Читаем Красный коридор (СИ) онлайн бесплатно
Annotation
Скарулис Андрей Владимирович
Скарулис Андрей Владимирович
Красный коридор
Мне девять лет. Я бегу по ячменному полю в сторону небольшого холма. Колючие остья хлещут по голым коленкам и рукам. Солнце такое яркое, что кажется, отражается в уже начинающих наливаться желтизной колосьях. Жаркий воздух маревом поднимается над землёй и дрожит над крышами старых склепов, что приютились на самой вершине холма. Лето, август. Пронзительно синее небо и пьянящий аромат трав.
Там, на холме, я это уже знаю, откроется вид на бескрайнее, колышущееся, словно живое поле. Там ветер будет развивать отросшую за лето чёлку, бросать выцветшие на солнце пряди в глаза и приносить запах далёкого леса. Завтра я уезжаю в город. И я бегу на холм, чтобы ещё раз увидеть далёкий горизонт и запомнить пьянящее чувство простора и ветра. И, когда наконец на вершине в широко распахнутые глаза брызнет синева небес, золото поля и далёкого, в жаркой дымке, горизонта, я запрокину голову к небу, и раскинув руки во всё горло заору: "Эге-ге-гей!!!". Мне девять лет, я счастлив.
***
Я сам так решил. А сам ли? Решение принимается на основании сделанных выводов. Выводы основываются на логических построениях, которые я осуществляю на базе той информации, жизненного опыта, испытываемых эмоций и переживаний, которыми я владею на данный момент времени. А что или кто является поставщиком этой базы? Внешний, окружающий нас мир, и люди вокруг нас, их мысли, слова, поступки. Так сам ли я решил? Да, процесс мыслительной деятельности принадлежит однозначно мне. А вот остальное, вряд ли. И, соответственно, принятое решение не является полностью моим. И чаще всего ответственность за него несут гораздо большее число людей, чем я один, ибо пусть опосредованно, но именно они влияли на то, какое именно решение я принял сейчас. И мог ли я принять другое решение, поставленный окружающей действительность в положение, откуда увидел только такой выход? Наверное. Может быть. Беда, что вариантность решений я увидел уже после, когда уже всё решено и сделано.
А вот расплачиваться всегда приходится только самому, остальные участники категорически не желают разделять ответственность. И отмазка у них шикарная - ты сам так решил. И ведь не поспоришь, действительно сам. Наверное, заумные психологи, с ласковыми глазами сумасшедших, смогут доходчиво и ненавязчиво окунуть тебя в бочку говна и убедить что всё именно так, как и надо, и что именно этого ты и хотел, когда принимал решение. Вот только почему, где-то чуть ли не на подкожном уровне, я не могу принять, и согласится с этим? Да, я нисколько не умоляю, и не снимаю с себя ответственность за то, что я сделал, и я согласился с той ценой, что выставила жизнь в счёте.
Вопросы, вопросы. В поисках ответа сгорают последние силы. Метаюсь по закоулкам собственной души. Из памяти всплывают подробности давно прошедших дней. Я вспоминаю дословно разговоры пятнадцатилетней давности...
***
-Их лица счастливы. Они дарят солдатам цветы. Они снабжают армию едой. Они знают, что мы несём им возможность просто выжить, а потому стараются от чистого сердца. Хм... по крайней мере до тех пор, пока не обретут то, что им нужно. - капитан улыбнулся.
- А потом? - спрашиваю я пытаясь стереть с подбородка капли чужой крови.
- А потом они станут неблагодарными свиньями, которые поставят перед собой новые цели и будут искать способы их достижения. Если для этого им будет нужна Россия, то они продолжат целоваться в десны, если нет - то наши отношения резко охладятся. Как говорят пиндосы, "it"s only business".
Как же, ты, был прав капитан! Ведь вроде простая вещь, чётко сформулированная сущность человеческой неблагодарности. И ведь так во всём. В политике, в жизни, в любви...Я всё равно не понял этого тогда. Понадобилось ещё десять лет шишек набитых собственным лбом, море выпитой горечи разочарований и измен, чтобы эта, высказанная ещё тогда тобой мысль, достучалась, наконец, до моего воспалённого в поисках выхода мозга.
