Читаем Красный башмачок онлайн бесплатно

Мальчишки были похожи на мокрых нахохлившихся Воробьёв. Они стояли на кочках у самой дороги и напряжённо ждали.

Герасим пришёл позже всех. Поэтому и досталось ему самое невыгодное место: далеко от ворот. Когда будут выкликать, могут и не заметить. Эх, надо было пораньше проснуться!

Потолкаться у кожевенного завода его надоумила Марфа, дальняя родственница, у которой он квартировал. Герасим искал работу. Но пока неудачно. И тут, вишь, сколько оказалось желающих.

Герасим оглядел мальчишек. Щупленькие, плохо одетые, с бледными худыми лицами. Было им лет по одиннадцать-тринадцать. Герасим заметно от них отличался. Хоть и невелик ростом, но крепко сложен. Ладный армячок на нём лихо подтянут ремешком. На голове мохнатая баранья шапка. Холщовые штаны тщательно заправлены в крепкие, густо смазанные салом сапоги.

Эти сапоги — его большая гордость. Ни у одного мальчишки во всей деревне не было сапог. Ходили в лаптях, а больше босиком. Зимой и вовсе не слезали с печки — не в чем пробежаться по снегу. А для Герасима родители заказали сапоги у бродячего кимряка — телушку-однолетку продали. И всё-то ради его учёбы.

Славилось когда-то обувным промыслом в Тверской губернии село Кимры. И нынче всякого бродячего сапожника называли кимряком.

Герасим тоже собирался стать кимряком — вот только заработает деньги на свою мастерскую да научится делу. Для этого он и приехал в город.

Новенького сразу унюхала собака-попрошайка: от него исходил приятный запах свежей соломы, тёплого хлева и чего-то неповторимо уютного.

Собака подняла на Герасима морду: глянули голодные, полные отчаяния глаза. И у парнишки сжалось сердце.

Он хотел погладить её. Но она тут же отскочила.

— Чего боишься-то, — заметно окая, произнёс Герасим. — Не трону… Как тебя кличут? — И сам ответил: — Небось Бедолага? Как же по-другому. Бедолага ты и есть.

Шерсть на собаке скаталась, бока ввалились, хвост был поджат под самое брюхо. Герасим всё-таки дотянулся до неё и почесал за ушами. Собаке понравилось: ещё никогда ей так приятно не делали. В знак благодарности она даже попыталась вильнуть хвостом. Но ничего не получилось: хвост оказался перебитым.

— Ну-кось постой. — Мальчишка принялся её ощупывать. Собака тихонько повизгивала. Но не вырывалась.

Ага, понятно. Герасим достал из-за пазухи тряпицу, оторвал от неё кусок. Потом подобрал с дороги пару щепок и прибинтовал к хвосту.

— Не горюй, — подмигнул он. — Заживёт, как на собаке!

Пока возился, в воротах появился мастер. Без лишних разговоров обошел мальчишек и четыре раза ткнул пальцем: «Ты, ты, ты, ты».

Возле новенького он остановился. «Гляди прямо в очи, не переставай улыбаться, — вспомнил Герасим напутствие матери. — Трудно отказать человеку с хорошим взглядом и доброй улыбкой».

— Ишь, белозубый! Ну иди и ты.

Герасим наскоро нагнулся к Бедолаге: «Жди меня». И поспешил за мастером.

Остальные мальчишки враз разбежались: заторопились на рынки и в торговые ряды — авось там удастся подзаработать.

А счастливчиков привели в мрачный сырой цех. В нос ударил удушливый кислый запах.

— Кхе, кхе, кхе, — неудержимо раскашлялся Герасим. Слёзы выступили из глаз. Ничего более противного ему не доводилось нюхать.

Всё помещение занимали огромные деревянные лохани и чаны, наполненные тёмной жидкостью. В узких проходах между ними застыла чёрная слизь. Плесень покрывала стены.

Рабочие в длинных кожаных передниках таскали на шестах кипы мокрых кож и раскладывали их по лоханям. Другие, распластав кожи на наклонных козлах, с усердием скребли их длинными резаками. Вокруг летели кожаные стружки и липкие брызги.

