Читаем Красная ромашка онлайн бесплатно

Маленький Муса очень любил рыбачить. Целыми днями пропадал он со своим приятелем Зарифом на речке Неть, которая протекала недалеко от родной деревни Мустафино.

На этот раз рыба почему-то не клевала. Полдня просидели Муса с Зарифом в зарослях тальника. И хоть бы один пескарик попался! Первым не выдержал Зариф.

— Ты как хочешь, а я пойду искать другое место. Здесь рыбой и не пахнет.

Муса тоже поднялся со своего места. Но тут поплавок чуть-чуть дрогнул. Муса резко дёрнул удилище. Леска со свистом вылетела из воды и обвилась вокруг головы. Острое жало крючка, на котором давно уже не было червяка, впилось Мусе прямо в нос.

— Ой! — вскрикнул Муса.

Увидев приятеля с крючком в носу, Зариф расхохотался. Но заметив на глазах у Мусы невольные слёзы, поспешил на помощь.

Зариф начал выворачивать крючок, который чуть не наполовину скрылся под кожей.

— Что ты делаешь! — оттолкнул его Муса. — Я же всё-таки не пескарь.

— Там зазубрина, — оправдывался Зариф. — Она не пускает крючок обратно.

Нос Мусы покраснел. Из ранки сочилась кровь. Несколько раз принимались друзья поворачивать и расшатывать крючок, и только бередили ранку.

Зариф помчался в деревню. Вскоре на речку прибежала бабушка. Увидела перепачканного кровью внука, заохала, запричитала, засуетилась. Попыталась освободить Мусу от крючка. Но не тут-то было! Тогда бабушка взяла внука за руку и, забыв от волнения даже перекусить леску, повела его к сельскому лекарю, старику Нигметзяну. Так они и шли по деревне. Впереди бабушка в цветастом платье с оборками и белом переднике, за нею Муса в холщовых штанах и красной сатиновой рубашке навыпуск. Позади, высоко подняв удилище над головой, чтобы леска не очень натягивалась, шёл Зариф.

Старик Нигметзян щипчиками, которыми колют сахар, перекусил крючок и освободил Мусу.

— А ты терпеливый! Молодец! — похвалил Мусу старик Нигметзян.

У Мусы был брат Ибрагим. Он старше Мусы на целых четыре года и уже учился в татарской начальной школе — мэктебе.

Ибрагим был в глазах Мусы человеком учёным — ведь он знал все буквы арабского алфавита! Иногда брат чертил прутиком чёрточку на земле и спрашивал у Мусы:

— Что это?

— Палка, — простодушно отвечал Муса.

— Сам ты палка, — смеялся Ибрагим, — это «алиф», читается «а-а»… Ну-ка, повтори!

Затем рисовал какую-то загогулинку и ставил внизу точку.

— А это что?

Муса переминался с ноги на ногу, боясь снова попасть впросак.

— Это «ба», — снисходительно объяснял Ибрагим, — читается «бе». А если соединить их, что получится? Алиф-ба. Азбука, значит…

Муса запоминал начертание букв и в свою очередь показывал их младшей сестрёнке Зэйнаб:

— Какая это буква? Эх ты, ничего не знаешь…

Осенью Ибрагим начал собираться в школу: достал из сундука холщовую торбу, положил в неё букварь, тетрадки, карандаши, до блеска смазал дёгтем порыжевшие, ссохшиеся за лето сапожки. Увидев это, Муса тоже стал проситься:

— И я хочу учиться! И я пойду в школу!

— Тебе ещё рано учиться, — сказал отец Мустафа-абзы, похлопав сына по худеньким лопаткам. — Погуляй ещё годика два, поиграй в бабки, покатайся на санках…

Но Муса не хотел играть в бабки, не хотел кататься на санках с ледяных горок. Вцепился в холщовую торбу Ибрагима и ревмя ревёт:

— И я хочу учиться! И я пойду в школу!

Мустафа-абзы, не любивший детских капризов, потянулся было к висевшим на стене ременным вожжам. Но за Мусу вступилась мать Рахима-апа:

— Ребёнок ведь не озоровать, а учиться просится. Попробуй поговорить с учителем, авось возьмут…

Мустафа-абзы покряхтел, поворчал для порядка, но всё-таки пошёл с сыном в мэктеб. Отозвал в сторонку сельского учителя и, смущённо покашливая, кивнул на робко притихшего Мусу:

— Мальчонка вот… Учиться просится, просто спасенья никакого нет. А ему лишь шесть годков стукнуло. Что делать?

Учитель посмотрел на пухлые, упрямо сжатые губы Мусы, на его тёмные, живые, блестящие глаза, улыбнулся и махнул рукой:

— Пусть пока ходит! Надоест — сам бросит.

Так Муса стал учеником сельского мэктеба.