***
Цвет войны - не защитный хаки и не кроваво-красный. Цвет войны - черный. Траурное дымное небо. Черные от въевшейся грязи, запредельной усталости и хронического недосыпа лица. Черная, как битум, запекшаяся кровь. Иссиня-черные раздутые тела убитых. Черные кресты на свежих могилах. И даже золотые церковные купола сквозь смоляной дым пожарищ кажутся черными...
Убитые и бьющиеся в агонии тела, куски мяса, оторванные конечности, кровь, мозги, содержимое кишечника, стоны и крики ужаса раненых, ползающих в этой каше и сладковатый аромат парного мяса, смешанного с запахами фекалий и крови, от одной только смеси которых, с непривычки, может желудок вывернуть. И меня рвало. Рвало до жгучей горечи желчи. А мозг отчаянно сопротивлялся, в слепой надежде защитится от этого ужаса, но казалось, я слышал, как раз за разом лопались и осыпались стеклянными осколками очередные представления о том, что люди так не могут поступать. Могут... и поступают.
А ещё я отчаянно, панически, до судорог и колик в животе, боялся первого боя. Мелко подрагивает нижняя губа, я бледен, глаза не могут остановиться на каком-то одном предмете. Вздрагиваю от каждого разрыва, и, кажется, что меня бьёт нервная дрожь.
- Страшно?
- Да.
- Когда стреляют - всегда страшно. Но есть способ. Стрелять самому. В ответ. Тогда вместо страха остается злость и ярость.
- Не могу...
- Не могу - это без сознания или паралич. Всё остальное - не хочу! - и короткий, жесткий позатыльник. Голова бьётся каской о стенку окопа, и вниз бежит маленький ручеёк песка. - Встал и сделал!
Встаю. Делаю. Стреляю. Куда? Понятия не имею, куда-то в сторону стены разрывов, дыма и пыли...
***
Я лежу за спешно наваленном из диких камней бруствером, около старой, перекрученной течением времени, сосной. Автомат, обмотанный уже посеревшими бинтами, словно решил отдохнуть и смотрит слепым зрачком дульного среза в пронзительно-синее, прозрачное небо. Тихо. Только шум ветра запутавшегося в ветвях, словно подчёркивает эту тишину. С утра подмораживало, но выглянувшее сейчас солнце, сверкает на пятнах ноздреватого снега, который ещё остался на склонах.
- Лебедев! - окликаю я напарника.
- А? - слышится в ответ.
- Лебедев, а тебя как зовут, а?
- Антон... - после долгой паузы, говорит он.
- Странно, - хмыкаю я, - серб, и Антон... Что так?
- Мать русская, - меланхолично, набивая магазины к РПК, отвечает он.
- А-а-а-а, - тяну я, - а почему тогда Лебедев?
- Не знаю, Лебедев и Лебедев... всю жизнь так живу.
- Сколько той твоей жизни!? Девятнадцать? Двадцать?
- Двадцать. В мае будет.
- Так это ж скоро! Напьёмся, - мечтательно зажмуриваясь восклицаю, - сливовицы возьмём, шашлыков наделаем... или лучше вообще махнём к самоходам, у них там связистки симпатиш-ш-ш-ные есть... загуляем!
Я закрываю глаза, и словно окунаюсь в эту, ещё несостоявшуюся вечеринку. Образы настолько яркие, кричащие, что на миг, кажется, что нет этого холодного, продуваемого склона и надежды, что "бандерлоги" пойдут по нижней, более удобной тропе, а мы через два часа свернёмся и пойдём догонять своих на перевале.
- Лабус, как думаешь, они здесь пойдут?
