Читаем Красные онлайн бесплатно

Все знают, что в октябре 1917 года в России пришли к власти красные. Потом красные разбили белых, и на семьдесят с лишним лет одна шестая часть суши на Земле оказалась выкрашенной в алый цвет. Как в символическом, так и в буквальном смысле — на советских географических картах территорию СССР обычно изображали красной. А какой же еще ей быть?

В советской жизни не было, пожалуй, ни одной области, где бы так или иначе присутствовал этот цвет. Конечно, не просто так, а с особым, идеологическим смыслом. Красная армия, духи «Красная Москва», заводы и фабрики «Красный треугольник» или «Красная роза», колхозы «Красный рассвет» или «Красный луч», газета «Красная звезда» и т. д.

Уже в перестройку одна из первых пластинок советского рока, изданного в Америке, называлась «Красная волна», а еще раньше Иосиф Кобзон пел о памятнике Че Геваре, который во время правления военной хунты Пиночета в Чили отправили на переплавку:

Люди, о которых пойдет речь в этой книге, тоже никогда не выходили из «красного состоянья». Они приложили много сил для того, чтобы в России на несколько десятилетий победила «красная идея». Всем им это стоило жизни. По разным причинам, в различных обстоятельствах, но — стоило. Кем же они были и зачем им нужно было жертвовать и собой, и другими во имя нее?

…Бурный «красный поток», смывший в конце концов старую Россию, состоял из многочисленных «рек», «ручьев» и «течений» различных оттенков — от бледно-розовых до кроваво-красных и багрово-черных. Если же использовать политическую терминологию, то — от весьма умеренных социалистов, осторожных реформаторов до «максималистов», анархистов и буйных «красно-черных» или «красно-зеленых» повстанцев и партизан.

Отношения сторонников различных оттенков «красной идеи» между собой были сложными и запутанными — от союзов до вооруженной борьбы. «Красные» большевики, к примеру, воевали с такими же «красными» левыми эсерами в Москве в июле 1918-го, с «красно-черными» отрядами анархо-коммуниста Нестора Махно в 1919–1921 годах. При этом в то же самое время немало левых эсеров и анархистов сражалось в рядах самой Красной армии.

Для большевиков, претендовавших на монополию в трактовке «красной идеи», другие «красные» представляли, пожалуй, еще большую опасность, чем «белые», и с партиями, предлагавшими альтернативные «красные» планы преобразования общества, было в целом покончено очень быстро — к началу 1920-х годов. Уцелевших их лидеров уничтожили в 1930-е.

Потом настала очередь и самих большевиков.

Это ведь только потом они превратились в «стальную когорту» и «орден меченосцев», сплотившийся вокруг своего единственного и «величайшего в истории вождя». А до конца 1920-х в партии почти постоянно шли острые дискуссии и споры — даже буквально накануне вооруженного восстания в Петрограде в октябре 1917-го. Она переливалась всеми оттенками красного, да и ее лидеры не раз меняли свою «окраску».

Скажем, Лев Троцкий и Лев Каменев. Первый со временем превратился из «розового» почти что меньшевика в ярко-«красного» вождя «левой оппозиции» в РКП(б). Второй — в одного из лидеров этой же оппозиции из «правого большевика».

А вот Николай Бухарин проделал другой путь — от активнейшего «левого коммуниста» зимой — весной 1917–1918 годов до лидера так называемой «правой оппозиции» в партии в 1928–1929 годах. «Огненно-красные» оттенки его взглядов значительно поблекли, их как будто разбавили водой.

Да и сам Ленин, если вдуматься, время от времени становился то более, то менее насыщенно «окрашенным» в «красный» цвет — в зависимости от политической ситуации.

Но в конце концов большинство из тех коммунистов, которые выдвигали «красную альтернативу» «генеральной линии партии», были тоже уничтожены в 1930-е. В последние годы они, униженные и сломленные, перманентно каялись и усердно славили товарища Сталина, но это уже не помогло.

Другим «повезло» — им удалось уйти из жизни раньше, чем начался Большой террор 1930-х. Они умирали от болезней (как Леонид Красин), погибали в результате несчастных случаев (как Камо) или даже при постановке научных опытов на самом себе (как Александр Богданов).

Так или иначе, но в 1930-х годах в Советском Союзе уже практически не осталось тех, кто осмелился бы открыто излагать собственную «красную идею».

Но это не значит, что их не было никогда. Были.

Это и военачальники, и государственные деятели, и партизанские командиры, и ученые, и народные вожаки, и авантюристы, и карьеристы, и просто попутчики, и убийцы-садисты, и романтики-идеалисты, и многие-многие другие. Харизматические и колоритные личности.