Занятия со всеми классами вёл один учитель. Учеников было немного — всего человек двадцать. Впереди сидели ученики первого класса, затем второго и третьего. И из класса в класс учитель переводил не в конце учебного года, а по мере усвоения учебного материала. Просто пересаживал из одного ряда в другой. Обычно ученики кончали мэктеб за три года. Тугодумам же, чтобы овладеть начальной грамотой, требовалось четыре, а то и пять лет. Они сидели на задних рядах. Этих великовозрастных верзил прозвали в мэктебе «женихами».

«Женихи» встретили появление маленького Мусы насмешками:

— Смотрите, катушка, катушка закатилась! Эй, катушка, а ты давно из люльки вылез?

Но Муса, не обращая внимания на насмешки, с увлечением слушал объяснение учителя. Вскоре выяснилось, что он уже знает все буквы арабского алфавита и с первоклассниками ему скучно. Муса поминутно вертел головой, прислушивался к тому, что объясняет учитель второму классу. Когда кто-нибудь из второклассников не мог ответить на вопрос учителя, Муса тянул руку и обижался до слёз, если его не спрашивали. Пришлось учителю пересадить Мусу во второй ряд. Но прошло какое-то время, и он снова начал оглядываться назад, прислушиваясь к тому, что рассказывает учитель третьеклассникам. Нередко, когда кто-либо из «женихов» краснел и путался, не в силах решить задачку, учитель просил Мусу:

— А ну-ка, Муса, объясни ему, как решается задача!

И Муса, слегка картавя и захлёбываясь словами, объяснял ход решения. Как ни злился верзила, ему приходилось выслушивать «катушку».

При каждой встрече с учителем Мустафа-абзы спрашивал:

— Ну, как там мой маленький упрямец? Ещё не надоело ему учиться?

— Какое там! — отвечал учитель. — Скоро он всех обскачет.

К середине зимы учитель пересадил Мусу на третий ряд.

А к концу учебного года Муса закончил мэктеб, за один год усвоив программу начальной школы.

Когда Мусе исполнилось семь лет, семья мальчика переехала в Оренбург. Мусу отдали учиться в медресе — мусульманское религиозное училище. Порядки здесь были строгими. За невыученный урок или маленькую провинность оставляли без обеда, заставляли часами стоять на коленях на холодном полу. Но Муса учился легко и охотно.

В медресе была богатая библиотека. Муса почти каждый день бывал здесь. Читал книги одну за другой. Особенно нравилось ему читать стихи. Мелодичность, образность стиха восхищали его. Мусе самому хотелось так же красочно и ярко рассказывать в стихах о своей родной деревне. О бескрайних ковыльных степях, пропахших полынью и душицей. О чистой прозрачной речке Неть и её зелёных цветущих берегах. И Муса начал писать стихи.

В начале марта 1917 года по городу пронеслось: «Царя скинули!» Занятия в медресе отменили. Прекратили работу железнодорожные депо и лесопилки. Закрылись магазины.

Все жители города высыпали на улицы. Спрашивают, выясняют, спорят, убеждают. С любопытством слушает говор толпы маленький Муса. На одном из перекрёстков Муса столкнулся нос к носу с одноклассником. На груди у мальчика красовался алый бант.

— А ты что, за царя? — набросился он на Мусу.

— С чего это ты взял? — обиделся Муса.

— Ну как же? Все, кто за свободу, носят вот это.

И он, гордо выпятив грудь, бережно расправил бант.

Муса растерянно глядел на него. Он уже видел такие банты на груди многих участников митинга, но о себе как-то не подумал. И как он мог так оплошать? Муса побежал домой. Кроме маленькой сестрёнки Хадичи, дома никого не было. Муса перерыл всё, но не смог найти ни лоскутка красной материи. Хадича великодушно протянула ему ситцевую косыночку своей тряпичной куклы — красную, с белыми горошинами. Но Муса лишь презрительно выпятил нижнюю губу — ещё подумают, что он немного за царя.

И тут Муса вспомнил про мамины атласные башмачки. Муса ни разу не видел, чтобы мама их надевала. Они хранились на самом дне сундучка. Муса отряхнул с них остро-пахнущие кристаллики нафталина, задумчиво погладил алый, приятно гладкий и прохладный на ощупь атлас, который так и переливался на свету. Он колебался не больше минуты. Взял ножницы и принялся кромсать верх башмачков.

Когда поздно вечером Муса вернулся домой, Рахима-апа не ругала сына, понимала, наверное, как важно было быть мальчику сегодня там, на улице, вместе со всеми…

1919 год. Шла Гражданская война. Белые обстреливали город из тяжёлых орудий. Снаряды рвались прямо на центральных улицах. Оренбург превратился во фронтовой город. На перекрёстках пылали костры. Возле них, не выпуская из рук винтовок, грелись красноармейские патрули. Отряды рабочих прямо отсюда уходили на фронт.

С какой завистью смотрел им вслед маленький Муса! Ему было тринадцать лет, и в отряд его, конечно, не взяли. Что ему оставалось делать? Писать стихи! Стихи, полные ненависти к белым бандитам.

Однажды Муса встретил на улице своего одноклассника Идията и узнал от него, что в Оренбурге начала выходить татарская газета «Кызыл юлдуз» — «Красная звезда». Идият вызвался проводить Мусу в редакцию.