Я оглядываюсь на Лебедева. Выше меня на голову, светло-русый, почти блондин, с по-детски синими глазами. "Пацан ещё", - проскальзывает мысль. " А сам-то что? На много старше? - с едким сарказмом спрашиваю себя, - да. Старше. На два года. И на полгода войны...". Я смотрю на небо, оглядываю склон перед нами и чувствую, как, что-то необъяснимо меняется на этом пятачке гор. Словно напряжение, висевшее до сих пор в воздухе, размытым по окрестностям полем, резко, скачком, собралось в одной точке вокруг нас.
- Хуже, Тоха. Они уже идут.
- Скоро? - тихо, будто бы боясь спугнуть вязкую тишину вокруг, спрашивает Тоха.
- Да. - односложно отвечаю я.
Раскладываю под руку набитые магазины. Достаю из разгрузки три гранаты, отжимаю на них усики. Потом на это времени может и не быть. Труба гранатомёта удобно устроилась в углублении между корней сосны, только руку протянуть. Чувствую, как меня начинает бить крупная дрожь.
Лабус? - слышу шёпот Тохи, - мы умрём?
Поворачиваю голову к нему. Он тоже боится. Страх по-разному действует на людей. Я дрожу. Тоха, вон посерел лицом. Во втором взводе мужик в ступор впадает, пока ему сержант пендаля не даст... Боятся можно. Это нормально. Любой человек на войне боится, и нет в этом ничего зазорного. Только идиоты и дети верят, что они бессмертны. И взвод гурий на том свете не сильно утешает под обстрелом. Главное, чтобы страх тебя не парализовал, а ты смог его приспособить для выживания. Не существует "не могу", есть одно слово - "приказ". Нет на войне храбрых и трусливых - есть люди, способные выполнить "надо". Тут работает самолюбие, чувство долга и окружение. А человек всегда боится. Страх - это такая защитная реакция. Но его надо перешагнуть, тогда, кажется, что страха нет. Так что все боятся.
Не нормально, когда страх начинает диктовать. Диктовать поступки, суждения, образ мыслей и жизни. Не нормально, когда страх выглядеть в чужих глазах нелепо или не такими как все, заставляет предавать и отказываться от своих убеждений. Не нормально, когда страх стать "белой вороной", заставляет быть серой массой протоплазмы упакованной в мировые бренды. Ярко, красиво, стильно... как фантик конфетный. А внутри пустышка. Мыльный пузырь в радужных разводах.
Мы все хотим выжить. На войне особенно. Инстинкт самосохранения заменяет все остальные. Мне не важно, что думают обо мне другие, я хочу выжить и победить. Мой страх поставлен на службу Долгу. Чести. Идеи конце концов! Я верю в то, за что сражаюсь, и мне всё равно страшно. Да, я не тот матёрый волчище, как наш капитан-"афганец", но зубки уже режутся, режутся. И запах крови уже давно не пугает, а заставляет шире раздувать ноздри, превращая улыбку в оскал.
- Конечно, Тоха. - отвечаю я, - все мы когда-нибудь умрём. Но, мы с тобой не умрём сегодня. И не здесь. Я тебе больше скажу... Я иногда вижу будущее. - Я говорю тихо, почти шепчу, но я знаю что Тоха меня слышит.
- Так вот. Не здесь. Не сейчас, и не сегодня. Вот увидишь. Всё именно так и будет.
***
Минск. Лето. Душное марево поплывшего от жары асфальта, шум улиц, гомон людей. Где же это было? А, на проспекте. Я вышел из-под навеса уличной кафешки. Чашка кофе, стакан холодного сока и выкуренная с особым удовольствием сигарета подняли настроение. На какой-то момент город расцвёл побитыми пылью красками.
- Девушка! Добрый день. Простите за беспокойство, но вы не могли бы уделить мне толику вашего времени?!
Улыбка. Открытый взгляд. В голосе задор и обещание. Она останавливается, улыбается в ответ. Ура! Есть контакт.
- Да
- Девушка, милая. Не сочтите за навязчивость, но... увидел Вас... сражён. На повал. Безумное желание с Вами познакомиться. Умоляю, скажите. Как Вас зовут?