Ребят подвели к низенькой грязной скамье у печи.

— Скидывай сапоги, — скомандовал мастер.

Мальчишки разулись и без стеснения начали высоко закатывать портки. Глядя на них, и Герасим снял свои новые сапожки, аккуратно сложил их подошва к подошве и, выбрав место почище, прикрыл армячком.

— Старшой, куда загонять мальчишек? — крикнул мастер кому-то.

Появился старичок в надвинутом на лоб картузе и круглых железных очках.

— Сейчас попробуем. — Он нагнулся над низким чаном, где в буром киселе лежало нечто мерзко-скользкое. Взял в щепоточку жижу и попробовал её на вкус.

Герасима аж передёрнуло.

Заметив его гримасу, старичок ласково сказал:

— Не брезгай. Ничего дурного в «хлебнике» нету — мука, яйца да немного соли с квасцами. Это тебе не «клюквенник».

Герасим поинтересовался: а из чего «клюквенник»? Мальчишки захихикали: ишь, не знает! Старшой строго глянул на них поверх очков.

— «Клюквенник» — это куриный помёт. В нём кожу вымачивают. Так положено в сапожном деле. — И добавил: — Ежели хочешь стать сапожником, должен уметь кожу готовить. С неё всё ремесло и начинается. Ужо расскажу, как это выделывается: сначала кожи солят. Затем квасят в «клюквеннике» и в «хлебнике». Ещё кожу дубят: отмачивают в растворе, запаренном дубовой корой или ивовыми прутиками. Потом кожу красят, затем мездрят — или, иначе говоря, счищают неровности. При этом много раз приходится кожу промывать в тёплой и холодной воде. И вот приходит время, когда она становится гибкой и мягкой и её уже можно просушивать. Только после этого всего кожа становится пригодной для шитья сапог. А вот барышням на бальные туфельки идёт исключительно лайка. Для неё особые правила приготовления. Скажем, разминать лайку требуется только мальчишескими пятками, — чтоб сделалась кожа нежной и мягкой. И никак по-другому нельзя.

Босоногие ребятишки влезли в чан. Положили друг другу руки на плечи, сомкнули хоровод и затянули старинную песню:

Это бесконечно повторяемое заклинание, казалось, помогало ребятам не свалиться в чан. Поначалу было занятно скользить по сырым шкурам. Но постепенно силы стали оставлять. Начало щипать голые пятки. От монотонных движений и дурного запаха стала кружиться голова. Герасим едва дождался заводского гудка, известившего о конце работы.

В награду за усердие с мальчишками расплатились не деньгами, а… пирожками.

Получил свой пирог и Герасим. Усталым вышел он за ворота. Моросило. Сыпал нудный дождик пополам со снегом. Вконец промокшая, дрожащая всем телом Бедолага встретила мальчишку на дороге. И странно: он ей несказанно обрадовался. Было приятно, что он не один.

И опять он погладил собаку. Она жалостливо заскулила.

— Да, правда, ты ж голодная, — спохватился Герасим. — Хочешь пирога?

Первый отломленный кусочек Бедолага проглотила не моргнув. Герасим дал ещё. И опять она с жадностью схватила кусок. Он снова отломил… От пирога вкусно пахло постным маслом и запечённой капустой. У Герасима текли голодные слюни. Но он не решился отказать Бедолаге и скормил ей весь свой «заработок».

Повеселевшая собачонка побежала провожать его домой.

У Марфы за столом как раз вечеряли. На столе дымился чугунок с картошкой, сдобренной поджаренным чухонским шпиком. Собралась вся семья во главе со Степаном, Марфиным мужем.

Но к столу Герасима не пригласили: посчитали, что он сыт. А Марфа ещё и упрекнула его:

— Мог бы ребятишкам гостинца принести — пирог-то дали большой.

