Читаем Красный Инкуб онлайн бесплатно

— Проходи и без глупостей. Фильтрация скоро. Не засидишься.

Я обернулся, окидывая своего конвоира взглядом. Он носил тельняшку под бушлатом.

— Дядь, а вы правда матрос?

— Правда.

— И море видели?

— Видел. А ты нет?

— Я всю жизнь в монастыре. Кроме него ничего не помню.

Конвоир немного смутился, вздохнул и сунул мне что-то в руку, прежде чем захлопнуть дверь.

Опять подвал. К ним мне не привыкать, но этот был грязнее монастырского погреба, пахло неприятно, а ещё я теперь был не один. На полу и нарах человек десять. Все хмурые, мятые, у некоторых следы побоев на лицах. Свободных мест не было, и я решил постоять. От земляного пола тянуло сырым холодом. Матрос, как оказалось, мне сунул кусок хлеба. Неплохо. Как увезли с монастыря, ничего во рту не держал. Однако трапеза моя не удалась.

— Адавай жрачку, попенок!

Ко мне подошел коренастый мужик с рябым лицом и свернутым носом.

— Держи. — я отломил половину и протянул ему. Настоятель учил делиться с голодными.

Мужчина принял хлеб и вдруг саданул меня по лицу. Да не ладонью, а прямо кулаком.

— Всю давай. Тебе хавать не надо, попенок. Тебя скоро к стеночке прогуляют. А я рабочий. Меня выпустют.

Бывало меня колотили и в монастыре, но там я понимал за что: ошибся, молитву плохо выучил, рассыпал чего. А сейчас прямо обидно стало, ей богу. Но мне удалось сдержаться, даже когда разбойник вырвал у меня и второй кусок хлеба. Я вообще не гневлив, хоть и бесноватый.

Тут дверь снова открылась.

— Олег Коваль кто?

— Это я. — при ответе ощутил соленый вкус крови.

Мне губу разбили, да ещё и язык прикусил.

— На выход. Идем.

— Быстро же тебя, попенок, раскусили! — донеслось мне вслед. — Топай-топай. Скоро оттопаешься.

Мы с уже другим конвоиром шли по узкому коридору.

— А меня к стенке?

— К Петерсонс. — ответил

— Это хуже или лучше?

— На любителя. — усмехнулся конвоир, подводя меня к кабинету.

Оттуда лился теплый свет керосиновой лампы. Пахло чаем и ещё чем-то приятным. Я зашел, а дверь закрылась за спиной.

— Подходите, товарищ, садитесь. — произнёс человек за столом, указывая на стул напротив.

Странный человек. Лицо молодое, будто детское, хотя лет немало… Военная форма, фуражка, кожаный пояс, тонкие руки.

— Что вы на меня так смотрите? Странно видеть женщину в форме? Вы эти царские пережитки забудьте.

— Так вы женщина? — поразился я, сглатывая слюну.

Мое зрение вдруг приобрело будто особую остроту и хваткость. Словно впервые в сером мире для меня включили яркие оттенки. Я смог заметить светло-зеленый цвет глаз, родинку над правой бровью, длинные ресницы и тонкую прядь светло-пшеничных волос, слегка выбившуюся из-под фуражки.

— А что, не похожа? — возмутилась Петерсонс.

— Простите. Я женщин никогда не видел. Всю жизнь в мужском монастыре сибирском.

— Правда? — возмущение сменилось на жалость. — Дикость какая. А сколько вам?

— Девятнадцать.

— Кошмар. Разве женщины не приходили на службы, не навещали монастырь по праздникам?

— Ходили. Навещали. Но меня на такие службы не пускали. Настоятель говорил — нельзя. Бесы во мне.

— Какие суеверия. Даже слушать тошно. — глаза девушки вспыхнули гневом. — Так над человеком издеваться. Скажите ещё, что они вас в подвале запирали.

— Запирали. — согласился я. — Но для моего блага. Я болезный очень. И аллергия у меня.

— На что?

— На серебро и святую воду. От ладана чихаю громко. Иногда сознание теряю.

— Первый раз такое слышу. Чушь.

Я мог ей возразить, что кожа моя после касаний креста воспалялась, но больше хотелось слушать её. Во мне творилось нечто странное.

