Читаем Кремлёвские мастера онлайн бесплатно

 начале нашего века академик Алексей Александрович Шахматов готовил к изданию очередной XXIII том Полного собрания русских летописей.

В тиши своего кабинета при свете лампы с большим зеленым абажуром ученый читал страницу за страницей рукописную книгу, привезенную из подмосковного монастыря — Троице-Сергиевой лавры. Судя по написанию букв, по принятым сокращениям, книга относилась ко второй половине XV столетия. А начиналась она с летописи.

Первая, десятая, двадцатая страницы были хорошо знакомы академику. Они повторяли текст уже известной летописи из Ростова Великого. Но вдруг под годом 1462-м в привычный текст сделана вставка: «Того же лета месяца июля 27, священа бысть церковь камена святый Афанасеи на Москве, во Фроловских воротах, а придел у нея святый Пантелеймон, а ставил ее Василий Дмитриев сын Ермолин. Того же лета поновлена стена городная от Свибловы стрельницы до Боровицких ворот каменей, предстательством Василия Дмитриева сына Ермолина».

Еще одна вставка — к 1464 году. Затем — к 1466, 1467, 1469, 1471, 1472 годам. Алексей Александрович даже дернул себя за рыжеватый ус, столь неожиданно было открытие. Кто-то очень подробно, со знанием всех деталей вписал в летопись сообщения о некоем Василии Ермолине. Может, сделал это писец по договоренности с заказчиком, а может, сам Ермолин…

— Гипотеза, господа, гипотеза… — произнес вслух любимое присловье Алексей Александрович.

Он откинулся к спинке кресла и прикрыл усталые глаза. Тут было над чем задуматься. Впервые стало, наконец, известно первое имя русского строителя Кремля. Правда, Ермолин жил и работал во второй половине XV века. Имена его предшественников еще неизвестны, но все равно это успех…

Когда в 1910 году летопись была напечатана, ее так и назвали — «Ермолинская».

Но стоило только появиться книге в продаже, как тут же возникли споры: «Можно ли называть Ермолина зодчим?» А поводом послужил текст самой летописи. О каждой работе Василия Ермолина написано, что она выполнена его «предстательством».

«Предстатель» — это значит «заступник, проситель за кого-нибудь, заботник, покровитель, стоящий впереди, перед…». Так написано в «Толковом словаре русского языка» Владимира Даля.

«Ермолин только брал подряды на строительство, — утверждало большинство историков. — Обратитесь к Далю, и вы поймете, что Ермолин только нанимал каменщиков и руководил ими. А планы и проекты создавали другие. Кто? Не знаем. Но Ермолин не мог быть архитектором. Не стройте иллюзий…»

Понадобились десятилетия и множество самых различных исследований, чтобы ученые, наконец, пришли к выводу: в конце XV века, когда каждая строительная артель представляла собой самостоятельно действующий коллектив творческих людей, руководитель работ неизбежно становился и архитектором, то есть человеком, продумывавшим и создававшим внешний облик возводимого здания. Поэтому можно считать Василия Ермолина первым из известных нам русских зодчих, строителей Московского Кремля. Детство и юность его теряются в туманных далях. Он не оставил записей о них. На страницах летописи Ермолин появляется впервые уже в зрелом возрасте и пишет о себе не просто по имени, а с отчеством, что разрешалось людям только почтенным и именитым. По сведениям той же летописи, он тесно связан с митрополитом, с великим князем и, конечно, лицо в Москве хорошо известное и немаловажное…

Вот он шагает по древним улицам Кремля, замощенным дубовыми плахами. Высокий, в меру дородный. На вид ему лет сорок пять, В холеной окладистой бороде уже проглядывает седина. На нем кафтан зеленого бархата. В частые поперечные складки подобраны длинные узкие рукава. Тонко позванивают ажурные серебряные пуговицы, каждая чуть не с яйцо величиной. Блестят на солнце серебряной вышивкой сафьяновые сапоги с лихо загнутыми кверху острыми носами. На голове у Ермолина шапка «мурмолка» — высокая, с плоским верхом и отворотами по краю.

Василий Дмитриевич торопится во дворец к великому князю…

Жарким летом 1365 года за рекой Неглинкой вспыхнул сильный пожар. Резкие порывы юго-западного ветра раздували пламя, и вскоре весь город превратился в гигантский костер. Трещали горящие бревна, разбрасывая вокруг снопы искр. Мычали, блеяли, ржали обезумевшие животные. Кричали в испуге дети и женщины. Стоял кромешный ад, где одинаковые муки принимали и праведники и грешники.

