Читаем Красная рябина онлайн бесплатно

Ничего на свете нет прекраснее реки Вороны. И уж Митьке ли это не знать: ведь он побывал в самом Орле, где текут сразу три реки — Ока, Орлик, Цон. В кино видел всякие другие — даже Волгу, даже Миссисипи. Ну, где есть такие высоченные, выше Митьки, камыши, такие зори, а главное — такие караси? Вытащишь, аж дух захватит, словно золотой слиток трепыхается в руках. Митька готов не есть, не спать, только бы посидеть с удочкой часок-другой на Вороне.

Вот и сегодня, едва промычала корова, услышавшая в дальнем конце деревни щелканье кнута, Митька вскочил на своем сеновале, кубарем скатился вниз по приставной лестнице и полез под крыльцо, где с вечера припасены у него были в банке выползки, припрятаны удочки.

Туманное утро будто молокам залило деревню. Где-то в этом молоке пробовал голос молодой петушок. Звякнула подойником мать — пошла доить корову. Прогудел вдали скорый «Москва — Одесса». Митька развел руками, глубоко вздохнул и как в воду нырнул: стало прохладно и весело. Эх, до чего же хорошо!

Он нащупал в кармане горбушку хлеба, нарвал в огороде зеленых перьев лука, захрустевших в руке, и пошел к Вороне.

Поеживаясь, он пробирался сквозь мокрые кусты к своему любимому месту, примеченному еще с прошлого лета… Никто здесь до него не бывал, да и теперь ни одна душа, «роме Вовки Мурманского, не знала, откуда носил Митька таких богатых карасей и здоровущих ядреных раков.

Зато как приятно было возвращаться под завистливыми взглядами мальчишек, слышать восхищенные возгласы девчонок. Однажды даже поймал краем уха, как тетя Катя выговаривала своему конопатому Петьке:

— И чего тебе даром на речку гонять. Все равно, сколь Митька, не принесешь. Удачливый, чертенок.

Сегодня Митька собирался ловить недолго: мать еще накануне вечером строго наказала вернуться, как прогудит симферопольский.

Он поплевал на выползка, надел его на крючок и бросил в темную, еще не проснувшуюся воду. И тут услышал треск веток. Митька насторожился: кто-то шел сюда. Вовка сегодня не собирался, а если кто другой — пропала тогда рыбалка. Все повадятся на это место.

Но из кустов вылез Мурец. Надо же, обыкновенный кот, а не хуже собаки след находит.

Вообще Мурец был не похож ни на какого кота в деревне. Взять хотя бы то, что он ел то же самое, что и люди. Даже сырые огурцы. А сильный был! Когда он прыгал Митьке на грудь, тот чуть не падал.

Ни одна собака его не трогала — боялась.

Зимой, когда Митька ходил в школу, Мурец будил его по утрам — трогал лапой за лицо. Если же Митька не вставал — сердито урчал, и Митька, опасаясь, как бы чего не вышло, подымался.

Такого кота ни у кого не было, и Митька не променял бы его ни на какую самую разлучшую овчарку.

Но сюда на речку Мурец пришел впервые. Сам нашел дорогу по следу, и за это Митька угостил его рыбой.

Натаскав штук пятнадцать карасей, Митька стал собираться обратно.

Уходить было обидно, потому что сегодня особенно хорошо клевало, но мать он слушался. Раз сказала прийти после симферопольского, значит надо идти.

Впереди бежал Мурец. Время от времени он оглядывался, идет ли Митька, а то и поджидал, если тот слишком отставал.

Солнце поднялось совсем еще не высоко, но спину уже припекало. Утренний ветерок ворошил волосы, ласкался у шеи. Под ногами мягко стелилась дорога. Так бы и шагал по ней хоть сто километров.

С одной стороны дороги расстилалось до самого горизонта малиновое клеверное поле. Оно гудело пчелами и пахло травой, медом, солнцем. С другой стороны бежал молоденький кленовый лес.

Митька на ходу срывал самые маленькие листочки и жевал их. Они были скользкие, безвкусно-приятные, и Митька удивлялся, почему их не додумаются солить или мариновать, как грибы.

Он подпрыгнул, чтобы сорвать ветку с едва проклюнувшимися листьями, но ветка упруго спружинилась и, вырвавшись, так хлестнула Митьку, что он упал.