— А позвольте вас за руку взять? — вдруг произнес я.

— Что за шутки… — ответила она, а глаза её будто изменились. — Но ладно. Давайте. Убедитесь, что никаких бесов в вас нет и прикосновение женщины вас не убьет.

— Хорошо.

Она протянула мне правую ладонь как при рукопожатии. Наши пальцы соприкоснулись, а дальше началось нечто ещё более странное. На секунду мне показалось будто вижу её одежду насквозь, а под кожей течет и переливается какое-то алое марево. Мое дыхание ускорилось, чувства обострились.

— Товарищ Коваль… — произнесла девушка, левой рукой перебирая бумаги, а голос её слегка дрогнул. Ладонью мою она не отпускала. — Была на вас бумага… Вот же. Отец Дмитрий Коваль, тридцати семи лет от роду геройски погиб в рядах Красной Армии, отражая наступление колчаковских разбойников…

Голос ее снова дрогнул. Я видел, как к лицу девушки приливает кровь, а дышать она начинает через рот. Манящей влагой блестели губы. Мысли в голову лезли самые странные. Складывалось ощущение, что я нечто важное должен сейчас сделать, но что?

— Жарко тут, не находите?

— Так лето. — ответил я. — А вы в кителе.

— Окно бы отворить, да ставни забиты. — пожаловалась она, снимая фуражку. — Стекла ночью выбили. Контрреволюционеры.

Светлые волосы были собраны сзади в пучок из которого выбивались отдельные кудри, казавшиеся золотыми при свете лампы. Она расстегнула верхнюю пуговицу, затем ещё одну, при этом пристально смотря на меня. Я же погладил ее ладонь, проведя пальцами под рукав, но этого было мало. Какой-то странный голод обуял меня. Что-то надо было сделать и немедленно.

— Расстегни дальше. — вдруг произнёс я, не узнавая своего голоса. Любая неуверенность испарилась. По телу бродили волны жара, а ниже пояса в срамных местах творилось нечто совершенно невообразимое.

— Расстегнуть? — нервно переспросила девушка. — А… Да. Вы же никогда… Я должна вас понять. Это…

Она говорила и говорила, но мне почему-то было ясно, что все это лишь оправдания. Решение для себя она уже приняла. Оставалось лишь убедить мораль, что так поступить можно.

— Это естественно. Да. Любопытство.

Нечто хищное, коварно-змеиное проснулось во мне. Оно знало, что делать дальше.

— Давайте, я помогу. — губы мои растянулись в сладкой улыбке, а пальцы расстегнули следующую пуговицу, затем нырнув под китель. Там их ожидало нечто мягкое, податливое, нежное…

Девушка вздохнул, прикрыв глаза. Пусть я не знаю, что делать мозгами, но какая-то часть меня все знает и сделает. Для начала избавиться от одежды, а затем…

— Петерсонс! — раздались голос и стук в дверь.

Девушка тут же отпрянула. Наша странная связь оборвалась. Я более не ощущал её, не замечал каждое движение.

— Сейчас, Петр Леонидович! — ответила девушка, быстро сводя на нет все мои старания по её обнажению.

В кабинете оказался высокий мужчина сурового вида.

— Где дела Аверина и Сташевского? Это кто ещё?

— Коваль. Это который сын красноармейца из монастыря.

— А. Этот. Благодарим вашего героического отца. Документы ему отдай. Ступайте, товарищ Коваль. Советская власть к вам претензий не имеет.

— Куда ступать? — недовольно спросил я. — В монастырь опять?

— Нет монастыря больше. И не будет. А тебе Советская власть работу найдет. Это не беспокойся. Ныне у нас справедливый строй. Иди. Спроси на улице как пройти в отделение партии.

И я оказался на улице. Вокруг небольшой уездный город, ныне взятый советской властью. На окраине лают собаки, а солнце почти село. Надо понять куда податься, но этово-вторых. Во-первых, надо понять, что со мной случилось там в кабинете. Странное возбуждение никак не отступало. Однако самочувствие мое было отличным. Никогда еще не чувствовал себя таким… живым. Кажется, горы сворочу. Но горы мне ворочать не хотелось. Хотелось ещё раз на женщину посмотреть и желательно поближе…

— Живой, попенок.

