Читаем Красная Шапочка онлайн бесплатно

Главный врач госпиталя сказал Полине Андреевне: «Скоро в городе бои начнутся, подумайте о дочках».

Муж Полины Андреевны хлеб заготавливает для фронта, эвакуирует колхозы за Волгу, три месяца с лишним не заявлялся домой, значит, ей и думать о девчонках. Глядела в глаза главврачу, может, поймет он, что надо бы ей самой поехать с дочками. Устроила бы и вернулась. Но главврач человек военный, и она — Полина Андреевна — тоже как бы военнообязанная.

Что же делать-то? Схватилась Полина Андреевна за голову. Были б дочки постарше, куда ни шло, а то ведь одной десять лет, а Галке и того меньше, первый год в школу отходила. Росточком махонькая, пигалица, и только. В кого бы вроде? Сама Полина Андреевна не сказать чтобы высокая, но и не низенькая ведь, а уж про отца, про Ивана Филипповича, и совсем не скажешь, что невысок, наоборот — Дон-Кихотом сослуживцы величали. Имелся и виду не только его рост — Иван Филиппович честен, до краешка бескорыстен. Хотя и то правда: внешне он действительно походил на знаменитого идальго. И теперь вот мог бы не раз заглянуть домой, узнать, как семья, ведь фронт рядом, но у него дело во имя многих людей, он не имеет права заниматься семьей, хотя можно представить, как же он там мучается в неведении — любит он своих женщин без памяти.

Над городом, над Волгой раскинулся синим небом август тысяча девятьсот сорок второго года. И Волга, казалось, так же спокойно текла в Каспий, и солнце, поднявшееся из-за реки, было таким же щедрым на тепло и свет, как до войны, а воздух пропитан тревогой. С запада надвигается на город черный вал смерти, огня. Словно злые слепни над пастбищем, носятся над Сталинградом чужие самолеты. Зенитки бьют по ним, задравши длинные дула вверх, а они огрызаются — сбросят бомбы, и обратно деру. С каждым днем чаще и чаще появляются, и по этим их визитам можно догадаться тоже, что фронт все ближе и ближе. Горит здание на Балканах, дым клубами ложится над Волгой, словно старые, отслужившие свое резиновые шины свалили в кучу и жгут.

Видела однажды такое Галка. Тогда дым тоже валил вот такими черными огромными клубами…

Дальше к тракторному еще дымы. Но пожарных машин не видно и колокольчиков не слышно. Сирены вытягивают душу. Интересно, неужели и настоящие сирены, о которых Галя знает из книжки про Одиссея, тоже так вот противно выли? Красная Шапочка — так прозвали Галку дома и во дворе за красную вязаную шапочку, мамин подарок ко дню рождения, — еще до школы научилась читать. Это она нечаянно узнала об Одиссее. Раскрыла книжку на столе и прочитала две страницы, как раз про сирен там было… Теперь, когда в городе объявляли воздушную тревогу и начинали завывать сирены, Галке представлялось, что в Волге плавают красивые девушки с рыбьими хвостами и воют. Конечно, она знала, что придумывает, но ей это забавно было. Только она не понимала, почему красивые девушки должны так выть, что по телу мурашки начинают бегать и хочется куда-нибудь спрятаться за шкаф или под кровать.

Сидят Нина и Галя у окна в своей квартире и ждут чего-то. Может, ждут, когда за ними придет мама. Это она не велела им выходить из квартиры ни на шаг. Скоро в школу, каникулы кончаются, а никто ничего не знает. Может, школу уже разбомбили фашисты.

— Давай сходим посмотрим, — предлагает Галка сестре, — если подожгли, погасим.

— Сиди уж, — по-взрослому вздыхает Нина, — тоже мне пожарница…

Нина — старшая, и поэтому, когда мама оставляет девочек одних, сразу берет на себя ее обязанности, она и говорить даже начинает мамиными словами. Гале это не очень-то нравится, но когда она слышит вой сирены, а потом ощущает, как дрожит пол под ее ногами, и видит, как качается, словно хочет убежать на своих деревянных ножках этажерка, сразу прижимается к сестре, как к маме, а Нина гладит ее по головке, перебирает пальцами мягкие кудряшки на затылке — не бойся, я с тобой, маленькая. И Галке, правда, не так страшно.