Сзади кто-то засмеялся.

Даже не оборачиваясь, можно было сказать, что смеется Тайка. Ни у кого, наверное, в мире нет такого противного смеха. Если кто расшибся или захлебнулся, купаясь, если кто получил двойку или разорвал брюки, тот обязательно слышал довольный Тайкин смешок: «Хи-хи, хи-хи», — ну точь-в-точь треснутая тарелка.

Правда, когда ее прорабатывали на пионерском собрании, она сказала, что это у нее нервный смех и что, когда хоронили дедушку, она и то смеялась. Но ей не поверили, что смех нервный, а что на похоронах дедушки смеялась — поверили, потому что такая ехидна и на своих собственных похоронах смеяться будет.

Митька все-таки обернулся и сказал:

— Пошла вон.

— Что я тебе — собака?

— Хуже собаки, — ответил Митька.

Тайка хихикнула и плачущим голосом сказала!

— Вот и видно сразу, что безотцовщина.

Этого Митька никому не прощал. Он бросился к Тайке, а она завизжала и помчалась прочь, прямо в клевер.

Мурец увидел погоню и тоже помчался.

Так они и бежали втроем, топча клевер, задыхаясь, полные злобы.

Первым догнал Тайку Мурец. Он вцепился в босую пятку и крепко укусил. Тайка заорала таким истошным голосом, что Митька испугался. Из пятки брызнула кровь. Тайка села на землю и схватилась за ногу.

— А ну брысь, пошел, — стал отгонять кота Митька.

Кот сердито фыркал и не сводил хищных глаз с девчонки. Митьке стало страшно. А вдруг вцепится в горло. Он поднял крепкий комок сухой земли и швырнул в кота. Кот погасил глаза, опустил хвост и медленно стал отходить.

— Вот погоди, скажу отцу — он твоего кота завтра же утопит. Нашел защитника, дурак ненормальный, — стонала Тайка.

— А чего ты… сама ведь первая.

— Скажешь, неправду сказала?

— Попробуй скажи еще. Лучше совсем без отца, чем как твой, пьяница и лодырь…

Тайка на это промолчала, потому что это была истинная правда.

— Дай чем ни на есть ногу перевязать.

Митька пошарил по карманам. Вытащил замызганную тряпку, протянул.

Тайка завязала ногу и, прихрамывая больше, чем нужно, пошла к дороге.

— А кот что… видит — бежишь… а у него… инстинкт догонять, — пробовал защитить кота Митька.

— «Инстинкт!» Может быть, он бешеный, — твой инстинкт. Ходи теперь на уколы.

— И ничего не бешеный. Все бы такие бешеные были.

Кончилось тем, что за порванную пятку Митька отдал половину улова и за молчание обещал еще рыбы.

То-то удивились в деревне, увидев их вместе.

Тайка вечно одинокой рыскала по лесам, на речку. А тут она мало что не одна, вдобавок в руках у нее прут с нацепленными на него сверкающими рыбинами.

У своего дома Митька напомнил:

— Так смотри, обещала молчать. А не то…

— Не учи, — оборвала Тайка и, пройдя несколько шагов, обернулась.

— А все равно безотцовщина. — Но сказала так, чтоб Митька не услышал.

Когда года два назад Митька спросил мать, почему его зовут «безотцовщина», мать ответила:

— Потому что у тебя отца нет, без отца растешь.

— А почему без отца?

Мать уселась за стол против Митьки и вместо ответа спросила:

— А тебе нравится отец Тайки Лысухи?

— Чего тут нравиться — пьяница, дерется. Чего это ты про него?

— Да я к тому, что не хотела, чтоб у моего сына был такой отец. А хорошего, как у Вовки или у Симаковых, не встретила. Так что ж, надо было, чтоб я совсем одинешенькая жила? А тебе хорошо было бы, если тебя не было бы?

Митька вытаращился на нее.

— Как это — меня бы не было?

— А вот так. Испугалась бы, что тебя станут безотцовщиной дразнить, не родила бы.

Больше Митька ничего не стал спрашивать. Он только еще крепче привязался к матери. Ведь и правда — он у нее один, и она у него одна. Временами, особенно по вечерам, когда делать было уже совсем нечего, на него все-таки нападала тоска: хорошо, наверное, иметь отца. В шахматы можно сгонять или о рыбалке поговорить, а то и просто дров пойти вдвоем наколоть. Матери-то небось тяжело: мужская работа. А у Митьки одного пока на это силенок не хватает.

