Читаем Красная зона онлайн бесплатно

Красной зоной называют место в больнице, где расположены койки инфекционных больных. Заходить туда нужно через шлюз, в котором медперсонал надевает защитные костюмы, а затем снимает их, проводя при этом сложнейший ритуал. Наверное, змее проще выползти из собственной шкуры, чем по всем правилам снять с себя защитный комбинезон, в то время, когда находящаяся под ним одежда насквозь мокрая от пота. Попадая в красную зону, ты автоматически считаешься заразным: поэтому перед тем как пройти в шлюз, необходимо снять с себя все украшения, часы, оставить мобильники... Даже ручка, которой что-то надо написать, не покинет этой зоны, только в мешках для утилизации отходов класса В. С людьми сложнее. Людям хочется пить, справлять естественные потребности, но... нельзя. Конечно, можно выйти, раздеться в шлюзе, сбегать в туалет и... снова надеть на себя костюм. Новый костюм, потому что старый ушел в переработку. А где их новых столько взять? Если респираторов только-только начало более-менее хватать, потому что заводы наконец-то вышли на ту мощность, которая позволяет обеспечить всех этими самыми респираторами. Разные заводы — разные респираторы. В одних еще терпимо, в некоторых невозможно просто дышать, а если приходится побегать на жаре ощущаешь в свои тридцать все прелести жизни астматиков в обострении и махровых сердечников с декомпенсом. Как вариант - надеть памперс, и если уж совсем приспичит... Иначе есть большая вероятность заболеть, если туда-сюда бегать. Но болеть никто не хочет, особенно те, кто знает, что творится по ту сторону этого ада, поэтому приходится терпеть.

***

— Ольга Константиновна, здесь мужчина. Задыхается, кашляет, температура 35,8С, сатурация 87 процентов, — отрапортовал голос в трубке, после того, как я ответила, успокоив сердце, которое начало бешено стучать, подогнавшись под тяжелую музыку дяди Линдемана. Голос в трубке бодрый и четкий. Вот как? Как ей это удается? А ведь она проводит гораздо больше времени в этом долбанном костюме, чем я.

— Таня, спроси у него, он никуда не ездил в последнее время? — заученные слова, слетают с губ автоматически, а в голове только одна фраза вертится «Блять, еще один, да сколько можно уже?»

— Нет, но... Ольга Константиновна, его фамилия Востриков, — немного помявшись и слегка приглушив голос, ответила Таня. — Ну... он муж Востриковой, той самой...

— Ах, той самой... — протянула я и прикрыла глаза. Отняла трубку от уха, закрыла ее ладонью и весьма эмоционально выматерилась. Затем продолжила прерванный разговор. — Весьма активная женщина, весьма. Снимок сделали?

— Нет. Аппарат опять заглючил.

— Ебутся мухи в шахматном порядке, — побиться головой об стол что ли? — Да что ему опять доспелось?

— Жарко очень, вот аппарат и не выдерживает, — вздохнула Таня.

— Да, аппарат не выдерживает, а люди ничего, людей не жалко, — на грани слышимости прошептала, едва сдерживая истеричное хихиканье. Так. Не сметь, собраться. Там мужчина, муж суперактивной Востриковой задыхается, не время в истерику впадать. А Вострикова молодец, ей одного дня хватает, который она проводит вне карантина, чтобы снова с очередным больным закантачить.

— Что? Вас плохо слышно, Ольга Константиновна.

— Ничего. Одеваюсь, говорю.

Нажав на отбой на экране, с ненавистью смотрю на телефон. Затем набираю номер.

— Помоги одеться.

— Почему так рано? — голос сестры звучит недовольно, еще бы, у нее дел по горло, каждая секунда на счету, и надо отрываться, чтобы помочь мне одеться, но... как будто у меня времени вагон!

— Потому что там, у Татьяны, муж Востриковой задыхается с сатурацией меньше девяносто, и я настоятельно рекомендую эту пациентку номер ноль, изолировать от общества, — рявкнула в трубку так, что сидящая за соседним столом Наталья вздрогнула. Вострикова — чудесная женщина, уже месяц сидит на карантине по многочисленным постановлениям по контакту, выходит на день и снова садиться, в связи с чем и закрадывались мысли, что в нашей богом забытой дыре — это и есть нулевой пациент, но из раза в раз приходящие отрицательные результаты душат на корню мою стройную теорию. А жаль, так было бы гораздо проще.

— Вашу мать! Какая активная женщина, — заведующая отключилась, значит, скоро придет, а я осторожно положила телефон на стол. Потери еще одного мой бюджет явно не выдержит, и так уже третий за месяц: один попал со мной в красную зону, а затем не выдержал обеззараживания, второй выпал в окно, случайно. Он же не был виноват, что я его туда швырнула после разговора с санавиацией...

Дверь распахнулась, и на пороге появилась Ирка.