Страшнее всего их маме, Полине Андреевне. Не за себя, за них, дочек своих. Каждую минуту с ними может случиться беда, каждую секунду. Что делать, что делать?.. Нет, надо непременно вывозить их из этого ада. Непременно. Куда-нибудь за Волгу. Там их отец. Его все знают: много лет агроном Беляков курирует от областного земотдела Заволжскую зону. Знают своего Дон-Кихота, рыцаря без страха и упрека, и в любом хуторе, в селе любом разыскать его можно, люди помогут. Поэтому главное — за Волгу, в Николаевский район.

Сняла Полина Андреевна белый халат и бегом домой. Соображает на ходу, к кому бы за помощью обратиться. Друзей у Ивана Филипповича много, да теперь разве найдешь кого, больше половины города, считай, выехало. Недавно Сталинград пропускал через свои вокзалы эвакуированных с запада, а вот настало время, и сам тронулся в путь. Опустели улицы, и только одни военные всюду. Они врага должны встретить…

У Саратовской улицы, на углу увидела Полина Андреевна одинокий грузовик, старенький, с побитым кузовом. Не успела ничего еще подумать, а уж ноги сами к грузовику повернули.

— Товарищ…

Смотрит Полина Андреевна в кабину и не разглядит лица: дым от самокрутки над опущенным стеклом дверцы клубится.

— Товарищ…

Дверца отворяется.

— Чего там? — слышит Полина Андреевна хриплый голос и видит — не мужчина за баранкой, а женщина. Если бы не платок на голове, и не угадать: лицо в оспинах, крупное, и самокрутка в зубах, как самоварная труба, дымит.

Когда женщина заговорила, тускло сверкнули по всей верхней челюсти зубы. Полине Андреевне померещилось даже, что зубы эти вдруг щелкнули и чуть не выпали всем рядом. Укоризненно ругнув себя, она спросила:

— Извините, пожалуйста, вы — наша… то есть, вы — городская?

— Из району я… А дальше что?

— Детишки у меня, две девочки… Если вы за Волгу…

— За Волгу-то я за Волгу, а только запчасти у меня в кузове, не до детишков мне ваших.

Как только услышала Полина Андреевна, что машина идет за Волгу, вцепилась побелевшими пальцами в дверцу кабины — не оторвешь.

— Пожалуйста… Век буду помнить вас, благодарить… Немцы в городе вот-вот появятся. Девочки у меня… А самой нельзя — в госпитале я, медсестра.

— Из спасибо шубы не сошьешь, — дымнула в окно женщина, — а у меня запчасти для сельхозмашин, тоже дело военное. — Глянула сверху вниз на Полину Андреевну, словно оценивая: — Каждый о себе печется, о людях не думает.

Полине Андреевне снова померещилось, будто вставная металлическая челюсть, щелкнув, приопустилась. Досадуя на себя, она умоляюще глядела на женщину за рулем.

— Деньги у меня есть, — не ведая, то говорит или не то, выпалила Полина Андреевна. — Пожалуйста…

— Какая сейчас цена деньгам, — не торопилась, видно размышляла, женщина.

Но Полина Андреевна обрадовалась, что попала в кон, не жалко ей ничего, ни денег, ни вещей, дочек бы уберечь.

— Пожалуйста, — умоляла она.

— Далеко ль живешь? — включая сцепление, спросила женщина. — Садись, поехали. Х-ма, мы, бабы, завсегда поймем друг дружку, и поймем и договоримся. — Последние слова сказала как бы дополнительно, чтобы про обещанные деньги просительница не забыла все-таки.

А Полине Андреевне не до тонкостей этих.