Одних — например, одного из руководителей штурма Зимнего дворца Владимира Антонова-Овсеенко — можно было бы даже назвать «символами революции». Другие — Александр Богданов, Леонид Красин — сначала не приняли Октябрь, но остались в целом лояльными по отношению к нему. У третьих — как у легендарного боевика-большевика Камо — была почти безупречная с точки зрения советской власти биография, что часто не спасало их от ранней гибели. И так далее, и тому подобное.

Таких людей было много, для того чтобы хотя бы кратко пересказать их биографии, понадобилась бы не одна книга. Но в этой речь пойдет о пятерых большевиках, переживавших различные «красные» трансформации и метаморфозы. Конечно, можно было бы выбрать и других. Но своей волей автор решил взять именно этих. Вот и получилось пять таких биографических этюдов.

В багровых тонах.

Владимир Антонов-Овсеенко вполне мог бы стать одним из символов Октября 1917 года. Как, например, крейсер «Аврора». А как же иначе — ведь именно он был одним из руководителей захвата Зимнего дворца в ночь на 26 октября[1]. И объявлял Временное правительство низложенным и арестованным.

Сам он, как и положено, описывал этот момент в возвышенно-патетических тонах:

«Вот оно — правительство временщиков, последнее буржуйское правительство на Руси. Застыли за столом, сливаясь в одно трепетное, бледное пятно.

— Именем Военно-революционного комитета объявляю вас арестованными!»

Однако в глазах других очевидцев и современников фигура Владимира Антонова-Овсеенко в эти исторические дни выглядела совсем не монументально. Даже наоборот.

Вот, например, американский журналист Джон Рид, автор знаменитой книги «Десять дней, которые потрясли мир»: «В одной из комнат верхнего этажа сидел тонколицый, длинноволосый человек, математик и шахматист, когда-то офицер царской армии, а потом революционер и ссыльный, некто Овсеенко, по кличке Антонов».

Всего лишь «некто Антонов».

Или вот Маяковский. Описывая в поэме «Хорошо!» момент низложения Временного правительства, он упомянул об Антонове как-то мимоходом, безо всякого исторического пафоса, хотя и «повысив его в звании» (Антонов-Овсеенко не был председателем, а всего лишь секретарем Военно-революционного комитета):

В общем, отнюдь не героический образ.

Да и в глазах врагов он не выглядел роковым злодеем исторического масштаба. Скорее мелкой, несуразной и комичной фигурой. Один из активных участников обороны Зимнего дворца поручик Александр Синегуб описывал его в своих мемуарах: «Маленькая фигурка с острым лицом в темной пиджачной паре и широкой, как у художников, старой шляпчонке на голове».

Потом он его только так и называет — «шляпчонка» или «шляпенка»: «Вот шляпенка прошел мимо меня».

Павел Малянтович, министр юстиции последнего состава Временного правительства, который был тоже арестован Антоновым-Овсеенко, вспоминал: «Шум у нашей двери. Она распахнулась — и в комнату влетел как щепка, вброшенная к нам волной, маленький человечек под напором толпы, которая вслед за ним влилась в комнату и, как вода, разлилась сразу по всем углам и заполнила комнату».

И это писали в 20-х годах, когда Антонов-Овсеенко еще находился в лучах почета и известности.

Ну а дальше — еще больше. В советское время художники написали множество полотен, на которых изображалась сцена ареста Временного правительства. Рабочие с красными повязками, матросы с гранатами и пулеметными лентами, испуганные министры… А Антонов-Овсеенко — лишь на некоторых из них.

Седьмого ноября 1937 года на экраны вышел фильм Михаила Ромма «Ленин в Октябре». Тоже, разумеется, со сценой штурма Зимнего. Но «временных» в фильме арестовывал вовсе не Антонов-Овсеенко, а некий рабочий Матвеев (его сыграл актер Василий Ванин), который при этом говорил: «Ну-с, граждане, функции ваши кончены. С сего часа и навсегда».

Правда, «рабочий Матвеев» имел странную привычку причесываться в самые важные моменты. Что он и делал и в момент низложения Временного правительства. По одной из версий, авторы фильма таким способом намекали на истинного героя тех событий, который кроме широкополой шляпы носил еще и длинные, почти до плеч, волосы.

Ну а сам Антонов как будто бесследно исчез. И не только из кино — из жизни. О нем не вспоминали почти 20 лет. Даже из поэмы Маяковского на это время исчезли строки, в которых говорилось о нем.