— Ой, Ирина Константиновна, — Наталья вскочила и бросилась в палату, изображая бурную деятельность. Я же криво ухмыльнулась и продолжала готовиться, вытаскивая из ушей серьги и снимая обручальное кольцо. Наверное, я одна во всем нашем медицинском учреждении, как пафосно называют нашу задрипанную больничку, могу кричать на Ирку, остальные побаиваются, включая главного. Ну а что, я молчать буду, если могу покричать? Семейные связи на рабочем месте иногда дают свой бонус. Зачем срываться на пациентов, если можно прийти в кабинет сестры и поорать вдоволь, высказывая все, что накипело в отношении сотрудников, погоды и низкого давления. Хотя в последнее время, так делают многие. У нее на столе даже вазочка с хорошими конфетками стоит, которыми она затыкает рот особо разбуянившимся коллегам.

Ирка без слов подошла к кушетке, на которую уже почти полгода не ложатся для осмотра пациенты, и взяла в руки защитные очки. Так же молча подошла к раковине и, выдавив немного мыла, начала тщательно протирать очки изнутри. Такой вот лайфхак нашего времени — забудешь мылом натереть, будешь на стены натыкаться, потому что за запотевшими стеклами ни черта не видно. Было такое в первый раз, когда я не послушалась совета Тани, а потом носилась по кабинету и кричала «Лошадка», потому что видны были только смутные расплывчатые очертания предметов и людей. А что делать, сама виновата. Снимать нельзя, приходилось выкручиваться при помощи фонарика, яркого света и незаменимой Татьяны, которая и так делала всегда больше, чем от нее требовалось, и за что мы были ей благодарны. Я тем временем тщательно заправляла волосы в одноразовую хирургическую шапочку.

— Респираторы новые, — Ирка положила очки на кушетку и протянула мне респиратор. — Я его вчера надевала, классно — дышать можно без угрозы астматический статус заполучить, и запахи не чувствуются, даже хлорка не пробивает.

Это хорошо, наверное, это единственная хорошая новость за сегодня.

— Ир, аппарат опять завые...живался, — заканчиваю фразу более нейтрально, а то в последнее время и так слишком много матов. Устали многие, почти все, кто носится, как умалишенный в барак. А ведь основную работу никто не отменял. И подработку, и подработку на подработку тоже. Что говорить, если с тем дефицитом кадров, что у нас есть, даже главный сидит на приеме, как уролог, потому что другого нет. А люди, которым нужна помощь есть. И этих людей из-за эпидемии никто в другие медицинские организации не берет. Ведь нет у нас больше болезней. Есть только одна. Только на бумаге оперштаба все красиво выглядит.

— Твою мать, — Ирка с силой дернула скотч так, что едва не порвала. Поняв, что ничего больше от нее не услышу, села в расстегнутом комбинезоне и принялась завязывать высокие бахилы — одна пара завязок, бантик сбоку слева, вторая, и повторить со второй ногой.

— Нам коридор, наверное, нужен будет, — говорю неуверенно.

— Я не знаю. Поговорю с Алексеем, но ничего не обещаю, ты же понимаешь, — вздохнула Ирка и ловко натянула первую перу перчаток, которые я заправила под манжеты комбинезона. Я понимаю, а еще я понимаю, что завтра может быть уже поздно. И Ирка это понимает, но что она может сделать? Прибить нашего самовлюбленного начмеда, похожего на гопника, который, как оказалось втихаря слушает "Korn", соблюдая все правила конспирации при этом, чтобы не спалиться и не испортить имидж крутого гопника? Так другого-то нет. А в период кризиса даже таких не меняют. Ладно, надо сперва посмотреть, что там с Востриковым, может ничего слишком страшного, и он потерпит до завтра.

Капюшон закрывает голову и частично лицо. Ирка поправляет его, делая на затылке складку и фиксируя ее скрепкой. Ну а что поделать, если костюмы одного размера на всех, а я тот еще гном. Вторая пара перчаток, которую сестра крепит к костюму скотчем, чтобы не свалились. Нет, можно, конечно, не позориться и надевать те, что идут в комплекте, больше похожие на хозяйственные, но в них ничего не чувствуешь, а в отсутствие других условий, чувствительность хотя бы пальцев очень важна. Очки ложатся сверху, больно давя на переносицу и скулы. Вообще-то они должны под капюшон надеваться, но тогда капюшон, не сдерживаемый скрепкой и очками, наползет на лицо и будешь, как ежик в тумане искать зеркало на ощупь, чтобы поправить и не открыть случайно незащищенную кожу.

— Я уже вспотела, — пожаловалась я, гундося из-за передавивших переносицу респиратора и очков.

