Читаем Красный Ярда онлайн бесплатно

Тридцатого апреля 1883 года три судички, феи-предсказательницы, с незапамятных времен странствовавшие по чешской земле, добрели до матери ее городов — Золотой Праги. Поздно ночью они незаметно вошли в квартиру пана учителя Йозефа Гашека, проникли в детскую комнату и, став у колыбели, задумались над судьбой только что родившегося мальчика.

Мудрые судички давно не ладили между собой и предсказывали детям разные судьбы. Младшая, добрая судичка, пророчила счастливую жизнь, старшая, злая — несчастливую, а средняя, ни добрая, ни злая, выслушав их, предсказывала обычную судьбу, в которой были и счастье, и несчастье.

Взглянув на младенца, младшая судичка обрадовалась и, не скрывая своего чувства, сказала:

— Мальчик будет счастливым, веселым и озорным. Будет он знаменитым писателем!

Старшая судичка, обиженная тем, что младшая начала предсказывать первой, поглядела на ребенка и задумалась. Младенец открыл глазенки, уставился на нее и поморщился.

— Мальчишка только что появился на свет, а уже недоволен, — проворчала старшая. — Этак он станет великим бунтарем и насмешником.

— Ну, не сердись, сестрица! — ласково произнесла младшая. — Ребенок не виноват в том, что ты устала и что он родился на нашей многострадальной земле. Вспомни, как мы предсказывали судьбы писателям Карелу Гавличеку-Боровскому и Яну Неруде. Оба они крепко спали в своих колыбельках, а когда выросли, то сильно беспокоили австрийскую полицию. Эти писатели осмеивали и бичевали все дурное. Их не сломили никакие преследования. У нас при императоре Франце-Иосифе Первом каждый чех может стать писателем-сатириком, если мы предскажем ему такую судьбу.

— А что за прок писателям от их беспокойного ремесла? — не сдавалась злая судичка. — Живут в нужде. Каких только мытарств не испытывают из-за своих ехидных сочинений. Нет, я не завидую чешским писателям!

— Хорошие писатели любят свою родину, — объясняла ей младшая судичка. — Свое счастье они видят в борьбе за счастье народа. Конечно, очень жаль их — уж больно недолог их век. Мы живем много сотен лет, а они умирают, не прожив и одной сотни. Гавличек давно умер, а Неруда доживает последние годы. Подумай только, что будет с чешской землей, если в ней переведутся сатирики. Мещане только и ждут этого. Но они не дождутся. Пусть этот мальчик станет самым знаменитым чешским поэтом-сатириком! Пусть его узнает весь мир!

— Его узнает весь мир, если он сам сумеет вырваться из нашего чешского мирка, — тихо добавила средняя судичка.

— Эк вы, раздобрились! — ехидно усмехнулась старшая судичка. — Хватит ему славы народного писателя. Как он может стать всемирно известным писателем, если о нашей земле ничего не знают даже соседи? Кроме того, пусть он будет не поэтом, а прозаиком.

— Ну, не упрямься, сестрица! — упрашивала злую судичку добрая. — Я ведь не раз тебе уступала!..

Тем временем средняя судичка повернулась к младенцу и торжественно произнесла:

— Быть тебе, мальчик, знаменитым писателем-сатириком. Что писать — стихи или прозу — решай сам!

Не успела средняя закрыть рот, как злая судичка протараторила свое суровое предсказание:

— Будешь ты, мальчишка, не только знаменитым писателем, но и неукротимым бунтарем. Исколесишь полсвета и многое увидишь. Будешь великим бродягой и неугомонным жизнелюбцем. Будешь ты, чтобы не плакать, смеяться всю жизнь. А жить ты будешь недолго.

— В уме ли ты, сестрица! — возразила ей добрая судичка. — Разве такое надо ему пророчить? Смех доставит ему много радости, — и, повернувшись к младенцу, добавила: — Твои книги, мальчик, будут умными и веселыми. Ты и твой герой будете родными братьями Гонзы, веселого и хитроумного парня, которому мы несколько веков тому назад предсказали счастливую судьбу. Как и Гонзу, тебя и твоего героя полюбят люди.

— Славная, завидная судьба у тебя, мальчик, — согласилась средняя судичка.

Злая судичка с укором взглянула на сестер:

— Во время войны, которая разразится в начале будущего столетия, австрийцы заберут тебя в армию, и ты погибнешь на поле боя.

— Пожалей его, сестрица! — умоляла ее добрая судичка. — Пусть он лучше сдастся в плен, а потом храбро сражается за свободу Чехии.

— Ну, ладно, — смилостивилась злая судичка. — Пусть будет по-твоему. Только он там не выживет. Его убьют в драке пьяные матросы.

— Не убьют, — твердо сказала средняя и, наклонившись над ребенком, прошептала: — Остерегайся своих земляков, малыш. Иные из них хуже иноземцев.