Но в общем-то Митьке жилось и так неплохо.

Была у него одна мечта — накопить денег на телевизор.

Второй год подряд носил он в железнодорожный поселок молоко. Носил через день. И мать ему за это давала с выручки по десять копеек. Ни мало ни много, он уже накопил двадцать пять рублей. Но до телевизора было далеко.

Как-то, отнеся постоянным покупателям молоко, он забежал на вокзал купить в ларьке йоду. На перроне увидел Тайку. Она прогуливалась с миской в руках, а в миске, рассыпанная по кулечкам, краснела земляника.

— Чего тут делаешь? — спросил Митька.

— Не видишь, что ли? Сейчас поезд подойдет. Накинутся.

В самом деле, как только подошел поезд, из вагонов повыскакивали люди. Кто бросился к киоску за газетами, кто встал в очередь за пивом, а кое-кто подбежал к Тайке.

— Почем ягоды?

— Двадцать копеек, ягодка одна в одну. Сегодня собирала, — бойко ответила Тайка.

— Дороговато.

— Дорого — не берите.

Но ягоды быстро порасхватали, и Тайка победоносно взглянула на Митьку.

— Три рублика как нашла.

— А чего ж ты врешь, что сегодня собирала? Ты сегодня и в лесу-то не была.

— А я вчерашние под низ, а свеженьких — стаканчик купила — сверху присыпала. — Она явно хвасталась своим уменьем так ловко обманывать покупателей.

— Обдирала, — с отвращением сказал Митька. — По двадцать копеек.

— Ух ты, «обдирала»! Попробуй целый день покланяться за каждой ягодкой. Да еще смотри, чтоб не раздавить. Это тебе не с удочкой сидеть.

Нетрудный Тайкин заработок запомнился Митьке. Эх, если б он мог так, как Тайка, — телевизор за лето можно было бы купить.

Он долго терзался сомнениями и наконец решился. Он знал, где в лесу хорошо росла малина, и однажды, набрав полкошелки, отправился на станцию.

На счастье, никого из своих деревенских не было, только несколько поселковых девчонок прохаживались по перрону, кидая в кошелки и миски друг друга завистливые взгляды.

Митька стал в сторонке, но, когда поезд подошел, протиснулся поближе и услышал, как одна из девчонок тараторила: «Пятнадцать копеек, пятнадцать».

Пассажиры с московского поезда охотно раскупали ягоды, и Митька сам не заметил, как стал торговать, так же бойко отвечая: «Пятнадцать копеек, пятнадцать». Только когда одна женщина заметила: «А не дорого ли?» — Митька смутился:

— А почем надо?

— По десять хотя бы.

— Берите по десять, — согласился Митька. Но женщина сама отказалась.

— Да ладно, раз все берут по пятнадцать, чего ж я одна буду.

Дома он долго не знал, как подступиться к матери. То, что сказать надо, он понимал: мать все равно потом спросит, откуда деньги. Только как она к этому отнесется?

Но мать неожиданно согласилась:

— Ну что ж, пока в колхозе не работаешь, ничего страшного нет и так подработать. Только грабить людей не надо. По пятнадцать-то ведь дорого.

— Так все по пятнадцать продают.

— Продают… Не садил, не растил, только собрал. А пока собирал, совесть потерял? Нет, так не годится. Совесть в любом деле при себе держать надо.

Теперь Митька часто бегал на станцию. И продавал он уже малину по десять копеек. Станционные ребята сначала косились на него, а потом тоже стали продавать по десять. Не хотелось, наверное, хуже деревенских-то быть.

Митька подсчитывал заработки и радовался, что скоро на смену малине поспеет черника.

Однажды в окне вагона одного из поездов он увидел девочку лет двенадцати. На платформе стоял ее отец. По сравнению с белолицей девочкой он был совсем коричневый, загорелый. Одет он был в морскую тужурку с золотыми звездочками на черных погонах. Пуговицы тоже были золотые. И золотые были нашивки на рукавах.

— Я говорила, надо самолетом лететь, — говорила девочка.

— Ты же знаешь, мама не любит самолетов.

