Читаем Красная Казанова онлайн бесплатно

Предисловие

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Эпилог

Недавно, при сносе старинного особняка, разго­роженного в советское время на коммуналки, мне в руки попал семейный архив начала прошлого века (за­писи неизвестного автора в тетради, отдельные листки, пачка писем, фотографии…). Всё, по большей части, ерунда, но дневник показался настолько интересным, что я приведу его здесь, местами дополненным соб­ственными вставками, поскольку тетрадь сильно по­вреждена. Так на обложке можно разобрать лишь не­кое подобие эпиграфа:

«В январе прошлого, 1928 года, на столе това­рища Будённого оказался растрёпанный, четырёх­летней давности, номер «Радиолюбителя», со ста­тьёй об удивительном открытии английского физика Гринделя Матьюза.

Каким ветром этот, сугубо научный журнал, за­несло в кабинет инспектора кавалерии РККА - так и осталось тайной (не иначе подбросили недоброже­латели), но известно доподлинно, что именно тогда Семён Михайлович и произнес свою историческую фразу:

- Гриндель Мать… его! И пошло-поехало…»

Далее три страницы отсутствуют и я начну прямо с четвёртой.

В очередях за керосином и на базаре уже вов­сю обсуждали новость, а Прохор Филиппович ещё ничего не знал. Оно и понятно, слухи не интересу­ют начальство, которому о происшествиях обязаны докладывать заместители, но последние, что обще­известно, за керосином тоже не ходят. Однако, знать Прохору Филипповичу всё-таки следовало, поскольку он, Прохор Филиппович Куропатка, являлся руководи­телем трамвайного депо имени пролетарского поэта Максима Горького, или попросту - главным по обще­ственному транспорту. А сомнительную, сладко пах­нущую скандалом информацию распространяли как раз пассажиры десятого маршрута.

Справедливости ради, надо заметить, что уже в воскресенье, в бане, когда Прохор Филиппович не спе­ша расстёгивал свои ярко-оранжевые краги, его ухо уловило брошенное кем-то с присвистом:

- …в трамвае?! Лихо!

Оглянувшись, ГПОТ увидел остриженного «под ноль», конопатого пионера (из одежды на мальчишке оставался только алый галстук). Пацан, размахивая руками, плёл что-то про десятую линию, приятели по­минутно перебивали:

-    Брешешь!

-    Поклянись!

Но что такого особенного могло там произойти, разве какая-нибудь привередливая дамочка из «быв­ших» ляпнула по роже завалившемуся ей на колени нахалу

Вообще же, центральная или «Пузырёвская» (по фамилии прежних владельцев) баня давно слыла рас­садником всяческих небылиц. Любая несуразица, да что там! Просто белиберда, пущенная мимоходом в общем зале женского отделения, пересказывалась, пе­ревиралась, обрастала подробностями и отправлялась гулять по улицам и переулкам, в качестве факта, совер­шенно достоверного. С баней не могла конкурировать ни пресса, ни полюбившаяся обывателям радиогазе­та Московской передающей станции имени товарища Попова. Баня стояла «насмерть». О неё, как о риф, раз­билась и мощная волна городских переименований, хотя архаичная вывеска купцов Пузырёвых порядком мозолила глаза властям. Так, поначалу, намеревались, замазав старую фамилию, вписать на освободивше­еся место «…26-и Бакинских комиссаров». Однако, рассудив, что если мужикам оно положим - ничего, то дамскому контингенту как-то неловко мыться при стольких бакинцах сразу, передумали, предложив на­звать строптивое заведение просто «Красная шайка», но и здесь разгорелась дискуссия. Кричали, спорили, написали даже наркому Луначарскому, только ответа почему-то не получили.

Зная об этом, Прохор Филиппович, не задаваясь ненужными сомнениями, спокойно намылил себе шею и живот, мурлыча:

-      …ведь, от тайги до британских морей Красная армия всех сильней!

Впрочем, и дома, вечером, когда проснувшись он не зажигая электричества, накинул френч и прямо в исподнем вышел в прихожую, к нему из «залы» скольз­нула Марья Семёновна, и увлекая за собой, зашептала скороговоркой:

-     Туда нельзя, там Лидочка. Я уж тебе на кухне, Прошенька. На кухне…

Выставив из буфета сверкающий огранкой хру­стальный графинчик и тарелку с малосольными, су­пруга подхватила какой-то флакон, и оставив мужа среди шипенья примусов и бульканья кастрюль, ис­чезла.

«Лидочка…», главный по общественному транс­порту попытался сообразить, что всё это значит и не сообразил. Налил стопку, морщась «поправился», за­хрустел огурцом.