Так что одним из «символов Октября» Антонов-Овсеенко не стал. Но выкинуть его из истории было уже невозможно. Он навсегда вошел в нее, оказавшись в ту ночь в Зимнем во главе рабочих, солдат и матросов. Перефразируя министра Малянтовича, можно сказать, что он влетел в нее как щепка, вброшенная волной Революции, которая в 1917 году разлилась как вода по всем углам страны и заполнила всю Россию.

Одни из них пришли к революции 1917 года весьма известными и заслуженными в своих кругах людьми. Для других наоборот — именно Октябрьские события стали началом их революционной карьеры.

Владимир Антонов-Овсеенко относится, скорее, к последним. Хотя к моменту прихода большевиков к власти он был уже опытным революционером, имевшим в своем «активе» несколько побегов из тюрем и даже смертный приговор, и прожившим на свете 34 года. По меркам тогдашнего бурного времени, когда 47-летнего Ленина в партии называли «Стариком», возраст весьма почтенный.

Владимир Овсеенко (Антонов — один из его революционных псевдонимов) родился 9 (21) марта 1883 года в Чернигове в семье военного — его отец был участником Русско-турецкой войны 1877–1878 годов, получил на фронтах несколько ранений и дослужился до чина капитана. У Александра и Ольги Овсеенко было пятеро детей: дочери Вера и Мария и сыновья Владимир, Александр и Сергей.

В будущем отец их тоже видел военными и устроил учиться в Воронежский кадетский корпус. Владимира отдали в корпус в одиннадцатилетнем возрасте, и там он проучился семь лет — до 1901 года. Продолжать военное образование он категорически отказывался. Дело закончилось крупной семейной ссорой. Более того — будущий руководитель штурма Зимнего дворца решил даже свести счеты с жизнью и бросился в пруд, но прохожие его спасли.

Его удалось уговорить поступить в престижное Михайловское артиллерийское училище, но через месяц оттуда все равно ушел. Потом уехал в Петербург — в Николаевское военное инженерное училище. Но и там долго не продержался. Он объяснял это тем, что не смог «перебороть в себе органическое отвращение к военщине» и отказался присягать «Царю и Отечеству». За что отделался двумя неделями ареста, после чего из училища его вышибли.

В 1902 году умер его отец. Сам Антонов-Овсеенко вспоминал, что это время стало для него своего рода «перекрестком», на котором пришлось выбирать, куда идти дальше. «Я, — писал он своей дочери, — в семнадцатилетнем возрасте порвал с родителями, ибо они были люди старых, царских взглядов, знать их больше не хотел. Связи по крови ничего не стоят, если нет иных».

В этом же письме он призовет дочь отречься от матери, то есть от его бывшей жены. «Не всякую мать можно добром поминать», — напишет он.

Но до этого еще далеко.

Весной 1902 года он снова отправился в Петербург, где работал сначала чернорабочим в Александровском порту, а затем кучером в Обществе покровительства животным. А осенью поступил в Санкт-Петербургское пехотное юнкерское училище.

Для человека, испытывавшего, по его же собственным словам, «отвращение к военщине» — весьма странный и неожиданный шаг. Позже он сам объяснял его тем, что хотел вести революционную работу среди солдат. Во всяком случае, если это «отвращение» и имело место, то окончательно перебороть это чувство он так и не смог — еще многие годы его жизнь будет связана с военным делом и с армией. В училище его привлекали только история и математика. Еще — книги и шахматы. От «запойного», по его словам, чтения у него испортилось зрение, и он начал носить очки.

Писал он и стихи. Вроде бы еще в кадетском корпусе на них обратил внимание великий князь Константин Константинович — в то время достаточно известный поэт, который подписывал свои произведения инициалами «К. Р.». Он как раз совершал инспекционную поездку в кадетский корпус. Существует версия, по которой великий князь покровительствовал юному дарованию, и поэтому Антонов-Овсеенко смог поступить в училище после скандала с отказом давать присягу.

Социал-демократ Евгений Ананьин, знавший его в это время, вспоминал о нем так: «Небольшого роста, крепко скроенный, затянутый в свой юнкерский мундир, он производил впечатление своей серьезностью (не по летам) и известной замкнутостью. Склад его лица был скорее сосредоточенный, хмурый и даже суровый, но порой оно озарялось какой-то нежной и почти детской улыбкой. Но это случалось редко, и он, как говорится, не любил давать воли своим чувствам. Обычно вид у него был важный и почти недоступный, или, может быть, эта важность была надуманной, не совсем ему свойственной и которую он носил как защитную маску. Сразу поражал в нем и волевой уклон всей его личности. Говорил он немного, на слова был скорее скуп, но то, что он говорил, отличалось (или так казалось мне тогда) значительностью».