— Пусть он останется целым и невредимым, — пожелала младшая судичка. — Пусть он пройдет полсвета, наберется ума-разума и станет не только великим писателем, но и правителем большого царства-государства…

— Он недолго будет править этим государством, — заметила средняя. — Он вернется к писательскому ремеслу. За свою короткую жизнь ему нужно очень много написать.

Мальчику действительно не хотелось царствовать — он зашевелился и готов был расплакаться.

— Нам пора уходить, — сказала старшая судичка. — Сейчас проснется мать.

— Да, пора идти, — согласились ее сестры.

На пороге младшая судичка обернулась и, ласково улыбаясь, сказала младенцу на прощание:

— Будь счастлив, малыш! Никогда не плачь и не унывай! Смейся всю жизнь!

В густом тумане, заполнившем долину Влтавы, по обоим ее берегам, спала Золотая Прага — мать чешских городов. Ночная мгла словно навсегда скрыла от глаз самые высокие горы и башни — исчезли Вышеград и Градчаны, Петршин и Витков, костелы и дворцы, доходные дома и лавки.

На Староместской площади, возле ратуши и Тынского храма, вцепившись когтями в Марианскую колонну, маячил австрийский двуглавый орел. Когда над площадью гремел гром и сверкали молнии, австрийский герб дрожал от страха и казался уже не грозным двуглавым орлом, а безобразным, неподвижно повисшим в воздухе нетопырем, на голове которого торчало что-то круглое — то ли императорская корона, то ли солдатская каска, то ли ночной горшок.

Ночью куда-то исчезали слуги черно-желтого орла — австрийские солдаты, австрийские полицейские, австрийские судьи, австрийские тюремщики, австрийские сыщики, австрийские чиновники, австрийские цензоры. Вместе с ними убирались восвояси и божьи слуги — римско-католические священники и иезуиты. Покидали свои посты корыстолюбивые, придирчивые таможенные чиновники, которые все еще собирали пошлину на влтавских мостах. Тогда, под покровом темноты, встречались сестры-судички и веселый парень Гонза — сказочные герои, перед которыми австрийские власти были бессильны.

Не спали и куранты Староместской ратуши, построенные и украшенные искусными мастерами. Неустанно, день и ночь, отсчитывали они время. Когда часы били, на башне ратуши совершалось маленькое представление. Фигурки на старинных курантах оживали. Скупец хватался за мошну, щеголь охорашивался перед зеркалом, турок, давний враг монархии Габсбургов, испуганно вертел головой, смерть дергала шнур. Над циферблатом открывалось окошечко, и в нем плавно двигались святые апостолы во главе с Христом. Появление последнего апостола, Иуды, сопровождалось адским грохотом. Под этот грохот предатель проваливался в преисподнюю. Окошко закрывалось, и петух, стоявший над ним, взмахивал крыльями и громким криком возвещал наступление нового часа.

Староместские куранты знают, что время течет то быстро, то медленно, и никогда не останавливается. Кому же, как не им, знать это? Они были свидетелями великих событий и перемен на чешской земле. Они помнят и расцвет Золотой Праги, и ее упадок. Как быстро летело время при императоре Карле IV, чешском короле, когда рядом с пышным вельможным Старым Местом закладывалось и расцветало Новое Место, город нищих ремесленников и богатых купцов, когда был основан университет, ректором которого потом стал славный магистр Ян Гус; оно мчалось, как всадник на взмыленном скакуне в те годы, когда «божьи воины», предводительствуемые непобедимым Яном Жижкой, сражались с железными рыцарями императора Сигизмунда. И как медленно оно потекло после поражения чешских войск на Белой горе. С этого момента куранты отсчитывали столетия бедствий. Чешское государство было уничтожено, народ попал под власть Габсбургов, которые к титулу австрийского императора прибавили титул короля чешского.

Теперь бой пражских курантов напоминал похоронный звон. Тридцать лет завоеватели жгли и грабили чешскую землю. Ее народ едва не погиб — из четырех миллионов чехов уцелело около миллиона. Обезлюдели города и села. Пылали замки и усадьбы непокорных панов. Многие ученые, философы, писатели, художники, музыканты, педагоги, проповедники либо погибли, либо предпочли смирению перед завоевателями горестное изгнание за пределы родины. Иезуиты в черных сутанах первыми возвестили наступление тьмы — они разрушали памятники, ломали статуи, рвали картины, жгли старинные рукописи, книги, даже библии и деяния святых. Для них Чехия была «мятежной гидрой», страной еретиков-гуситов. Они хотели сжечь ее дотла. Чудовищный костер полыхал на чешской земле, и казалось, что на нем после Яна Гуса горел весь народ. Эту печальную годину в своей истории чехи окрестили эпохой ночи, тьмы, мракобесия, временем умирания, засыпания, погребения заживо.