— Лучше промучиться три часа, чем трое суток, — рассудительно заметила девочка.

— Я с тобой согласен, но, увы, решаем-то не мы.

Девочка говорила спокойно, неторопливо, как взрослая. И отец отвечал ей тоже спокойно, как взрослой. И вообще они были какие-то такие… какие — Митька и сам не знал, просто он смотрел на них, как смотрел в кино на чужую, порой непонятную ему жизнь.

Он рассмотрел на девочке и банты в косах — красные, в белый горошек — и платье — тоже красное в белый горошек. Увидел за окном на столе бутылки с лимонадом, книгу в пестрой обложке.

Он посмотрел на табличку, прочел: «Москва — Сочи», — и понял, что они едут к морю, никогда им не виданному Черному морю.

— Купи мне малины, — сказала девочка, взглянув на Митьку.

Отец подошел, взял у Митьки три кулечка, протянул ей в окно.

— Мальчик, ты здесь живешь, на станции? — спросила девочка.

— Не, я в деревне.

— Далеко?

— Три километра отсюда. Зеленый Шум.

— Это деревня так называется? Зеленый Шум? Какое красивое название.

— Зеленый шум, — сказал отец девочки. — Что-то знакомое. Где же это я слышал?..

— Это стихи, папа, «идет-гудет зеленый шум».

— Да нет, по-другому знакомо. От кого-то я слышал название этой деревни.

Но он не успел вспомнить. Поезд дернулся и поплыл. Моряк не спеша поднялся на подножку.

— До свидания! — крикнула девочка.

Митька кивнул ей головой.

Девочка махала ему рукой, но Митька стеснялся ответить ей тем же: кругом были ребята, засмеют.

Ему пришло в голову, что если он каждый день будет ходить сюда, то, когда девочка будет ехать обратно, он сможет опять встретить ее.

Но мать скоро запретила бегать на станцию.

— Огородом займись. Ягодами зимой сыт не будешь.

Пришлось окучивать картошку, поливать грядки, полоть. Работы хватало.

Митька тащил с речки воду, навстречу ему вышла Тайка.

— Ты что ж думаешь, один раз карасей подкинул и все? У меня небось пятка по сей день болит.

— А я не хожу на рыбалку.

— Больно мне твоя рыба нужна. Коту своему бешеному отдай, чтоб на людей не кидался.

Ее острые, как буравчики, глаза сверлили Митьку. Такой ничего не стоит наябедничать. А ее отец… он по пьянке в прошлом году собственную собаку убил за то, что ночью спать не давала — выла, а уж чужого кота запросто уничтожит.

— Ягод хочешь?

— На что мне твои ягоды. Ты… как сегодня вечером будете на лугу играть — меня в игру примите.

— Один я, что ли, играю? Другие с тобой не захотят.

— А ты скажи, что и ты тогда играть не будешь. А то смотри…

— Ладно, — хмуро пообещал Митька.

Вечером ребята собирались на лугу за деревней. Играли в салки, лапту, прятки. Но Тайка всегда была в стороне, в игру ее не принимали: она либо жульничала, либо грозилась пожаловаться, либо ехидно хихикала над чьим-нибудь промахом.

Обычно Митька, как и все, отгонял ее прочь, но сегодня ради Мурца он пошел на унижение. Когда за ним прибежал конопатый Петька, он сказал ему:

— Тайка Лысуха просилась в игру. Может, примем?

— Чего придумал. Пусть себе просится. Про сено забыл?

Неделю назад ребята играли в прятки и разворошили всю копну. Хотели все поправить сами, пока из взрослых никто не видел, но Тайка успела сбегать за бригадиром, и всем крепко досталось. Бригадир грозил оштрафовать родителей, отсчитать трудодни. Потом все обошлось, но кому приятно, что тебя ругают всякими словами.

На лугу уже собрались мальчишки и девчонки. Здесь был и Вовка Мурманский, и Ваня, а из девчонок — Шура теть Пашина, Люда Дачница. В сторонке сидела, плела венок Тайка.

— Давайте в горелки играть, — предложил кто-то. — Нас как раз нечет.

Тайка, как всегда, не считалась.

Митька покосился на нее и поймал напоминающий взгляд.

— Давайте лучше в лапту.

— Так нас же семеро.

— Можно ее принять на пробу, — кивнул он в Тайкину сторону.