— Вы их, дочек-то, — суматошно, задыхаясь от волнения и нетерпения, говорила Полина Андреевна, — на ту сторону… Там отец у них… Может, слышали: Иван Филиппович…

Женщина-шофер снисходительно улыбнулась: какого-то Ивана Филипповича она должна знать… Поди, загремел в армию ее муженек. Им — бабам, теперь в тылу начальниками быть и не начальниками… За баранками вот, к примеру, али еще в каких делах.

Машина тряско шла по улицам, то и дело переваливаясь старенькими истертыми шинами по разбросанным взрывами снарядов кирпичам, вырванным кускам железобетона. То правым задним колесом наезжала, то передним левым, и эта езда походила на медленное движение игрушечного трактора по половику. Полина Андреевна вспомнила, как муж ее, кажется совсем недавно, после работы играл с дочками на полу. Из нитяной катушки соорудил трактор: колеса зубчиками, кусочек мыла сбоку и — резинка через дырочку катушки. «Трактор» забавно переваливался через складки половика и степенно, как живое существо, двигался к порогу. Галка с восторгом в глазах ползла за ним на коленках, взвизгивая и в нетерпении протягивая руку к игрушке, — так хотелось подержать «трактор» в руках. Но Нина была тут как тут — по руке ее, по руке. Не трогай, Галка!

Не об этом бы вспоминать сейчас Полине Андреевне, но мысли крутились вокруг девчонок — их сегодняшней и завтрашней жизни. О себе Полина Андреевна и не думала: сама как-нибудь обойдется, не маленькая, к сорока годам дело идет.

— Старушка ты у меня, — улыбался Иван Филиппович, когда его жена утром, в выходной день, уходя на базар, по магазинам, наставляла дочек и заодно Ивана Филипповича, что они должны сделать и как вести себя. Порядок в доме держался на ней, на Полине Андреевне. Куда ж тут денешься? Старушка не старушка, а дочки выручали ее, да и Иван Филиппович по воскресеньям, помогая старшей, ползал с тряпкой в руках между ножками стола, вытирал пол, в то время как Полина Андреевна занималась с Галинкой стиркой белья в ванной комнате. Галинка стирала платьица куклы Кати, маленькие Катины носовые платки и еще большой, словно гулливерский, папин платок в клеточку. Вот только мешала Галка маме, и Полина Андреевна то и дело покрикивала на нее:

— Галина, не путайся под ногами… Ну-ка, в сторонку отойди, я выжимать белье буду.

Словно все это вчера было, только вчера, и вот — отбросила те дни война на тысячи километров, опомниться не дала Полине Андреевне.

— Вон тот подъезд, — показала Полина Андреевна и тут же увидела в окне мордашки своих дочек. Видно, сидели на подоконнике и ждали ее. Что-то горячее подступило к сердцу Полины Андреевны, потом к горлу, к глазам, но сдержалась, мельком глянув на рябое заветренное лицо соседки: не до слабостей сейчас. Однако заторопилась, заспешила, еще и машина не остановилась у подъезда, выскочила и — туда, к ним, к девочкам своим маленьким, беззащитным. Как она их отправит одних?… И оставлять нельзя — еще страшней.

— Побыстрей с тряпками-то, — сказала, как скомандовала, вслед ей женщина из кабины. — Попадешь тут с вами в историю…

— Сейчас я, сейчас… Пять, десять минуточек… Уж пожалуйста…

Вбежав в квартиру, обняла кинувшихся к ней девочек.

— Торопитесь, доченьки, торопитесь… Поедете сейчас к папе за Волгу. Он там вас найдет…

— А ты с нами не поедешь? — глядела на мать Нина. — Ты разве не поедешь? — спросила она еще раз.

— Нельзя мне, Ниночка, не пускают меня. Раненых много. А сестер-то у нас в госпитале совсем мало…

Через пять минут квартира превратилась в разрушенное гнездо. Полина Андреевна бегала по комнатам, лезла в шифоньер, в комод, торопилась на кухню. Она помнила, что в ее распоряжении минуты. Вдруг женщина-шофер подождет-подождет, да и махнет рукой — она вон какая… Полина Андреевна подбегала то и дело к окну, чтобы убедиться, что машина у подъезда стоит, что она не уехала.