Здесь уместно сообщить, что Прохору Филипповичу нравилась молоденькая свояченица. Нравился задорный Лидочкин профиль и крепкие ножки в коротеньких белых носочках и лёгких боти­ночках. Нравился её заразительный смех, но сейчас из гостиной доносились лишь приглушённые рыдания да несвязные обрывки фраз, и, хотя он снова отметил, странно прозвучавшее «…прямо в трамвае!», но, как и прежде, не придал этому значения. Товарищ ГПОТ резонно полагал, что подведомственная ему отрасль городского хозяйства, несмотря на свою безуслов­ную значимость, способна вызвать слёзы у хорошень­кой двадцатичетырёхлетней девушки, только если та опоздала на свидание. А на свидания Лидочка ездила к Володьке Кулькову - губастому, близорукому недо- тёпе-изобретателю, с которым она познакомилась, на­зад тому два года, на курсах при Наркомпросе. В пред­ставлении ответственного работника, инженер был человеком малопривлекательным, но у свояченицы на сей счёт имелось особое (как шутил главный по обще­ственному транспорту - революционное) мнение, и для себя с Кульковым она давно всё решила. Прохор Филиппович знал это от супруги, равно как и то, что бестолковый очкарик никак не отваживался открыть своё сердце. Вернее, неделю назад, до одури насидев­шись в тёмном кинозале на «Кукле с миллионами», и выйдя на свежий воздух с совершенно свекольны­ми лицами, молодые люди направились к лодочной станции. Посередине зацветшего пруда изобретатель понемногу собрался с духом и уже повёл было речь о том, что жизнь - долгое плаванье, в котором, чтобы не бояться бурь, необходим надёжный попутчик, но набе­жали тучи, хлестнул ливень… Потеряв впопыхах весло и кое-как причалив к берегу, влюблённые укрылись в беседке, куда вслед за ними набились чуть не все от­дыхавшие в парке.

Из гостиной потянуло валерианкой, опять по­слышалось жалобное «…в тра-трам-трамвааа…», перешедшее в невнятное хлюпанье, завершившееся долгим «И-и-иии…». ГПОТ вынул коробку «Пушек», закурил, подвинулся ближе к двери.

-     Говори ты толком! - пытала Мария Семёновна. - В каком?

-       В де-де-десяяятом… Народу полно-о-ооо, не отвернё-ё-ёшься… Я с курсов уво-олюсь…

«Да, перегружена десятка и линия важная. Туда бы ещё, хоть, пару вагонов. А очкарик-то… Ха! - фыр­кнул в усы Прохор Филиппович. - Верно, облапил дев­ку в толкучке. Подумаешь, делов-то… Уво-олюсь!»

Тут, почему-то, главный по общественному транс­порту вспомнил свою секретаршу - Полину Михай­ловну, женщину выдающихся достоинств, с несколько швейной фамилией - Зингер. Вспомнил, покачал го­ловой и, поплевав на папироску, отправился «на боко­вую». Через полчаса к нему присоединилась «полови­на».

-    Я Лидочке на диване постлала. Ох, Проша, пора девке замуж, - Марья Семёновна подождала, что от­ветит супруг, но ГПОТ молчал, и она зашептала сно­ва, торопливо, словно оправдываясь, - у ей, гляжу, уж страхи начались…

«Страхи! А замуж зачем собралась, коли боит­ся, что лапать станет. Вот дура!» - подумал Прохор Филиппович ласково, так ничего не сказав, отвернулся к стене и уснул, крепко, без снов.

 Понедельник день суматошный. Одновременно приходится решать всё, что, начиная с четверга, от­кладывалось до будущей недели, плюс счета, звонки, курьеры, разная дребедень, или говоря иначе - про­блемы… Нет, Прохор Филиппович не любил поне­дельники. А то, что у него проблемы, главный по об­щественному транспорту понял, едва поравнявшись с проходной. Понял уже по тому, как насупившись, умолкли, возвращавшиеся с «ночной» ремонтники. Та же давящая тишина воцарилась и в бухгалтерии, куда Прохор Филиппович заглянул, неизвестно зачем. Во всяком случае, прежде он никогда этого не делал, хотя и считал финансовое звено любого хозяйства изначаль­но уязвимым, способным доставить цугундеру. Задав счетоводу, немолодой девушке с болезненным румян­цем, имени которой ГПОТ никак не мог запомнить, два-три пустых вопроса, он нехотя поднялся к себе. В приёмной Полина Михайловна что-то тихо говорила Селёдкину, перегнувшись к заму через старорежим­ное бюро. Её большие груди лежали на побитом, с за­сохшими пятнами чернил, сукне, а, согнутая в колене, ножка указывала каблуком узкой лодочки на люстру «Полинка - дрянь-баба…» - Прохор Филиппович каш­лянул, хмуро покосившись на обтянутый юбкой, зад секретарши и, не здороваясь, проследовал в кабинет.

Обычно по утрам, прихлёбывая крепкий чай из раскалённого стакана в мельхиоровом подстаканнике (Прохор Филиппович любил чтоб обжигало), он вы­слушивал доклад заместителя, по собственному его выражению - вприкуску. Этот распорядок установил­ся с тех самых пор, как товарищ Куропатка сменил на посту главного по общественному транспорту, товари­ща Маёвкина, идейного большевика, не позволявшего расслабиться ни себе, ни другим. Прежде, состоявший при старике Прохор Филиппович, уважая революци­онные традиции, пил кипяток с сахарином и из про­стой солдатской кружки. Полина Михайловна носила кожанку с косынкой, а чтобы чулочки «фильдеперс» или прочие буржуйские штучки… Представив «штуч­ки» секретарши, ГПОТ погладил было усы, но тут же опять помрачнел. В кабинет протиснулся Селёдкин.

Сразу уточним, кроме понедельников Прохор Филиппович не любил своего заместителя. Всегда лю­безный и предупредительный Селёдкин, не смотря на такие ценные качества, неизменно вызывал у началь­ника раздражение. Главный по общественному транс­порту посмотрел на прилизанного зама, вспомнил почему-то две бочки лака (выписанные для поднов­ления сидений в вагонах и пропавшие невесть куда), сдвинул брови и прогудел басом:

-Ну?

-    Тут, Прохор Филиппович… - Селёдкин замялся. - Такое, Прохор Филиппович, исключительное проис­шествие, на десятой линии… Прямо не знаю, как на­чать.

-     Какое происшествие? Тянет, понимаешь, будто кота за… - ГПОТ смерил подчинённого с головы до пят, - за хвост.

-    Так, ведь, вещи пассажиров пропадают!

-       «Исключительное»! - у главного отлегло от сердца. - Карманники, забота милиции.

-        То-то, Прохор Филиппович, что не жулики. Сами карманы исчезают… И кальсоны… И, у гражда­нок, я извиняюсь, на счёт одёжи, того…

-    Чего, «того»?! - ГПОТ почувствовал, как кровь снова приливает к лицу.

-      Совсем то есть… Такая, Прохор Филиппович, контрреволюция завелась, просто совершено голый вагон трудящихся, среди бела дня, противозаконным образом… Словно в баню катят, честное слово!

Выдав этот бред, заместитель судорожно глотнул и перешёл к подробностям, да к таким, что главный даже поднялся со стула.

-    А ну, дыхни!

Селёдкин «дыхнул» и опять понёс околесицу:

- Целый трамвай, в чём мать родила. Дамочки виз­жат, ехать конфузятся… Члены профсоюза… Честное слово! Тут кондуктор дожидается, сами спросите…

В кабинет позвали кондуктора злополучного маршрута - Егора Трофимовича Васькина, который знал как никто другой и шёпотом рассказывал знако­мым о бедламе, творящемся с субботы на линии.

Тогда, бубня привычное, «билетики берём, граж­дане» и брякая медяками, он оторвал желтоватый ку­сочек бумаги от второй катушки, протянув его комсо- молочке, с припудренными прыщиками на круглом подбородке и на удивление развитыми (здесь Трофи- мыч показывал руками перед собой) формами. В этот момент трамвай, подбросив пассажиров и дребезжа, вылетел на площадь «Всеобщего равенства трудящих­ся», именуемую в народе «Институтской», из-за распо­ложенного на её углу закрытого научного учреждения. Кондуктор, наизусть знавший все повороты, оглянулся на миг, поймал рукой петлю, а когда вернул голову в прежнее положение, рядом стояла та же комсомолка, но… абсолютно голая. Всё поплыло, перемешалось; рыжий, густо заросший волосами, разлохмаченный девичий лобок; испуганные глаза; на месте исчезнув­ших заодно с одеждой полных полушарий, пара при­пухших на рёбрах и остро торчащих смуглых «пы- прышка» (выговаривая это слово кондуктор кривясь сплёвывал, прижимая к груди два кукиша). Уткнулся было старик от срама в окно, да узнал в стекле, меж обнажённых тел, собственное своё отражение…

На остановке пассажиры с пунцовыми лицами сыпали из вагона, как горох. Впереди, бежала комсо­молка в матроске, всё ещё закрывая, вновь, мистиче­ским образом, наполнившуюся объёмом кофточку, ла­донями. Немолодой, лысый гражданин, в чесучовой паре, отдавший в жертвенном порыве портфель груз­ной брюнетке, теперь, также держась за сердце и при­падая на ногу, пытался догнать беглянку:

-    Зина, котик, документы! Зина…

-    Вы низкий человек, Платон Сергеевич, - рыдала «котик», то и дело попадая острым каблучком в стыки булыжной мостовой, но упрямо, не убавляя рыси, и не выпуская своего трофея. - Я мужу пожалуюсь…

Однако, описывать подобное начальству!.. Ста- рик-Васькин и так жалел, что «разболтался» с заме­стителем, а уж с Прохором-то Филипповичем… Нет, кондуктор был калач тёртый. Раз и навсегда приняв за правило всё отрицать, Егор Трофимович на вопросы товарища ГПОТа только хмурил пегие брови да каш­лял в кулак, отвечая категорично «никак нет» и «не могу знать».

Когда служащий вышел, в дверь поскрёбся Селёдкин.

-    Я же говорил, Прохор Филиппович, - зам, скро­ив озабоченную мину, заглянул в лицо руководителя, пытаясь определить, какое впечатление произвёл рас­сказ свидетеля. - Надо бы распоряжение по линии, и в милицию отписать, и ещё…