Но свет светил во тьме, и тьма не объяла его…

На короткое время он забрезжил и над чешской землей. В начале XIX века в Чехии, Моравии и Словакии появилось целое созвездие филологов, философов, историков, этнографов, писателей, художников, музыкантов, артистов, собирателей древностей. Они знали, что носителями родной культуры остались крестьяне и ремесленники. Только в их семьях еще говорили на чешском языке, пели народные песни, по-старому одевались и плясали. Желая помочь своему народу, патриоты просвещали его и обогащали его культуру. Народ назвал их «будителями», а это время — эпохой пробуждения, возрождения, воскресения. Будители обратили свои взоры на славянский мир и особенно на Россию, в которой видели надежного друга и союзника.

Австрийские власти, чиновники, жандармы и иезуиты подавляли малейшее стремление чехов к свободе и независимости. Чешский народ не мог примириться со своей рабской судьбой. Против австрийских поработителей восставали гуситы, псоглавцы, моравские заговорщики, ремесленники, студенты, рабочие. Народ ненавидел как австрийских поработителей, так и их чешских прислужников. Для народа лоскутная Австро-Венгрия была мрачной тюрьмой, а старый император Франц-Иосиф I — главным тюремщиком и палачом. Одни чехи считали Австро-Венгрию черно-желтой Бастилией, Могилой народов, Ракоуском, «Раковией» — страной рака, животного, питающегося падалью; другие видели в Австро-Венгрии нетопыря, пугающего людей ночью; третьи представляли ее в виде бездушного бюрократа, за которым маячил все тот же двуглавый орел с крыльями из штыков и лапами, сжатыми в когтистые кулаки.

Пражские куранты отсчитывали последние годы ветхому императору и его империи.

А пока была ночь, и Прага спала крепким сном.

На двенадцатый день мальчика окрестили в старинном костеле св. Штепана, кафедральном соборе Нового Места. Под сводами храма торжественно прозвучали три имени, которыми нарекли ребенка родители и церковь, — Ярослав Матей Франтишек — в честь славянского князя, евангелиста Матфея и богом данного императора Франца-Иосифа Первого.

Родители Ярки то и дело меняли квартиры, стараясь снять их подешевле. Жили Гашеки то в Новом Месте, то на Виноградах. Из одного жилья в другое переезжали бедная мебель, изображения святых. Ярка часто болел и, как объясняла мать, после воспаления среднего уха потерял музыкальный слух. Мальчик не оправдывал пословицы: «Что ни чех, то музыкант», и родителям это было обидно.

Жизнь не баловала семейство Гашеков. Юношей Йозеф Гашек влюбился в барышню Каченку, дочь Антонина Яреша, баштыря — смотрителя княжеского рыбного пруда, и был с нею помолвлен. Тринадцать лет невеста ждала, когда он выбьется в люди, но Йозеф Гашек так и не закончил университет, а без диплома он не мог и мечтать о месте учителя математики в имперско-королевской гимназии. Прослужив два года в реальном училище Сланского, пан учитель Гашек наконец обвенчался с Катержиной Ярешовой. Они мечтали иметь ребенка, но их первенец, Йозеф, прожил всего несколько недель. Супруги были безутешны и воспрянули духом только после рождения второго сына, Ярослава.

Ярке не было года, когда в семье появилась сирота Манка, дочь его дяди Мартина Гашека. Отец Ярки стал опекуном и хранителем ее приданого — пятнадцати тысяч гульденов. Спустя два с половиной года у супругов Гашеков родился еще мальчик — Богуслав, Божка. После его рождения к Гашекам переехал отец пани Катержины. Антонин Яреш овдовел, вышел на пенсию и решил доживать свои последние дни у дочери.

Дети полюбили старого баштыря, его сказки и истории. В них дед выглядел то могучим богатырем, храбро сражавшимся с браконьерами, то хитрым героем лукавых сказок, всегда одолевающим управляющего-обжору.

Ярка любил гулять с дедом по Новому Месту. Здесь жили ремесленники, кузнецы, бондари, плотники, каменщики, пивовары, мясники, колбасники. Особенно его тянуло на Карлову площадь. Там выступали бродячие артисты и красиво, по команде офицера с саблей, маршировали солдаты под бой барабана.

Однажды утром Яреш пошел за табаком и взял с собой внука, который любил глазеть на табаки и сигары в ярких, раззолоченных коробках, красовавшихся на витрине табачной лавки.

Они дошли до Карловой площади, и дед Антонин едва успел войти в лавку, как шалунишка-внук повернулся на каблучках и куда-то исчез. Старик заглянул во двор: мальчишка словно сквозь землю провалился. Дед в отчаянии бегал по площади и спрашивал прохожих, не видели ли они четырехлетнего мальчика в темной шляпе и высоких сапожках. Прохожие только пожимали плечами. Старик вернулся домой один. Супруги Гашеки всполошились и стали искать сына. Полицейские Нового Места были подняты на ноги, но и они не нашли мальчика.

Пани Катержина горько плакала, думая, что ребенка увели цыгане. Но деда не покидала надежда. Он снова пошел на Карлову площадь.