Я обернулся. Из здания ЧК вышел рябой мужик.

— Проглядели контру. Ну ничего, ещё прижучим. Че лупишься? Вали давай.

И тут я ощутил гнев. Наверное, больше залился не на мужика, а из-за разрыва той страной связи. Однако и рябой мне в морду сунул. Силы же мои будто утроились. Легко сократив дистанцию, я схватил гада за ворот грязной рубахи и…

— Ты что тва… аааааа!

Глухой удар тела о крышу. Рябой не упал оттуда, схватившись за водосток. С громким мявом прыснула в стороны парочка котов.

— Помогите! — истошно заорал он. — Колдун! Барин недобитый!

Вскоре на крики высыпали чекисты.

— Это ты его? — спросил мужик из кабинета.

— Ага.

— На крышу закинул?

— Он сам виноват. — пожал я плечами. — Хлеб у меня отобрал в подвале. Еще и губу разбил.

— Врать не хорошо. — осудил мужик. — А глупо врать так ещё хуже. Цел ты и невредим.

Я коснулся губы. Раны нет, словно и не было. Показалось мне? Да что за бесовщина…

— Он не врет. — вступилась за меня Петерсонс. — Была кровь на губе, когда он в кабинет вошел. Рана была. Я запомнила. А теперь пропало. Тест Менделеева?

— Конечно. В парне килограмм пятьдесят при его то росте. Он на крышу бы и собаку не закинул.

— Товарищи, помогите! — продолжал орать рябой.

— Прыгай, тут первый этаж. — советовали чекисты.

Я снова оказался в кабинете, но уже другом. Из пальца взяли каплю крови на какую-то стекляшку. Все вокруг вдруг начали суетится вокруг меня, предложили чай и папиросы.

— Сухарей лучше дайте. Я не курю, но очень голодный.

— Семьдесят два! — раздался откуда-то из другой комнаты ликующий голос Петерсонс. — Есть контакт.

— Семьдесят два по Менделееву… — задумался мужчина из ЧК. — Много. Неужели внебрачный… Личное дело мне.

Меня спросили про папеньку и маменьку. Я честно ответил, что никого из них не помню. Только деда Тараса, определившего меня в монастырь.

— Он говорил, что папенька мой скобарь, а маменька… — я попытался извлечь из памяти то странное словно, которое мне в монастыре запрещали употреблять. — Шалашовка-лядская.

— Внебрачный! — обрадовался матрос, который недавно конвоировал меня до камеры. — Вот его в монастырь и пихнули.

— Внебрачный или брачный — без разницы. Семьдесят два это Зарница. Инструкции из центра однозначные. Подготовьте личное дело. И машина чтобы через час была.

Ночь я провел в дороге. Двое сотрудников ЧК везли меня в какую-то Зарницу. Это вроде как церковно-приходская школа, но без церкви. Вообще говорили они много, даже что-то обещали, но с каждым часом настроение мое стремительно летело вниз, словно монетка, брошенная в колодец. Мир снова померк. Зрение притупилось, мысли замедлили ход, руки и ноги похолодели. Там в кабинете мне показалось, что впервые за всю жизнь проснулся. Возникла надежда на избавление от вечной усталости, слабости и безразличия ко всему. А теперь снова как головой в прорубь. Где я ошибся? За окном темень кромешная, на душе мрак. Так и уснул в беспамятстве.

Рано утром мы заезжали на какую-то станцию. Мне выдали питание из гречки с тушеной капустой, пересадили в другую машину, да еще день везли. Леса, поля, городишки. Все серое, не мое, пустое.

— Ничего, вот пройдешь фильтрацию, научишься огнем колдовать и будешь карать врагов революции. — подбадривал меня шофер, но было как-то всё равно.

Наконец дорога наша упёрлась в шлагбаум.

— Тут станция, блокпост и флигель фильтрации. Зарница дальше в лес. Но нас туда не пустят. Пошли.

Я послушно вышел из машины, обнаружив за шлагбаумом двухэтажное здание с красивыми белыми стенами, каждую из которых украшала лепнина в виде каких-то сказочных богатырей, крылатых коней и молний. Инородным элементом казалась только фанерная табличка с черными буквами, выведенными простой краской:

«Флигель фильтрации. Соблюдайте тишину».

