Читаем Край льда онлайн бесплатно

Прошу вас обнародовать эти записки после 1931 года, по прошествии десяти полных лет. Но если и тогда найдутся люди, которым они могут навредить, отложите публикацию на более поздний срок.

Мне страшно. Мне невыносимо страшно из-за немыслимых обвинений. Но, честно сказать, беспокоит меня другое... Когда повесть будет обнародована, а наветы — смыты, пусть никто из тех персон, что загнали меня в ловушку, не понесет, казалось бы, заслуженного наказания. Вы можете подумать, что я в большой обиде на данных людей, и это тревожит меня куда сильнее собственных «преступлений». О, если бы я только мог не сочинять столь малодушное письмо! Не проще ли умереть, молча взвалив на себя вину?..

Впрочем, я постарался завуалировать имена, должности, и названия учреждении, улиц, местные особенности и маршруты, не искажая притом сути вещей. Боюсь, подобная уловка покажется вам смешной и неестественной, но все это делается с одной целью оградить людей, которые хоть как-то замешаны в преступлении, от ненужных воспоминаний. А мне довольно и того, что я проясню степень своего участия в тех событиях.

Быть может, они уже получили огласку по всей Японии или по-прежнему находятся под строжайшим секретом. Увы, я навлек на себя столь тяжкие подозрения властей, что, попавшись, буду неизбежно четвертован...

Я, Сакудзиро Уэмура, рядовой пехоты первого разряда, дежурный штаба японской армии в Харбине, зверски убил состоящих при штабе интенданта Хосигуро и переводчика Тонаси, а также Томи Томинагу, хозяйку харбинского ресторана (он же дом свиданий) «Серебряный месяц» и украл сто пятьдесят тысяч казенных иен. Кроме того, я оклеветал и подтолкнул к гибели Ослова-Ордойского (распорядителя Белой армии — могущественного союзника Японии), обрек на гибель его семью, похитив дочь Нину, поджег «Серебряный месяц» и бежал к красным. Меня подозревают в измене родине, злоупотреблении доверием, растрате, клевете, дезертирстве, поджоге, убийстве, похищении и так далее и тому подобное. Все эти кошмарные, безумные преступления висят на мне — и я загнан в угол.

Эти невообразимые события действительно произошли одно за другим в Харбине. И я действительно служил тогда дежурным в штабе японской армии, вокруг которого закрутился вихрь кошмарных происшествий...

«Неужели ты, Уэмура, обычный рядовой перво разряда, мелкая сошка, неспособная повлиять на что-либо, сделался вдруг столь масштабной фигурой?! Ты, человек которого считали последним трусом в роте, вдруг оказался под прицелом трех армий — японской, Красной и Белой?! Теперь же, пребывая в безвыходном положении и не имея возможности объясниться, ты вынужден расстаться с жизнью на краю льда?» Думаю, подобные сомнения одолевают мое непосредственное начальство и боевых товарищей которые знали меня в повседневной жизни. Но, дочитав эти записки до конца, они поймут, каким образом я был втянут в загадочный и трагический водоворот.

Однако в моей душе нет сожалений и стремления восстановить справедливость. Я готов принять ужасную кару за содеянное. Сейчас, искренне стыдясь, я оплакиваю малодушие, что не позволило мне противостоять силе роковых обстоятельств...

Пускай я жалок, но в суматохе войны неизбежно возникают разные ошибки. Наряду с беспримерными трагедиями можно наблюдать идиотские комедийные сцены, которые, впрочем, не оставляют по себе следа, как и герои, похороненные во мраке...

Как вы знаете, я был книжным мальчиком и впоследствии ничуть не переменился. Я случайно поступил в художественный колледж, случайно влюбился, случайно бросил учебу. Вот и вся история. Я перепробовал многое — от службы тапером до работ на лакокрасочной фабрике, пока не попал в армию. Некоторое время спустя я стал кандидатом в ефрейторы, но из-за плеврита не добился чина и угодил на фронт. Таким образом, я — трусливый рядовой пехоты первого разряда — оказался в штабе *** дивизии, расквартированной  Харбине, и вел унылую жизнь человека, у которого нет ни родителей, ни братьев с сестрами, чье имя он рискует опорочить. Наверное, лишь вы можете испытать некоторою жалость, ведь когда-то вы самоотверженно подгоняли меня, надеясь, что я стану художником.

Однако я недостоин этих усилий. Ничтожный, я покорно подчиняюсь велениям судьбы. Только перед вами я испытываю чувство вины. И пишу эти строки, поскольку стыжусь умирать не объяснившись.

Я отправлю свое письмо через китайца по имени Цуй, контрабандиста из Владивостока. Цуй пообещал, что, когда растает лед, он выйдет в море на самой быстрой джонке и бросит конверт в шанхайский почтовый ящик. Возможно вы получите его уже летом.

Мне совестно, но я все же прошу прочесть послание до конца. Хотя... можете швырнуть его в мусорную корзину. Это единственное, чего я заслуживаю.

