в каких-то поднебесных прохладных слоях).
Я смотрел на металлический сосуд в руках, в котором заключался, так сказать, пепел брата моего.
— Женя, почему ты не сообщил раньше?
— О чем?
— Об их смерти.
— Телефона у вас нет. Я приезжал — не застал. Прах отдали только сегодня. Мне с тобой надо поговорить.
— Говори.
— Наедине.
На крыльцо вышла Лара с большим французским ключом.
Заброшенное кладбище со старыми ракитами тут же, в трех минутах ходьбы. Могил уже не различишь в буйстве колючих жестких трав, часовенка — избушка на курьих ножках, без окон, без дверей; за ней склеп из выщербленного черного мрамора — невысокий миниатюрный мавзолей со стальной дверью явно позднейшего происхождения. Поворот ключа, пахнуло «нездешним» холодком — плесенью времен, — нагнувшись, я спустился по крутым ступенькам в тесный гробовой застенок. За мной протиснулся Евгений со второй урной. Остальные столпились у входа, усугубляя вечные сумерки.
— Отойдите! — Я взмахнул рукой, они сгинули.
В центре на каменном полу стояли два гроба.
— Бабка твоя, — прошептал Евгений. — И ее муж. Куда поставим?
— Все равно… ну хоть к стенке. Он завещал трупы сжечь?
— Об этом не упомянул. Так удобнее.
— Удобнее? — Меня чуть не разобрал дикий, на грани рыдания смех; впрочем, справился. — Для кого удобнее?
— Мы с тобой потом поговорим, — каркнул дружок коротко; на пороге я бросил последний взгляд на прах, ощущая блаженное бесчувствие.
Из приличия (а может, сказывался некий подспудный ужас) мы постояли кружком возле склепа; плакучая листва, слегка тронутая золотым распадом, струилась до земли. Доктор, оптимист и материалист, не выдержал первый:
— В чем же причина суицида?
Евгений пожал плечами:
— Мир русского бизнеса непредсказуем.
— Всеволод Юрьевич был богат?
— Весьма.
— И кому же достанется состояние?
Женька посмотрел на меня пронзительно:
— Кому — как ты думаешь, Родя?
Я промолчал, доктор не унимался:
— Поэт-миллиардер? Уникальное явление.
Слова старика прозвучали иронически, но взгляд, обращенный на меня, сверкнул восхищением — так глядят на незаслуженного везунчика, избранного судьбой, — и мы отправились во флигель пить водку.
Нас было пятеро — Всеволод, Евгений, Степа, Петр и я, — пятеро стихоплетов, ходивших в поэтическую студию «Аполлон» во Дворце пионеров. Лет двадцать назад, ну да, где-то по пятнадцать нам было. И был мэтр, снисходительный гений из мелкого журнальчика, впрочем, мы быстро откололись и организовали свой кружок (собирались у меня), почему-то тайный. Все прошло, стихи прошли, однако тайное братство наше осталось, и они заседали (без меня) в прошлую субботу у Всеволода.
Всех бывших пиитов биржевик щедро пристроил: Евгения, нежного лирика, — личным секретарем; Степу, матерого модерниста, — управляющим; Петра, сурового реалиста со слезой, — менеджером по рекламе. Я один держался в гордой простоте. И вот сегодня эти деятели, тайные собратья, собрались в Опочке хоронить патрона. «Король умер — да здравствует король!»
Степа и Петр привезли выпить и закусить, мы сели в большой комнате на нижнем этаже — изящная лестница в два марша вела на второй, узкие стрельчатые окна в мелких переплетах без занавесей и каменные плиты пола придавали нашей трапезе изысканный монастырский колорит. Впрочем, было мясо, но, кажется, никто не ел, пили Ларин морс с мятой и брусникой и водку — за упокой, за царствие небесное, за «землю пухом». Однако удобнее оказалось сжечь… и спрятать скорбный прах под мраморные своды.
Доктор крепко принял, закурил папироску и заговорил:
— В прошлую субботу, на похоронах Марьюшки, внук ее производил вполне здоровое впечатление. Его, конечно, разочаровало завещание (напоминаю, Родион Петрович, оно хранится у меня), но не верится, что этот удар сокрушил его.
Друзья смотрели на меня: за двадцать лет мы привыкли наши делишки обсуждать конфиденциально. Да не все ли равно теперь?.. Я кивнул Евгению, он начал нехотя:
— Конкретная причина самоубийства мне неизвестна и в записке не указана. Из Опочки он вернулся мрачный, читал поэму.
— Поэму? — переспросил я.
— «Погребенные»! — вдруг прогремел Евгений.
Я похолодел.
— Так называется фреска Марии Павловны! Ведь так, Лара?
Художница кивнула, тоже вроде пораженная. Я пробормотал:
— Три фигуры — три фурии, сидящие за трапезой, лиц не видать, перед ними чаша с вином…
Петр вставил:
— Об этом в поэме ни слова.