— Тридцатник на улице, что ты хотела? — вздохнула Ирка и, развернувшись, вышла из моего кабинета, уже давно превратившегося в склад защитной амуниции. А ведь недавно это был обычный кабинет, уютный, мрачный, где велся обычный прием пациентов, с их обычными проблемами. Потом Таня попросила место, чтобы переодеваться. Кабинет большую часть времени пустовал, почему бы и не выдать ей ключи и не разрешить проводить свой сестринский ритуал? А потом завертелось, и кабинет превратился в холодный безжизненный склад, где теперь одевается большая часть нашей больницы, а весь хлам в виде очков, халатов, респираторов уже покрыл все свободные горизонтальные поверхности и выжил меня из моей собственной берлоги, в которую уже не входят пациенты: боятся. Но большинство упорно талдычит, что все это политика, никакой болезни нет, и все это шутки. Я покосилась на стол, где лежала все еще недописанная история, которую я не знаю, когда допишу. Вот и для Самойлова — это были шутки. Но когда заболел его отец и чудом выжил, вернувшись в родные пенаты, слабый и за три недели похудевший на двадцать килограммов, шутки для него кончились. Всегда хочется пошутить, когда трагедия не коснётся тебя лично, так ведь?

Я снова посмотрела на заваленную кушетку. Когда все это только начиналось, оказалось, что наша промышленность не готова удовлетворять потребности бьющихся в истерике больниц. Я точно помню, как Ирка в стопятьсотый раз набирала номер очередного завода с просьбой выслать коммерческие, и в такой же раз слушала ответ уставшего оператора, что они смогут предоставить заказанное только через месяц. А сейчас-то, что делать? Я помню, как они с Еленой — главной медсестрой, бессмысленными взглядами глядя на экран компьютера, читали спецификацию защиты, и как вошел главный и, мельком глянув на картинку, бросил мимоходом:

— О, а я из такой штуки парник делаю, — и ткнул пальцем в материал, из которого изготовляют защитные костюмы.

Он ушел, а мы принялись перемалывать интернет, выясняя, чем отличается изоспан, с большой плотностью, от этого самого материала. Оказалось, что практически ничем. Это открытие позволило нам продержаться этот проклятый месяц. Оно и золотые руки одной медсестры, которую посадили за швейную машинку. К слову бахилы мы до сих пор не закупаем, Анна шьет, но их даже надевать страшно — это не бахилы, а произведение искусства с фигурной вышивкой на завязочках. Вот что значит творческий человек, и не задалбывает же ее так заморачиваться. А когда мы опытным путем выяснили, что сделанная нами защита выдерживает до пяти автоклавирований без потери качества...

Почему-то вспомнилось, как Ирка говорила, глядя на улицу, заполненную «жутко уставшими от ношения масок в общественных местах» людьми.

— Я все больше и больше верю, что этот вирус естественного происхождения. Посмотри, это же естественный отбор в действии.

— Ага, только вот идиоты, скорее всего, выживут, а вот их родители... — я всегда только качала головой, не соглашаясь, но и не опровергая ее слова. Пять смертей за месяц еще до вспышки. А ведь кто мог заразить парализованного деда, за которым ухаживает только сын? А мать диабетчицу, которая живет в деревеньке в три двора, и к которой приехали погостить любимая дочь и внучка? Если раньше один зараженный считался чуть ли не трагедией, то два-три новых ежедневно, стало уже закономерностью. Только люди устали, лобстеров и кина в общественных местах хочется. Никогда никому это не было нужно, а сейчас хочется — закон запрещенности и зажратости в полной его красе.

Я бросила взгляд на часы, так, можно идти в лабораторию, смотреть результаты крови, и шлепать уже, наконец, в наш «чумной барак», как мы называем то место, куда отправляются все, кто хоть издали выглядит инфицированным.

— Востриков готов? — лаборанты равнодушно глянули в мою сторону, они уже не пытаются угадать, кто именно упакован в костюм, просто кивают на стол, где лежат заполненные бланки. Разговаривать и перекидываться шуточками не рискуют, а вдруг за очками прячется всевидящее око Ирины Константиновны? Долго изучаю бланки, пытаясь найти хоть какой-то ответ. На первый взгляд ничего серьезного, но это, как показала практика ни о чем не говорит.

Вхожу в барак, и вдыхаю полной грудью. Ирка права, этот респиратор здорово фильтрует все, включая запахи. Иду прямо по длинному коридору. В очках не видно ничего, что творится на периферии зрения. Чтобы посмотреть в сторону, необходимо развернуться всем корпусом. В первое время это жутко напрягало, теперь привыкла.

В кабинете, на стуле сидит мужчина уже в годах. Дышит часто, постоянно норовит сорвать с себя маску.

— Ну, долго еще? — в голосе звучит явное недовольство. — Я уже дышать не могу от вашей хлорки!

— Насколько мне известно, дышать вы и до хлорки не так чтобы могли, — тихо говорю я, проходя мимо и садясь за стол.

— Вы врач?

— Врач, — киваю. — Добрый день. Расскажите, что вас беспокоит.

— А что не видно? Я дышать не могу!