Герасим ничего не сказал про Бедолагу. Он не обиделся на Марфу. Замотанная жизнью, она превратилась в патлатую ворчливую бабу. А ведь была когда-то в деревне первая резвушка…

На следующее утро Герасим собирался на работу вместе со Степаном. Они выпили по кружке заваренного смородинным листом чая да закусили горбухой хлеба. И ушли: Степан — в мастерскую, Герасим — опять к воротам кожевенного завода.

И надо же такому случиться: опять ему встретилась Бедолага. Радостно завиляла хвостом.

Всё повторилось, как в первый раз: мастер отобрал четверых мальчишек и в придачу его, белозубого.

Опять они мяли лайку и опять заработали по пирогу. И снова Герасим свой пирог почти весь скормил Бедолаге — только оставшиеся крошки стряхнул себе в рот.

Так продолжалось несколько дней. Пока однажды Марфа не подняла крик:

— Степан, да устрой ты его куда угодно! Только бы не воняли его ноги! Задыхаюсь… Дети кашляют… И ещё собаку привадил.

— Где? — спросил Степан.

— У крыльца ошивается.

Степан вышел. У Герасима сжалось сердце. Что будет с Бедолагой? Прогонит ведь!.. Он так к ней привык. Но вступиться за животинку не посмел: сам тут был на птичьих правах…

Тем временем за дверями послышался грохот и стук. Степан с кем-то разговаривал, но трудно было разобрать. Собака не лаяла.

Наконец Степан вернулся.

— Выгнал? — спросила Марфа.

— Под крыльцом конуру устроил.

Марфа в злобе бросила ухват об пол.

— Все вы против меня собравшись… — И заплакала.

— Не кричи, Марфа. Хуже зверей живём. Добро делать разучились. Пускай собачонка себе живёт. Детишкам будет с кем играть.

Марфа дулась целый вечер. А потом сама же собрала с мисок кусочки и накрошила Бедолаге похлёбку.

Странная была эта Марфа. Орала злобно, а делала по-доброму. Видно, непроглядная нужда сделала её такой. Своих четверых ребятишек она щедро награждала подзатыльниками и не менее щедро ласкала и жалела. Вечно она торчала у плиты. Варила и стирала, и беспрерывно обтирала руки о грязный передник.

Именно Марфа настояла на том, чтобы Степан отнёс мастеру присланный из деревни окорок.

— Не подмажешь — не поедешь.

И действительно, окорок возымел своё действие: Герасима взяли учеником в колодочную мастерскую Булгакова. Находилась она рядом с фабрикой «Скороход», и делали на ней колодки, по которым на фабрике шили башмаки.

Поначалу Герасима определили мальчиком на побегушках. Бегал он под навес лесопилки укладывать в штабеля буковые чурки. Потом бежал к рубщикам помогать колоть толстые круглые брёвна. Потом относил болванки пропаривать в паровом котле. Затем нужно было намыливать распаренные болванки и укладывать их сушить в клети. Всюду поспевай, а в награду — одни подзатыльники.

Когда наступала пора тесать из тех болванок заготовки, работы у Герасима ещё прибавлялось. Рубил заготовки самый сильный и меткий сапожник Харитон. Было страшно смотреть, как он, придерживая одной рукой болванку, строгал её острым, словно бритва, топором. Ни одного неверного удара, ни одной лишней стружки не спустит с деревяшки. Ну, а Герасим хватает на лету заготовки, прячет в мешки и только успевает убирать вокруг колоды стружку.

Брались рубить заготовки и другие. Но у них получалось хуже: много дерева шло в отходы, да и сами заготовки часто выходили кривыми и косыми. Уж никуда не годились, ими топили печь.

Однажды кто-то оставил у печи мешок с заготовками. А Герасима как раз снарядили печи топить. Мальчишка и побросал всё, что было в мешке, в огонь.

Но оказалось, что там, в мешке, были настоящие заготовки.

Как узнал про это мастер, схватил он Герасима за шиворот, снял с себя кожаный ремень и давай стегать мальчишку что есть силы.

Мастерская огласилась громкими воплями:

— Ой, пощадите! Ой, помилуйте!

Но мастер был неумолим. Да и другие сапожники помалкивали: раз виноват, по справедливости и бьют. Жаль, конечно, парнишку, но за вину должон терпеть…

Наконец вмешался Харитон. Он тяжело опустил свою огромную ладонь на мастерово плечо, не выпуская из другой руки топор.

— Ну, поизмывался и будя!

Мастер тут же отпустил мальчишку, и Герасим с проворностью мыши юркнул в тёмный угол за дровами. Там и просидел до вечернего гудка. Уходил домой со слезами. А пожаловаться было некому. Только уткнулся в тёплую Бедолагину шерсть и, всхлипывая, излил ей душу.

На другое утро Харитон усадил Герасима рядом с собой на низенькую липку — деревянную сапожную табуретку с парусиновым сиденьем. Сказал хозяину:

— Буду к колодочной науке парня приучать. Теперь, кто к нему заимеет претензии, пущай разбирается со мной.

Булгаков согласился.

— Но учти, — сказал он. — Раз взял помощника, сам ему и плати.

Так было всегда. Поэтому знающие рабочие не любили учеников: мало того, что выдавай ему свои профессиональные секреты, еще и плати ему из своего кармана. Они предпочитали видеть мальчишек на побегушках. А своё умение про себя держали. Сапожник Кузьмин так обычно говаривал: «Пошто бросать на ветер знания. Научишь тут всяких, а самого за ворота вышвырнут, как ненужного».

Но Харитон не побоялся взяться за обучение. Человек он был добрый, отзывчивый, и характер у него был щедрый.

Не поскупился он потратить на Герасима время.

— Сделаем из тебя заправского сапожника, — подмигнул он мальчишке. — За битого двух небитых дают.

Надел на Герасима длинный до пят передник с нагрудником из толстенной кожи. Вручил необыкновенно длинный тесак с ручками на обоих концах. Да ещё прибавил разных ножей и напильников целую кучу.

Показал он Герасиму, как ловчее держать заготовку, чтобы она одним концом упиралась в верстак, а другим — в кожаный нагрудник.

— Гляди: что нужное, оставить, а лишнее стесать.

— А с чего глядеть-то?

Харитон смутился. Он, опытный, знал колодку наизусть. А мальчишке нужен был какой-то образец.

— Тогда гляди, к примеру, на свою ногу…

Герасим тут же разулся и посмотрел: нога как нога — ничего в ней особенного нет.

— А чего на неё глядеть, — с досадой сказал он.

— Неправда твоя. Рази не видишь: нога у человека хитро устроена. Знаешь вот, на чём ты стоишь?

— На подошве.

— И да, и нет… На двух подушках, которые есть в подошве, — на пяточной и носочной. Глянь, а между ними мосток поднимается арочкой. В нём спрятана косточка-пружинка. Ты идёшь, а она мягко пружинит.

— А пальцы зачем?

— Пальцы ноге дадены исключительно для ходьбы. Пяткой ступаешь — пальцами отталкиваешься. Такая у них работа! Да и вообще, любая косточка, любая мышца в ступне для своего дела предназначена. И обувка не должна мешать, а помогать в ходьбе. Поэтому-то и строгаем колодочку точно по ступне.

Уразумел Герасим. Взгромоздил он босую ногу на верстак и принялся по ней резать колодку.

Увидев это, сапожники рассмеялись. А он знай делает своё дело. От усердия даже язык прикусил.

— Шибко не размахивай, — предупредил Харитон. — Не ровен час, пробьёшь нагрудник тесаком, калекой останешься.

Смастерил Герасим колодку: точь-в-точь его правая нога.

— Добро! — похвалил Харитон. — Теперь по ней левую строгай.

Но Герасим пока ещё так не умел. Ему нужно было на образец смотреть. Скинул он левый сапог, вытянул ногу на верстак. И опять вызвал всеобщий хохот.

Да пусть себе смеются! В мастерской ведь не так часто бывает весело. Медленно приходило к Герасиму мастерство. Бывало, и запорет заготовку. Сразу же мастер тут как тут: штраф, мол, с учителя за то, что недоглядел.