За три часа город выгорел дотла. Сгорел Кремль, его могучие дубовые стены, поставленные еще при Иване Калите. Погорел посад и дома за Москвой-рекой и Неглинкой. И пополз по Москве слушок, что начался пожар не случайно, что подожгли город вражьи люди — или литовцы, или злоумышленники от тверского князя. Однако тщательный розыск виновных не открыл.

Пожар случился летом, а уже зимой великий князь московский Дмитрий Иванович, получивший через несколько лет прозвище Донского, решил окружить Кремль настоящей каменной стеной. Вскоре из подмосковного села Мячково начали возить к Кремлю глыбы строительного камня. А весной 1367 года «заложи Москву камен и начала делати беспрестани». Известный историк русской архитектуры Н. Н. Воронин подсчитал, что на перевозке камня в течение четырех зимних месяцев, пока стоял лед на реке, работало почти пять тысяч саней.

А на самом строительстве в летние месяцы было занято ежедневно более двух тысяч человек — каждый пятый взрослый житель города.

Сначала выкопали гигантский ров протяженностью в две тысячи метров. В ров забили сваи, сверху навалили камней и обильно залили известью. Когда известь застыла, начали класть стены и девять массивных башен. Шесть из них имели проездные ворота — Никольская, Фроловская (теперешняя Спасская), Тимофеевская — с востока, Пешкова, или Водяная, — с юга; Боровицкая и Ризоположенская (теперь Троицкая) — с запада.

Каменные стены Кремля стали лучшим доказательством возросшего могущества московских правителей. Не случайно тверской летописец отметил: «На Москве начали ставить город каменный. Надеясь на свои великую силу, князья московские начали приводить всех князей русских под свою волю».

Год спустя после окончания строительства к Москве подступило войско литовского князя Ольгерда. Подошло и остановилось перед каменными стенами. Трое суток метался Ольгерд в своем шатре, кричал на своих полководцев, сулил богатую добычу воинам, а взять каменную крепость Москвы не сумел. Новый Кремль оказался неприступным.

Но с годами от многочисленных осад, от частых московских пожаров стены ветшали и осыпались, а в тяжелые годы междоусобиц лихие люди по ночам выламывали и увозили даровой камень. К середине XV столетия, когда 27 марта 1462 года великим князем московским стал молодой Иван III, первая каменная стена Кремля была похожа на старый латаный-перелатаный кафтан.

асилий Дмитриевич торопился во дворец к великому князю. С утра прибежал к Ермолину в дом расторопный посыльный: «Великий князь Иван Васильевич зовет купца пред свои очи». Неспроста, видимо, позвал великий князь. Ожидал Василий Дмитриевич, что проведут его в горницу. А вышло иное. Позвали на хозяйственный двор. Ой, к добру ли это?

Посреди двора перед распахнутыми воротами конюшни великий князь кормил медовой коврижкой своего копя. Два дюжих конюха с трудом сдерживали горячего жеребца, который вставал на дыбы и дико ржал.

Увидев Ермолина, великий князь махнул конюхам рукой, чтобы увели жеребца, и поспешил Василию Дмитриевичу навстречу. Не соблюдая установленных приличий, не дав Ермолину вымолвить даже слова, сам первый заговорил о деле, которое, видимо, хорошо продумал.

Главное сейчас — это укрепить Москву, начал великий князь, укрепить так, чтобы возвысилась она над всеми городами, а в случае беды, к примеру, нашествия татар или литовцев, сумела бы Москва устоять черед врагом. Надобно для этого в первую очередь подновить, укрепить старые кремлевские стены. В тех местах, где поставлены дубовые заплаты, возвести каменные стены заново. Для столь важного дела нужен ему, великому князю, верный помощник и надежный друг. И хочется, чтобы Василий Ермолин стал таковым…

С почтением, с радостью, даже с трепетом слушал эти слова Василий Дмитриевич. Ведь не каждого облекает государь таким доверием. Не каждый день такое счастье выпадает.

…А великий князь продолжал увлеченно раскрывать перед Ермолиным свои планы. И, словно торопясь поскорее убедить купца в правоте своих слов, потащил Ермолина за собой через задние, хозяйственные, ворота усадьбы прямо в город к стене, к Боровицкой башне Кремля.

Князь вышагивал по неподсохшим дорожкам, по мелким лужам. Ермолин торопился за ним, отставая на полшага. Четыре стремянных, поджидавшие здесь же, на хозяйственном дворе, двигались следом.

Завидев идущего князя, выскочили и построились караульные у башни. Не двинулся с места только часовой на верхней площадке, да два сторожа застыли у здоровенного дубового ворота. Они готовы были по условному сигналу опустить тяжелую железную решетку и закрыть для всякого въезд и выезд кремлевский.