В этом (1920) году японские войска отправились в Сибирь, взбаламученную мировой войной и революцией. Под предлогом защиты Северной Маньчжурии *** бригада получила направление в Харбин. В нее входила вторая рота *** пехотного полка, шесть рядовых и один ефрейтор которой в августе прошлого (1919) года были назначены дежурными в харбинский *** штаб на улице Китайской. В их числе оказался и я.

Под штаб отвели четырехэтажный старинный особняк из красного кирпича. Он стоял на перекрестке с Ямскойв юго восточной оконечности Китайской улицы. Раньше в этом здании находилась фешенебельная гостиница «Центральная», название которой местные японцы сокращали до «Центран». В подвале располагался склад, а так же каморки наемных работников и дежурных. На нервом этаже были кухня, столовая и просторная приемная. На втором — штаб, интендантский отдел и всяческие конторы, а на третьем жили офицеры и унтер-офицеры, На самом верхнем, четвергом этаже находились комнаты хозяина русского по фамилии Ослов.

Сразу оговорюсь, что Ослов и его близкие пали жертвами этих событий. Они, самые несчастные люди на свете, встретили бесславный конец, что лишь усугубляет мою вину. Потому я бы хотел поделиться впечатлениями об этом семействе. И о саде на крыше здания, который также имеет отношение к драматическим событиям.

Ослов был великаном с огромными усищами, ростом под два метра. Бесстрастное выражение широко распахнутых голубых глаз выдавало в нем чистокровного славянина. Временами, одетый в бежевую охотничью куртку и голубую дорожную рубаху из плиса, он величественно возникал у входа в штаб и вскоре будто растворялся. Поначалу я думал, что это простой торговец, но со временем осознал, что Ослов — один из крупнейших политиков-интриганов на всем Дальнем Востоке России.

 Роскошь его апартаментов поражала воображение. Возможно, раньше там находились номера класса люкс или зал для почетных гостей. Заглядывая через замочную скважину в танцевальный зал, отделанный мрамором и красным деревом, я всякий раз бывал ослеплен чисто русским ало-золотым великолепием.

Все, абсолютно все торговцы Харбина кланялись Ослову, а некоторые даже выбегали из толпы, чтобы пожать ему руку. С черного хода он принимал головорезов и хунхузских главарей, а на банкете, который Ослов устраивал в ресторане «Серебряный месяц», обещался быть глава *** бригады японской армии, сам генерал-лейтенант Нииро!

Поговаривали, что капитал у Ослова небольшой, однако он умел делать деньги из воздуха. Благодаря природному красноречию и бесстрашию он с легкостью водил за нос влиятельных лиц Японии, России, Америки и Китая. Ходили слухи, что руками генералов Семенова и Хорвата он намеревался установить в Сибири монархию, а еще, будто Ослов предложил свой дом в качестве штаба Императорской армии за мизерную плату. Таким образом он содействовал укреплению связи между японцами и белыми и даже лоббировал этот вопрос во властных кругах.

Впрочем, бытовали и противоположные домыслы. Средств у белых было недостаточно, и действовал он вяло. Генерал Хорват под предлогом болезни дремал в своем старинном харбинском особняке с видом на огороды, и, сколько бы Ослов ни наведывался туда, добиться аудиенции не удавалось. Одновременно и генерал Семенов начал отдаляться от Ослова. Вероятно, причина заключалась в том, что японское правительство перестало поддерживать двух алчных генералов. Понимая, что теряет авторитет, Ослов то и дело горячился и набрасывался на людей в штабе.

— Господа! Высуньте головы в окна и посмотрите на ровные харбинские улицы! Как вы не понимаете, что русский характер не терпит кривизны?!

Конечно, мы, дежурные штаба, не могли судить, насколько правдивы подобные сплетни, и, разумеется, не делали прогнозы на будущее, но огромная влиятельность Ослова в Харбине не вызывала сомнений. Снующие по штабу японские офицеры и солдаты становились навытяжку, едва завидев Ослова, что выглядело весьма комично.

В роскошном особняке, который являлся символом безграничного могущества своего хозяина, жили еще трое: седовласая мать Ослова, худощавая, с орлиным носом жена и Нина. Сейчас, когда я пишу это письмо, она сидит подле меня у самовара и вяжет.

Должен отметить, что Нина вовсе не красавица. Она говорит, что родилась от корсиканца и цыганки, отчего мала ростом. У нее изящное лицо, голубые глаза и высокая спинка носа. Когда на ней толстый слой белил, Нине не дать больше пятнадцати лет. А в отсутствие косметики видны густо усыпающие переносицу веснушки и она напоминает бесенка лет двадцати двух. Сама девушка утверждает, что ей девятнадцать. Любовь к танцам, рукоделию и вину выдает ее происхождение. Но характера Нины я, человек другой расы, совсем не понимаю. Как ни странно, я могу лишь догадываться о ее взглядах и чаяниях. Только в одном я уверен — Нина хочет умереть вместе со мной. Когда же я попросил ее повременить с кончиной, пока не допишу это письмо, она молча кивнула и спокойно принялась за вязание. Непостижимо! Но я немного отвлекся.

Обнищавшие родители продали четырнадцатилетнюю Нину, и её увезли из Нерчинска Шанхай. Там девушку выкрали и отправили в Харбин. Однако Нина в отчаянии закричала «Папа!» и повисла на его шее.  

Ослов расхохотался и впрямь удочерил девочку. Так она получила возможность обучаться языкам, счетоводству и даже водить автомобиль. Нина обладала на удивления цепкой памятью, а на машине ездила так лихо, что захватывало дух. По этой причине Ослов, который сам учил девушку вождению, строго-настрого запретил ей садиться за руль. Конечно, все это я знал с ее слов, но не думаю, что она врала. К тому же, стоило ей выпить, как она раскрепощалась и производила впечатление красивой и талантливой. Даже веснушки куда-то девались... Но я опять не о том.

Ослов часто отлучался, и в его отсутствие мать, жена и приемная дочь жили весьма тихо. Однако Нина пользовалась популярностью среди беззаботных штабных офицеров и унтеров, которым не хватало женского общества. Заплетя волосы в две косички, как это принято у славянских девушек, она потихоньку выпивала с мужчинами, свободно перемещаясь между гостиной на третьем этаже и конторами на втором. Видимо, по чьему-то наущению, ниже второго этажа она спускалась редко, и солдаты раздосадованно повторяли: «Ох и непростая это девчонка!» Однако в чем ее сложность, похоже, никто не знал.

На крыше здания, как я уже упоминал, находился своеобразный наблюдательный пункт. Время от времени я поднимался туда. В центре площадки, которая была выложена черными плитками, возвышались четыре трубы, облицованные декоративным кирпичом. Вокруг них стояли десятки, если не сотни, больших и маленьких горшков с кактусами, на каждом из которых виднелся номерок Кактусы в то время были в большой моде, и Ослов купил их, потакая капризу Нины. Когда девушке надоедали учеба и вязание, она шла на крышу и, макая китайскую кисть и маленькое ведерко, смывала с растений маньчжурскую пыль, Затем она принималась переставлять горшки, которые стояли на деревянных полочках, обращенных к проспекту.

Но я бывал там не ради встреч с Ниной. Впервые столкнувшись с ней на лестнице, я сказал по-русски «Здравствуйте», но она лишь одарила меня пристальным взглядом и, не отвечая, прошла мимо, словно не слыхала приветствия. С тех пор, где бы мы ни встречались, девушка делала вид, что не замечает меня. Впрочем, Нина была слишком юной, чтобы пробудить мой интерес. К тому же, как вы знаете, я в не котором роде женоненавистник...

А поднимался я на площадку для того, чтобы полюбоваться пейзажем. Оттуда я наблюдал, простите за избитое выражение, живописную панораму Харбина. Мешала толь ко часовая башня универмага Каботкина, что стоял напротив. И только там, наверху, я понимал, почему Харбин называют Парижем Востока и Токио Северной Маньчжурии. Бурые дороги, прямые и широкие, каких не встретишь в Японии, восторгали меня, простираясь на сотни метров вперед. Стрех или четырех сторон возвышались шапки вязов с мелкими листочками. А когда в поле зрения попадали пышные клумбы в русском стиле, меня переполняло ощущение экзотики.

Тут и там темнели пышные скверы, меж которых Тянулись, то изгибаясь дугой, то выпрямляясь в линию, мили железнодорожного полотна. Совсем недалеко от нашего особняка пути сходились, устремляясь к вокзалу. Сверкали высокие купола храмов. Река Сунгари несла откуда-то свои кофейные воды к неведомому морю. Виднелся гигантский железнодорожный мост, который называли «Три тысячи девятьсот футов». Еще дальше за ним, вплоть до линии горизонта. раскинулись бескрайние поля гаоляна, бобов и кукурузы. Неужели земля и небо действительно так велики?..

Выбираясь из подвалов штаба и окидывая взором этот пейзаж, я испытывал искреннее восхищение. Удивительная пустота...

Другим моим развлечением были прогулки по тем местам которые я обозревал с крыши.

Сто тысяч русских в новом городе, тридцать тысяч китайцев в Фуцзядане и четыре с лишним тысячи японцев на пристани — так распределилось население города. Сравнивать уклады их жизни тоже было весьма занимательно. Распутный и горделивый дух окрестностей Китайской, зычная шумиха Фуцзяданя, жуткие сцены Нахаловки... Все это напоминало толчею мошкары в воздухе.

Слоняясь по улицам, я невольно запоминал названия банков, обменных пунктов, фабрик, магазинов, ресторанов, театров и притонов, где принимали так называемые амазонки. В штабе сражу же оценили это качество рядового Уэмуры и постоянно посылали меня с разными поручениями.

Отправляясь куда-либо, я всякий раз узнавал о Харбине что-нибудь новое, и со временем старые журналы, которые я скупал пачками, заняли не одну полку. Будучи склонным к литературе юношей, я не встретил в штабе подходящего собеседника и, как белая ворона, находил утешение в книгах.