А Степа возразил:
— Но он же не дочитал до конца… Что-то уж больно знакомое, Родь, уж не композиция ли рублевской «Троицы»?
— Это пародия: демоны вместо ангелов. Фреска написана нашей двоюродной бабкой тридцать лет назад на стене в спальне. Действует угнетающе.
Доктор как будто обиделся:
— Марьюшка была очень талантлива, очень.
— Откуда вы знаете?
— Как откуда?
— «Погребенные» — ее последняя вещь.
— А вот и нет! Она еще рисовала дворянский пруд, тут, в окрестностях, но уничтожила.
В наступившем молчании художница сказала тихонько:
— Надо же, я сейчас над этим пейзажем работаю.
Я спросил:
— Почему он не дочитал этих самых «Погребенных»?
Ответил Петр:
— Он вдруг сказал: «Возникло срочное дело, надо позвонить. Ждите». И ушел почти на час.
— Он звонил мне, — пояснил я; друзья так и впились в меня взглядами. — Мы с ним виделись.
— Виделись? — цепко уточнил Петр.
— По его настойчивому приглашению. Торговались насчет семейного склепа, я не уступил.
— Почему к нам не зашел? Мы в гостиной сидели.
— Не хотел.
Степа нахмурился:
— Петь, не лезь в семейные дела. Самоубийство установлено, дело не заведено.
Петр тяпнул водочки.
— Мой друг погиб! — Сейчас рванет рубаху на груди («Мой друг бесценный…»). Сдержался.
Я кивнул Евгению:
— Рассказывай.
— Я нашел трупы в постели. Они погибли одновременно, занимаясь любовью.
Даже эта безобразная картинка не смогла вывести меня из блаженного бесчувствия, почти равнодушно слушал я рассказ Евгения, скупой и монотонный. В ту субботу он остался ночевать у патрона по его просьбе (так случалось иногда). Воскресенье, у горничной и у охранников выходной. Он ждал до полудня.
— А зачем ты ждал? — уточнил Петр.
— Сева приказал: «Меня не беспокоить ни под каким видом. Завтра опознаешь наши трупы».
— У вас такие шуточки в ходу? — изумился доктор.
— У Севы. Надо знать его юмор… макабрический, так сказать. Он много пил в тот вечер, имелось в виду… то есть я имел в виду: буду возиться с его похмельем.
— Он был алкоголик?
— Алкоголики не сколачивают миллиардные состояния. Но иногда, изредка, ему нужна была разрядка.
«Однако! — Я усмехнулся про себя. — Однако как везет убийце! Нет, просто все одно к одному…» Я спросил:
— Во сколько вечером вы расстались с Севой?
— Где-то в одиннадцатом я спать лег, а он удалился в спальню.
— Вы вместе пили?
— Нет. Он был с Натальей Николаевной.
Евгений постучался, вошел — любовники, голые, лежали на огромном белом ложе-жертвеннике, — попятился было, но что-то поразило его, заставило приблизиться… Мертвые тела. На полу записка:
— Что за черт! — закричал я. — Кто такие «податели»?
— Он сам и Наташа — так я объяснил следователю.
— И тот поверил?
— Рядом на тумбочке стояли два пустых бокала и бутылка с шампанским, половина примерно… везде отпечатки пальцев самоубийц. На полу — пузырек, пустой, но анализ показал…
— Пузырек? — перебил я. — Что за пузырек?
— Из-под французских духов Наташи, на нем обнаружились отпечатки пальцев Всеволода.
— В нем был яд? — уточнил доктор.
— Следы яда. Очень слабые — в бокалах. Ну и в трупах при вскрытии. Я объяснил, что покойник, — бубнил Евгений монотонно, — в силу своего саркастического характера мог оставить именно такую предсмертную записку. Дата — шестое сентября, почерк его.
— Ну а мотив?
— Горничная подсказала: сложные взаимоотношения между любовниками.
— Как же меня не вызвали?
— А кто знал, что ты в Москве? — Евгений на секунду поднял голову, взглянул — какая мука в глазах! — Я сказал, что муж с мая отсутствует, уехал на заработки.
— Я вернулся в тот день, шестого сентября.
— Кто ж знал…
Наступившую паузу нарушил доктор:
— Каков состав яда?
— Какой-то сложный, в основе — болиголов.
— Ага! Болиголов пятнистый, произрастает в поймах рек. Весьма ядовит. Откуда у Всеволода Юрьевича взялся такой редкий яд?
Евгений пожал плечами:
— Он же химик по образованию, когда-то в НИИ работал. В общем, дело закрыли, покойников выдали, сегодня я получил урны из крематория.
Наступила выпивальная пауза, мужчины приняли по полной; художница потягивала из глиняной кружки брусничный морс, курила, глядя в высокое окно с вековой липой, еще пышной. Заговорил управляющий Степа — толстый здоровяк, кровь с молоком — «с коньяком», уточнил бы я, зная его пристрастие (правда, сегодня он пил водку):