По шатким дощатым ступенькам они спустились в подвал и оказались в темноватой комнате. В ней было тесно от столов, шкафов, наваленных горами книг и газетных подшивок, рулонов бумаги. Низко склонившись над столами, сидели люди в военной форме. В соседней комнате грохотала печатная машина.

Молодой военный в очках, с шапкой густых волос оторвался от бумаг и устало потёр пальцами виски:

— Зачем пришли, ребята?

Муса протянул листки со стихами. Военный без особого интереса взял их, быстро перелистал, вдруг задержался на одном из стихотворений, внимательно взглянул на мальчишек поверх очков и принялся читать сначала.

— Кто это написал?

— Это он, он написал, — Идият подтолкнул Мусу вперёд.

— Товарищи, идите все сюда! — крикнул военный в раскрытую дверь. — Послушайте, что нам принесли.

Грохот прекратился. Военный вручил листки Мусе:

— Читай сам!

Муса начал читать, не заглядывая в листки. Он краснел от смущения, не знал, куда девать руки.

— Кто читает? Автора-то от земли не видать, — шутливо заметил кто-то.

Военный поставил Мусу на стул и одобрительно кивнул ему: читай, мол, дальше.

Раздались аплодисменты.

Через день вышел очередной номер газеты «Кызыл юлдуз» со стихотворением «Счастье». Оно было подписано «Кичкине Муса» — «Маленький Муса».

Прошло много лет. Муса окончил университет, стал журналистом, поэтом.

22 июня 1941 года на нашу страну напала фашистская Германия. Муса Джалиль ушёл защищать Родину. Политрук Джалиль получил назначение на Волховский фронт, в редакцию армейской газеты «Отвага».

…Качаются на лугу ромашки. Сердечки у всех жёлтые, а лепестки белые-белые. И лишь у одной ромашки, стоящей в стороне от подруг, лепестки алые, словно капли крови.

Подивились ромашки такому невиданному чуду, спрашивают у подружки:

— Почему ты красная? Ведь только вчера ты была такая же белая, как и мы все!

— Ночью здесь кипел жестокий бой, — отвечает им красная ромашка. — Советский боец один сражался против пятнадцати фашистов. Много врагов уложил он меткими выстрелами, но и его самого настигла вражья пуля. Брызнула из его груди алая кровь и окрасила мои лепестки в красный цвет…

— Товарищ политрук, опять немцы!

Муса встрепенулся. Раздвинул стебли осоки.

— Подпустим поближе и ударим сбоку, чтобы уж наверняка, — сказал Муса лежавшему рядом пулемётчику.

Больше двух месяцев Вторая ударная армия, в рядах которой воевал Муса Джалиль, сражалась в окружении. Фашисты оттеснили армию в болотистую, залитую водой долину невдалеке от реки Волхов. У окружённых кончились продукты. Ели кору деревьев, траву, редко попадались ягоды. Немцы день и ночь бомбили долину, обстреливали из орудий и миномётов. С самолётов разбрасывали листовки, призывая советских солдат сдаться на милость победителей. Но лучше уж смерть, чем фашистский плен. Так думали советские солдаты.

Фашисты уже совсем близко. Муса долго целился в бежавшего впереди долговязого фашиста. Нажал курок. Немец выронил автомат и, вскинув руки, медленно осел на землю. В ту же секунду заработал пулемёт. Пули настигали врага за невысокими кочками и редкими кустиками. Фашисты не выдержали— повернули обратно, оставив посреди болота убитых и раненых.

В этот день немцы трижды пытались атаковать позиции наших войск, но так и не смогли продвинуться ни на метр.

Вечером командиры собрались на совет. Как быть? Как пробиться к своим? Как это сделать, если фашистов в несколько раз больше? У них танки, артиллерия, миномёты, а у наших— на счету каждый патрон. И тогда совет решил: ударить по немцам там, где они ожидают этого меньше всего — со стороны топей, считавшихся непроходимыми.

Всю ночь окружённые валили лес; по пояс, а то и по грудь в болотной воде прокладывали гать — настильную дорогу из скреплённых друг с другом брёвен. Погрузили на машины раненых, и перед рассветом машины одна за другой, не зажигая фар, медленно поползли через болото.

Вначале всё шло по задуманному плану. Вот одна машина выбралась на сухое место и проскочила мимо немецких позиций, за ней другая, третья. Но тут фашисты заметили колонну и открыли ураганный огонь.

Муса ехал в кузове редакционной полуторки. Под колёсами дробно стучали брёвна, машину кидало из стороны в сторону.

Вдруг перед самой машиной взвился столб пламени. В глазах у Мусы потемнело. Его ударило обо что-то твёрдое, и он потерял сознание.

1942 год. Оккупированная Польша.

Колонна советских военнопленных, подгоняемая окриками гитлеровцев и хриплым лаем овчарок, медленно двигалась по замёрзшей дороге.

Джалиль шагал почти в самом конце колонны.