В одну из таких перебежек Полина Андреевна не увидела машины. Сердце ее оборвалось. Так и есть — не стала дожидаться. Рванулась Полина Андреевна из квартиры в коридор, дочкам крикнула:

— Берите узелок со стола и — за мной!

Бежала по лестнице, чуть не падала: как же так, как же так? Таким чудом удалось ей машину раздобыть, и — уехала… Не может быть…

По лестнице навстречу поднималась женщина-шофер. Крепкая, коренастая, она уверенно топала тяжелыми сапогами по лестничным ступеням.

— Ну, где вы тут?.. Подмогнуть малость, что ли?..

А Полина Андреевна и слова сказать не может: так испугалась. Женщина улыбнулась снисходительно, видно, догадавшись о тревоге Полины Андреевны.

— Машину за угол я поставила, а сама вот поторопить пошла… — И зашумела вдруг: — Ну чего ты растопырилась? Ехать так ехать!.. Где твои сопливки-то?..

А «сопливки» на лестничной площадке с узелком, в который провизию мама собрала, стояли рядышком, взявшись за руки.

— В кабине человек со мной поедет. Так что не рассчитывай, на запчасти усаживай своих красавиц… Постелить-то есть что? Ну, ковер какой потолще… Теперь жалеть нечего, теперь жизню спасти свою — и то спасибочки сказать добрым людям надо.

— Сейчас я, — ринулась Полина Андреевна обратно в квартиру. — Простите, — вернулась она, — как вас называть-то?

— Тетей Шурой называйте…

И хотя Полина Андреевна видела, что женщина моложе ее самой, по крайней мере не старше, возражать не стала и пригласила:

— Тетя Шура, заходите, может, что приглянется — берите, ничего не жалко.

Большой индийский ковер ручной работы бросили в кузов, прямо на железки, и перину туда же. Другой ковер тетя Шура забрала в кабину. Тетя Шура по очереди подхватила девчонок под мышки и забросила через борт, не дожидаясь, когда мать распрощается с дочками.

— Обождите, пожалуйста… — робко попросила Полина Андреевна, но дочки ее уже сидели за бортом у кабины, немножко растерянные скорыми сборами и проводами. Они, видно, так еще и не поняли как следует, что им предстоит одним, без мамы, уехать куда-то из города.

А мама стояла на земле — пальто через руку, дамская сумочка — и плакала, глядя на них. И вид у нее был жалкий, беспомощный.

— Девочки мои… — последнее, что услышали Нина и Галя. Потом мотор взревел, и полуторка стронулась с места, тут же завернув за угол.

Полина Андреевна подалась грудью вперед, словно собираясь бежать за машиной, и так застыла средь улицы.

Когда грузовик, не сбавляя скорости на повороте, вильнул за угол, Полина Андреевна видела, как ее девчонки, сидевшие у кабины, ухватились друг за друга и их кинуло в сторону, к борту. Что с ними произошло за углом здания, уже не было видно, и Полина Андреевна, обуреваемая страхом, не выбросило ли дочек из кузова, вдруг сорвалась с места и побежала. Она забыла, что сама-то не девочка уже, а солидная, семьей обремененная женщина, побежала, как когда-то бегала у себя на хуторе за станцией Котлубань. Степь там широкая, раздольная, босиком бежать легко по мягкому весеннему полынку. Ветерок обвевает лицо, обнимает прохладой тело, и платьице прилипает спереди к груди, к животу, развеваясь сзади.

— Чур, мой тюльпанчик, девчонки, чур, мой!

И не потому бегали за тюльпанами, что выбирали самый красивый — вон их сколько в степи! Просто хотелось лишний раз ощутить свежесть ветра в движении, гибкость и легкость своего юного тела. И казалось в те моменты, что она — сама частица этого ароматом насыщенного весеннего воздуха, степного раздолья, а имя ее — Поля — как бы выражало слитность с природой, которая так щедро раскрывала перед ней объятия.