- Алина, - с улыбкой, стреляя взглядом из-под ресниц, отвечает она.
- Ахуительно... - теряя настроение и интерес, бормочу я себе под нос. Разворачиваемся, уходим. Это просто имя. И возможно, девушка там была замечательная. И, может быть, я отвернулся от своей судьбы, но... Алина. Это до сих пор как красная тряпка. Имя, как синоним предательства. И ничего не могу с собой поделать. Второй раз я этого уже не переживу.
Поэтому, молча уходим. Никому, ничего не надо объяснять.
***
- Плакать пробовал?
- Пробовал... Не получается. Морда кривится, губы дрожат, а глаза сухие. Злость накатывает... Убить готов.
- Обсудим?
- Нет.
- Можешь объяснить почему?
- Могу. Но не буду.
Миленький кабинет, мягкая мебель, ублюдочные занавески, которые раздражают меня, с каждым визитом всё больше и больше.
Вот так и беседуем. Типа терапию проводим. Спасаем очередного параноика, в моём лице, от общества. Или общество от меня. Но я, загнал своё "я" глубоко -глубоко. Над всем этим понастроил бетонных капониров и дотов. Врыл в землю танки. Растянул в шесть рядов "колючку". Наставил вокруг мин. И любое движение вокруг меня отслеживают сотни стволов, чутко подрагивая на любое шевеление. Только тронь - и плесканёт наружу неприкрытая злоба захлёбывающихся пулемётов.
Всё что произошло тогда, год назад, уже история. А это не то что было, а то во что она верит. Это та версия событий, которая удобна ей, потому что так легче. То, что произошло с моей точки зрения ей не интересно. Так как это может разрушить ту картинку, которую она себе нарисовала. Она намеренно ослепла на один глаз - и видит только удобную часть той реальности. Ту, которая вписывается в простую, гладкую, эмоциональную схему. Злой и ужасный я, и невинная жертва она. Обвинять её в этом? Зачем? Истины нет, ни в её версии, ни в моей. Она где то посередине, но чтобы выяснить это, надо говорить, сопоставить две картинки происходивших событий... а разговор со мной это её самый большой и непреодолимый страх. Страх признаться себе в собственной подлости. А значит, ату его, ату! Это он подонок, а я несчастная жертва.
А кто тогда я? Подонок? Согласен, многие творимые мной тогда вещи очень чётко укладываются в определение этого слова. Я могу привести тысячи стройно аргументированных причин, почему я поступал именно так и никак иначе. Но зачем? Оправдаться? Перед кем? Перед ней? Я всё высказал ещё тогда. Меня не захотели услышать. Так что изменилось за это время? Ничего. Время залечило мелкие царапинки в её душе. С совестью ей уже давно помогли договориться, нашлись помощники. Она молода, красива и счастлива.
А злость. Чёрное, дикое, душащее изнутри бешенство, безумное желание раздавить, уничтожить, распять, вырвать сердце и вонзиться в него зубами... это не жажда мести. Нет. Это реакция на невозможность справедливости на всём протяжении этого безумного отрезка жизни по имени Алина. Алина, которая простиралась в моей душе до самого горизонта и заполняла собой всё внутреннее пространство. Девочка, девушка, с невинным взглядом бездонных карих глаз и смешной привычкой прикусывать нижнюю губу.
- Андрей?
- Да?
- Так и будем молчать?
- Да. Будем...
***
Лицо Красковского... Удивительная у человека способность со всеми дружить и вовремя предавать. Лицемерно объяснять прописные истины, извращая их до состояния неприятия. Затащить девушку в койку в виде спасения её от меня, и бросить через неделю. И всё это под умные разговоры, что именно так всё должно и быть, и именно так ей надо поступать в будущем. Её делают шлюхой, а она только радуется снисходительному похлопыванию по щеке, мол, хорошо трахаешься. Как мало надо девочке для счастья, взрослый дядя похвалил. А мысли, что её банально поимели, даже не возникает.
Я помню, когда она выбесила меня в очередной раз, я чуть не орал:
