Читаем Красный атлас [СИ] онлайн бесплатно

— Блонди, тебе звонит Света Корниенко.

— Хорошо, мам, иду.

Я аккуратно снимаю с колен сметку и шлепаю в коридор к телефону, по дороге припоминая, нет ли у нас сегодня примерки или еще чего.

Вроде нет, значит можно просто поболтать, как все нормальные дамочки, не испытывая чувства вины за не подготовленную к примерке очередную тряпочку.

Светлана моя постоянная заказчица, а также соседка и хорошая приятельница. От ее близких подруг меня выгодно отличает то, что у нас разный круг общения. Мы ходим в гости к разным людям, ссоримся и миримся с разными близкими друзьями. Поэтому друг с другом можем сплетничать сколько угодно, сводя к минимуму риск вольного или невольного воздействия на какие-либо жизненные ситуации. Если с самой Светкой мы ведем долгие беседы «за жизнь», то с половиной участников ее рассказов я только здороваюсь, а остальных хорошо, если знаю в лицо.

Конечно, поверять свои секреты всегда достаточно рискованно, но тут присутствует деление на секреты и Секреты. Еще лет в двадцать пять меня учила старшая подруга: «если хочешь пооткровенничать, то открывай только те тайны, которых не жалко». Думаю, такое разделение присутствует у всех здравомыслящих женщин. Да, в какие-то моменты своей жизни они делятся с близкими самыми тайными тайнами, беря страшные клятвы о молчании. Близкие хранят ценную информацию, молчат, — чувствуют себя сильнее, превращая ее в тайное оружие, которым, может, и не воспользуются никогда, но ведь мысли о возможности использования появляются! Появляются и утешают в собственных неудачах, или помогают пережить ваш успех, или дают возможность проявить к вам побольше христианского милосердия. А если ваши страшные тайны через пару дней становятся всем известны, то вы уже знаете, чего ждать от близкого человека, при этом, так и не дав ему в руки настоящих козырей. Не слишком весело, но если нет возможности исповедаться по-настоящему, то ваши скелеты в шкафу должны остаться исключительно вашей собственностью. На этот раз Светлане не до сплетен. Она звонит, чтобы сосватать мне очередную клиентку:

— Понимаешь, она видела на мне твои вещи, ей очень нравится. А сама она, ну, немного нестандартная. Светин стиль общения — мягкость и уют. Она никогда не дает резких оценок людям и событиям. В голосе присутствует воркование и мурлыкание одновременно. Она не наградит подгадившего ей человека соответствующим эпитетом — просто добавит в конце рассказа (сама, немного удивляясь своей реакции): «Я так плакала…» или: «Мне было так плохо…», и со злыднем все становится ясно. Поэтому оценка «немного нестандартная» меня настораживает. Но в уныние не вгоняет — стандартные редко шьют себе вещи, больше покупают. Я привыкла к разнообразным нестандартным. Посему утрясаем время визита и прощаемся.

Приходит Татьяна одна и оказывается невысокой, весьма пухленькой блондинкой в больших темных очках. Прекрасный загар. Прямые волосы до плеч выбелены до состояния гофрированной бумаги. Первый раз вижу человека, которому настолько идет откровенный кич, — ее просто невозможно представить с другими волосами. Я радуюсь — люблю нестандарт. А нестандартность кича бьет по восприятию еще сильнее. Конечно, она в чем-то черном, местами кружевном. Конечно, на плече висит крошечная сумочка на тонком шнурочке, а с ног скидываются в прихожей босоножки из черных и золотых ремешков. На высокой шпильке. В сорокаградусную жару. В жизни женщины всегда есть место подвигам. Мне не впервой знакомиться с людьми на пороге своей квартиры, поэтому все идет по уже наработанному сценарию:

— Я Блонди… Оч. приятно, да, Света звонила, можно не разуваться, ну тогда вот здесь… Тапочки? Ну да, в такую жару….

Проходите вот сюда, нет, сумочку лучше с собой и пакет тоже. Два момента объединяют практически всех моих разнообразных посетительниц: все новенькие пытаются оставить в невообразимо тесной прихожей свои сумки, авоськи и пакеты, возводя из них шаткие пирамиды на крошечном столике с телефоном. А еще, зайдя в мою комнату, сразу устремляются к древнему, продранному и безнадежно продавленному полукреслу с поцарапанными деревянными подлокотниками.

Стоит этот калика меж двух диванов, на мой взгляд, достаточно уютных. Летом я застилаю колючую обивку патриарха легким покрывалом, и, когда поднимается с него очередной сиделец, покрывало сложено в четкий рисунок ног и задницы сидевшего. Даже если сидел он недолго и неподвижно. Зрелище откровенно неприличное. Хорошо, что уходящие, как правило, не оглядываются на сиденье. А мне, в зависимости от отношения к ушедшему, можно выбирать — сразу расправить покрывало, или еще полюбоваться. Только две моих достаточно близких подружки никогда не пытались сесть в это кресло. Я даже проводила секретные эксперименты, заваливая диваны выкройками-лоскутиками и оставляя кресло приглашающе свободным. Результат: одна встала посреди комнаты столбом и долго рассказывала какую-то сплетню, похоже, не собираясь садиться вообще. Будучи усаженной в кресло насильно, через три минуты побежала в туалет, а, вернувшись, примостилась на краешке дивана среди фрагментов вечернего платья и россыпи портновских булавок. Вторая попыталась, все время съезжая, сидеть на подлокотнике того же дивана, пока я не сжалилась и не расчистила место. Была зима, и неприличное покрывало на кресле не нарушало чистоту эксперимента.

Сама я сидеть в этом кресле очень люблю по чисто практическим причинам — разложив по окрестным диванам все свои швейные цацки, я кладу на подлокотники гладкую фанерку и, поглядывая в телевизор, могу, не вставая, переделать кучу кропотливой небыстрой работы. Удержав Татьяну от попыток оставить все сумки в коридоре на растерзание нашему любопытному коту, направляю ее в комнату, где она плюхается в кресло. Разумеется.

Окна на север — бесценное преимущество в летнюю жару. После сверкающе-звонких сорока по Цельсию на улице моя комната — как прохладная морская вода. Татьяна облегченно вздыхает и, достав из сумочки белый платочек, старательно промокает загорелое лицо, потом, скомкав платок, вытирает бритые подмышки.

— Уф, как у тебя хорошо!

— Да, летом. Зимой приходится мерзнуть. Слегка говорим о погоде. Я еще пару минут курсирую по комнате, разыскивая тетрадку, сантиметр, а, заодно, давая ей время оглядеться и немного освоиться в незнакомом месте. Мне не пятнадцать лет, и кое-каким вещам жизнь меня научила. Я, например, знаю, что на свете гораздо больше стеснительных людей, чем может показаться на первый взгляд. И большая часть их выглядит очень уверенно. Бросаю все необходимое на журнальный столик и сажусь напротив на маленький табурет. Теперь я вижу Татьяну чуть снизу, и мы разделены столом — ей не приходится думать, какую принять позу и как поставить ноги, а, глядя на меня сверху вниз, она может быть уверена, что я все внимательно выслушаю. Начинается процесс.

— Ну, что мы будем шить?

— Понимаешь, мне нужно вечернее платье, чтобы оно выглядело одновременно роскошно и элегантно.

— Для какого-то события?

— Не совсем. Татьяна секунду мнется.

— Я на лето устроилась барменшей в Коктебеле. Вообще-то, я учительница, двадцать лет в школе проработала, теперь вот дети выросли, надо на поступление им подзаработать. Ну, каждый день я его не буду надевать, платье это, — там же все время за стойкой стоять надо, но ведь место все-таки такое, люди отдыхать туда приходят, — наряжаются…

Не люблю думать за других, но сейчас, кажется, я все поняла правильно. Учителям не платят денег уже второй год. Люди, брошенные на произвол судьбы, выживают по-разному. Одни впадают просто в катастрофическую нищету, сокращают расходы почти до нуля и прозябают на подачки родственников и чуть более обеспеченных друзей. Другие делают огромные долги, в ожидании конца смутного времени, изо всех сил стараясь не думать, что будет, если оно не кончится вовсе. А третьи хватаются за любую возможность заработать, осваивая профессии, зачастую очень далекие от основной. Поэтому и я, работая по восемь часов в день в городском историческом заповеднике, объединяющем больше десятка самых разных экскурсионных объектов, каждый день, прибегая домой, отпахиваю вторую смену за живые деньги. Мне еще везет, я шью всю сознательную жизнь и считаюсь хорошим мастером, а, значит, немаленьким человеком.

Учительнице-официантке, наверное, тяжелее. Ну, нет у Тани желания быть просто обслугой на чужом празднике жизни. Что ж, она выбрала самый оптимальный вариант того, как нивелировать разницу между праздными отдыхающими и женщиной, вынужденной тяжело работать в самое роскошное время года в Крыму. Вот наденет она самое красивое платье, и все тетки с их мужиками просто умрут с открытым глазом!

Наверное, это лучше, чем хамить посетителям. Задача в общих чертах ясна, меня уже подхватило и понесло. Я вижу ее — пышногрудую хозяйку бара среди сверкания стекла и полумрака мягких диванов, улыбающуюся посетителям, подающую коктейли, нагибающуюся к стойке или поворачивающуюся к зеркальным полкам. Как слайды, в голове прощелкивают мгновенные образы Тани в таком, Тани в другом. Я за стойкой никогда не стояла и, конечно, не могу предусмотреть всего, но отбросить, логично помыслив, заведомо негодные, хотя и очень красивые варианты, — это, пожалуйста. Но Татьяна не манекен, надо поинтересоваться и ее мнением, чтобы сложить, как мозаику, общую картинку.

— Ткань у тебя уже есть?

— Нет-нет, я решила, мы сначала придумаем, потом ты скажешь мне, сколько надо и какую, вот тогда и куплю.

— Прекрасно! Какого цвета ты его видишь?

— Красного! (решительно и без колебаний). Вот и все, образ готов. Можно не метаться и не рожать 250 вариантов. Вот она передо мной. Невысокая пышка-блондинка, роскошные формы и чудный загар цвета кофе с молоком, учительница с 20-летним стажем, носящая откровенно кичевые вещи, идущие ей безоговорочно, мать-одиночка двоих детей, барменша в Коктебеле. Решительно настроена на шикарное красное платье. Да, что-то редко я шью просто вещи. Это будет платье-символ, платье-декларация. Внимание, я начинаю!

— Значит так — я придвигаю тетрадку и начинаю чуть-чуть рисовать.

— Оно будет у нас длинное, до щиколоток, полностью приталенное, облегающее бедра, но не затянутое, не «в облипку». Ткань — классический красный атлас, но стрейчевый — в нем удобно. При ходьбе вот здесь, в районе талии, он будет двигаться, переливаться. От бедер вниз просто прямое или чуть расширенное — совсем капельку.

— А может, узкое книзу?

— Нет, с твоими пропорциями ты будешь похожа на электролампочку. Патроном вниз. Если ты хочешь, чтобы платье казалось суженным, достаточно сделать его просто прямым. Ты же двигаешься все время, а если стоишь, то не по стойке смирно. Поэтому подол всегда будет казаться уже бедер.

— Так, теперь вырез. Думаю, ты носишь декольте? Таня кивает со скромной гордостью. Да, с такими сиськами можно позволить себе гордость и скромность одновременно.

— Тогда обязательно покажем ложбинку по максимуму, чтобы ты могла надевать украшения на длинной цепочке.

Тут я притормаживаю и задумываюсь, какой же формы должен быть вырез. Круглый не пойдет — незачем прибавлять пышке округлостей. Да и непрактично, если он глубокий — замучается поправлять бюстгальтер.

С V-образным она будет похожа на заблудившуюся арфистку. Или заблудшую. А платье как будто осталось от прежней концертной жизни. Вступает Татьяна:

— Помнишь, в семидесятых были кримпленовые платья с такими фигурными вырезами. Ну, вот здесь, сверху, сначала квадратный, а потом еще на треугольник… Она выпячивает грудь и рисует на себе пухлыми наманикюренными пальцами.

— Прекрасно, Тань, это самое оно! Я четко прорисовываю фигурное декольте и пышную грудь.

— Так, теперь руки и плечи. Я думаю, здесь не надо мудрить.

Тонкие лямки тебе не нужны, они будут сваливаться с плеч и путаться с лямками лифчика. А у тебя при этом будет такой вид, что все мужики будут пытаться тебя изнасиловать после первой рюмки. Значит, короткий «кимоно». Это удобнее, чем просто без рукава — если закрутишься и не успеешь побрить подмышки, никто не заметит. Таня смотрит на меня с уважением. Мое внимание к мелочам ее впечатляет.

— Еще одна важная деталь. Даже две. Во-первых, разрез. Как ты относишься к своим ногам? К коротким юбкам?

Таня слегка пугается.

— Да нормально вроде. Она выставляет крепкую полноватую ногу и смотрит на нее с сомнением. Если грудь она относит к своим неоспоримым достоинствам, то ноги воспринимает прохладнее. Это не страшно, главное, что нет принципиальных возражений.

Некоторые женщины, изучив себя досконально, как добросовестный путешественник карту, проводят границу между «нельзя носить» и «можно носить» и блюдут ее очень строго. Иногда излишне строго. Но Таня, похоже, к таким не относится. Передо мной человек, любящий свое тело.

— Мы сделаем разрез впереди, открывая одну ногу.

— А какую?

— Толчковую. Немножко смеемся.

— Сейчас решим. Вообрази себя в этом платье. Вот ты поднимаешься по ступенькам…. Садишься… Какой рукой тебе удобнее придерживать разрез, чтобы подол не разлетался, а какой приподнимать платье, чтобы не наступать на него? Ну, давай, попробуй. Таня секунду испытующе смотрит на меня поверх очков, как на учеников в классе, но слушается, встает, одергивает тесную юбку и, прислушиваясь к ощущениям, проделывает несколько движений, придерживая пальцами несуществующий подол. Потом вдруг принимает царственную осанку и изящно усаживается в драное кресло, закинув ногу на ногу и расправив платье. Сверкает мгновение — я вижу переливы красного атласа, блики на золотой цепочке, лежащей в ложбинке между загорелых грудей, вижу тугую прозрачность колготок, таких гладких, что взгляд соскальзывает до тонких ремешков босоножек. Ну, что ж, мужчины будут довольны.