Впрочем, появившиеся из флигеля люди тишину не соблюдали. Было их двое. Один в плаще и постарше, лицо округлое, крестьянское, а другой бравого вида парень с лихо закрученными усами.

— Вот и он? Да? — спросил усатый, тыкая в меня указательным пальцем. Одет он был в белую рубашку с закатанными рукавами.

— Товарищ Тараруй, вы не лютуйте. — произнес субъект в плаще. — У него опыта нет.

— Одическая семьдесят два по Менделееву. Какой опыт? Его из нагана не пристрелить. Пулемет нужен. Выдержит. А я его так… хлопну. Выдохни парень. Пресс напряги.

А дальше… Все произошло со скоростью вспышки. Удар в живот, затем удар головой о землю, привкус крови во рту, голова кружится и лишь какие-то обрывки фраз доносятся сквозь туман.

— Не может быть…

— Умер?

— В пункт его.

На этом все оборвалось, растворяясь во тьме и тишине.

Сколько был в отрубе — одному богу известно. Несколько раз приходил в себя. Особенно когда рядом с моей кроватью начинали орать.

— Семьдесят два! Семьдесят два! А тут от силы пять. Вредительство! Мы уже рапорт направили…

— Это может быть провокация.

— Лев Леопольдович, да что делать то?

Я отрубался снова, качаясь на волнах боли. В живот будто раскаленных углей сыпанули. Казалось уже так и помру. Но затем среди десятков ничего незначащих голосов я услышал нечто вернувшее меня в сознание.

— Руки уберите!

— Так сама иди.

— Не церемонься с ней, Оль. Если надо можно и пинка дать. Только на пользу пойдет.

Все эти три голоса были женскими. Звучали притягательно и влекли меня. Боль в животе утихла. Будто оставшиеся силы мои собрались в кулак и врезали всякой слабости прямо по морде. Боль была в нокауте. Я поднялся с кровати, впервые осматривая свою палату. Красиво-то как… Картины на стенах, лес нарисован и медведи, полы паркетные, побелка, люстры с лампами электрическими. Но все это не имело значения сейчас. Я вышел из палаты, начав поиски.

— Вы никак не можете обойтись без унижений, да? — в первом голосе звучали надрыв, гордость и плохо скрываемая злость.

— Это не унижение, а обыск. Не надо делать из всего трагедию, гражданка Апраксина.

Мой слух работал сейчас будто только на эти голоса. Женщины были далеко, но я безошибочно определил направление и ловил каждое слово.

— И бельё с меня снимаете? Ну конечно. Я могла спрятать там гримуар или винтовку. — гневно и с нотками истерики продолжала Апраксина.

Голоса… Дальше по коридору и направо. Однако одежда… Я осмотрел себя, обнаружив только пижаму из серой материи. Нет. В таком виде мне появляться там нельзя. Как должна пахнуть подходящая одежда?.. Почему-то я был абсолютно уверен, что сейчас смогу найти все нужное по запаху. Кожа сапогов и перчаток, ткань, прокуренная и затертая в бесконечных дорогах, металлом и маслом пахнет оружие. Я аккуратно приоткрыл дверь одной из палат. Там без сознания лежит раненый с забинтованной головой, а рядом его личные вещи. То, что нужно.

— Вам выдадут новую одежду. — продолжали разговор женщины. — Не выкобенивайтесь. Оль, надо посмотреть там… Ну раздвинь просто.

— Вы две отвратительные, мужеподобные, никчемные кухар… Ай!

— Так, здесь какой-то мелкий камешек, типа драгоценного.

— Все забирай, но руками не трогай. Артефукт может быть.

— Артефакт, бестолочь.

— Я можт неправильно их называют, но в трусы себе не сую. Надо бы этой принцессе клизму поставить. Можт еще чего понапрятала.

— Только попробуйте… — прошипела Апраксина.

— Ну вот мы только и попробуем разок. — рассмеялась в ответ конвоирша. — Так, теперь надо не давая ей снять ошейник как-то нарядить нашу куклу в ее новое платьице.