Под охраной воинов князь с Ермолиным стали подниматься но крутой лестнице на боевую площадку башни.

Ермолин очутился здесь впервые. В мирное время никто, кроме стражников, не имел права подниматься на башни и стены Кремля. И от радостного ощущения новизны, от широты открывшейся картины Василий Дмитриевич не сумел сдержать удивленного возгласа.

Внизу, прямо под ним, текла Неглинка. У самого устья, при впадении в Москву-реку, стояла старая мельница. Медленно крутилось ее позеленевшее от времени колесо. И от брызг висела над ним тонкая, едва приметная радуга.

За рекой до самого горизонта, укрытого лесом и Воробьевыми горами, тянулись дома и домишки, отгороженные друг от друга высокими заборами. И точно для того, чтобы нарушить скучное однообразие заборов и крыш, в самых неожиданных местах поднимались к небу островерхие крыши многочисленных приходских церквей.

Ермолин слишком долго любовался открывшейся панорамой, и великий князь нетерпеливо повернул его за плечо. «Сюда смотри!» — он ткнул пальцем по направлению угловой Свибловой башни. Залатанная во многих местах деревянными щитами, кое-где разрушенная до самого основания, крепостная стена представляла убогое зрелище. Защитить город в этом месте она, конечно, не могла.

Правда, тот участок стены, который протянулся от угловой стрельницы вдоль Москвы-реки, выглядел получше, покрепче. Может, оттого, что огонь многочисленных городских пожаров добирался сюда реже, чем в другие места, эта стена казалась на солнце белее и наряднее прочих.

И опять, наверное, дольше, чем следует, загляделся Ермолин. В приземистые ворота Чешковой башни, что высилась как раз посредине стены, вползали, точно большие серые жуки, возы с различной кладью. Вот два воза сцепились, и сразу вокруг них забегали, засуетились маленькие человечки. А еще через минуту-другую донесся до Ермолина шум начавшейся потасовки, Даже стража, стоявшая за спиной князя и Ермолина, заинтересовалась происходящим. Вытягивая шеи, воины изо всех сил старались разглядеть, что там происходит.

Только великий князь остался безучастен к начавшейся драке. Не дожидаясь спутников, он заторопился вниз. Обогнув свой хозяйственный двор, мимо Соборной, мимо Ивановской площадей князь направился к противоположному концу города, к Фроловским воротам — главным воротам Кремля. Лишь у Вознесенского монастыря, расположенного неподалеку от ворот, князь на минуту задержался. Здесь за дощатым забором высилась недостроенная, обгоревшая при большом пожаре каменная церковь. Хотел князь что-то сказать, подумал минуту-вторую, а потом махнул рукой и пошагал дальше к воротам.

А по Кремлю уже пронесся слух, что великий князь сам пеш с малой стражей осматривает город. И со всех улиц и переулков заспешил народ. Кто просто полюбопытствовать, кто воспользоваться случаем передать просьбишку или жалобу князю, заранее написанную дьяком. Заторопились на улицу княжеские и митрополичьи бояре. Не ровен час кто из них понадобится князю, а может, скажет государь какое-нибудь важное слово, и останется для них это слово неведомо.

Когда великий князь и Ермолин подошли к Фроловской башне, там их уже встретила гудящая, кричащая, галдящая толпа. Увидев это людское скопление, великий князь вскочил на подведенного коня и ускакал прочь, бросив уже на ходу, что ждет Ермолина нынче вечером у себя в покоях.

Василий Дмитриевич, растерянный от свалившихся на него теперь забот, остался один в кругу шумящей толпы. Его о чем-то спрашивали, кто-то что-то говорил ему, а он, отмахнувшись от всех, пошел вдоль стены — от Фроловских ворот к Никольским.

Здесь, на задворках боярских усадеб и монастырских домов, было непривычно покойно. Остро пахло сырой разогретой землей и прошлогодними прелыми листьями. Из-за высоких заборов доносилось мычание коров, блеяние овец, квохтание кур, скрип колодезного колеса. Высокий женский голос звал какого-то Ваську-сорванца. Что-то натворил этот Васька, и теперь женщина грозила оторвать ему уши. Василий Дмитриевич вдруг весело рассмеялся: припомнил, как когда-то ему, мальчишке, надрал уши отец. Вместе с дружком Петькой утащили они тогда огромную тыкву. Выдолбили у нее середку, прорезали дырочки для глаз и рта, воткнули внутрь горящую свечу и темным вечером поставили у ворот. То-то напугалась и подняла истошный крик старуха соседка.