Читаем Коты-колдуны онлайн бесплатно
Коты-колдуны
По дорогам и полям старой Нимы разъезжает странный фургон. Лошади везут его сами по себе, а внутри никого, кроме котов… Непутевые, ленивые хвостатые волшебники путешествуют по деревням и городам и за сущие гроши исполняют мелкие поручения случайных людей. Впрочем, не стоит ждать от котов многого! Вместо порядка и процветания они невольно несут хаос и смуту. И летающие шары огня! Как-то раз к волшебным котам обращается за помощью девушка, которая просит, дурости ради, превратить себя в птицу. Но, как это обычно случается, колдовство идет наперекосяк – и вместо одной птицы получается две… И, если их не объединить как можно скорее, мир ждет катастрофа! Веселая и скучная одновременно… Коты бросаются в погоню за птицами, устраивают погромы, драки, встречают бродячую Уруську, разговаривающую с козлами, и мохнатую ведьму, которой лишь бы кого-то съесть, а еще много других личностей, страдающих от веселья и нудящих так, что шерсть стает дыбом… Что поделать, таковы будни котов-колдунов!
Фантастика / Славянское фэнтези / Фэнтези / Книги про волшебниковВсе в этой книге – чистая правда, кроме того, что неправда. Она написана со слов людей, у которых были друзья, родители которых были знакомы с дедами тех, кто слышал о том, что происходило в те дни в Великой Ниме. Некоторые главы основаны на материалах из достоверных летописей Сашки Пучеглазого, что объединенны в книгу «Сказки о небывальщине и нечистой силе, рассказанные деревенскими дурачками». Много почерпнуто автором из знаменитого сказания «Как Ватька Ухастый ходил с котами драться», немало любопытного нашел он, автор, в странном анонимном очерке «Придурь, коты и девки: чем они отличаются, если отличаются», в хронике «Похождение нимского мохнача во времена царствования Егорки и Тупырки» и в «Истории Рыжего Утеса, написанной монахом Жмуркой, да будет он проклят, собака такая», а еще в разных былях, вымыслах, байках и срамных шутейках кабацких остряков. Одна глава задокументирована из воображения автора, мяу.
Ах, читатель, как хорошо, что мы живем в мире, где скромному автору можно лишь нежиться на солнце и спать, ничего не выдумывая от себя! Как благословен…1
В пыльный июньский день, до того жаркий, что и жалкая мошкара попряталась в тени, по дороге катил и перекатывался фургон. Вообще даже не фургон, а черт знает что такое. Обвешанный грязными тряпками кузов накрывала крыша наподобие каких-нибудь северных юрт, сшитая как будто и перешитая из самых цветастых и дырявеньких кое-где женских юбок и кусков одеял. Одно колесо повозки было с разбитыми спицами из металла, другое с гнилыми спицами из дерева, третье, сплошное, походило на крышку старой квашни, а четвертое и вовсе было стырено, очевидно, с какой-то барской кареты, на нем остались еще следы позолоты. Но, что самое странное в этом фургоне, на месте возницы не было ни души…
Лошади, две старые сонные клячи, тащили повозку сами по себе и словно бы куда им самим вздумается. Впрочем, топали они все равно по дороге – у рощи, мимо поля.
От жары над полем стояло, как призрак, облако пота. Крестьяне возились во ржи, резали, мяли, опять резали, опять мяли, а еще ворчали, ругались, курили, бабы показывали мужикам кулаки, мужики показывали бабам спины. И вот, когда на дороге послышалось зловещее «цок-цок, ц-ц-ц, цок-цок», со скрипом и скрежетом, когда из-за деревьев, качаясь шутовски, выехала крытая повозка без возницы, измученные жарой крестьяне повытягивали головы.
– Сейчас завалится, – уверенно произнес черный усохший мужик, покуривая пучок травы.
– Завалится, – согласился второй, косоватый.
И точно!..
Ведомый ленивыми лошадьми фургон соскользнул в небольшую яму на краю дороги и, раскачивая ярмарочными тряпками, с треском грохнулся на бок.
Но не успела повозка удариться о землю, как из-под навеса с воем вылетело несколько котов!
Один, рыжий и самый перепуганный, со страху бросился скакать зайцем в поле. Другой уцепился за дерево и полез наверх с такой прытью, будто кто-то снизу бросал в него ножами. Еще один, кажется, серый и толстопузый, закувыркался в кусты. Мало того, когда составлявшие навес тряпки пестрым комом съехали на землю, из-под складок вылез четвертый кот, сонный и ошарашенный. Крестьяне, наблюдавшие за катастрофой молча и с интересом, подумали, что четвертый этот самый тертый из калачей, раз его не испугало крушение фургона, но оказалось, что крушение это он просто проспал и теперь, вдруг увидев свою тень, подскочил на ровном месте, упал на спину, задергался и юркнул обратно в тряпки.
Только крестьяне собрались пойти на помощь застрявшим лошадям, как из кустов выбрался серый кот, а с дерева спустился темный с белым брюхом.
Эти двое встали на задние лапы, подняли передние над головами своими кошачьими и, раскачиваясь из стороны в сторону, завыли так, как умеют выть лишь коты и злые ночные духи. Запутавшиеся лошади приподнялись и легкими рывками поставили себя обратно на ноги.
Упавшая на бок повозка задвигалась и сама по себе стала на колеса!
Крестьяне ахнули от изумления.
Минут тридцать бродили коты по кустам придорожным и собирали разлетевшиеся повсюду миски, медные блюдца, шкатулки, мешочки и всякие явно непонятного назначения предметы, вроде колотушек со стеклянными шарами на концах, нанизанных на ручку паутин и палок-ковырялок.
Наконец коты собрали все разбросанные пожитки свои, попрыгали в повозку и поехали было дальше, но на околицах деревни на них налетела свора собак, окружила фургон и вновь переполошила крестьян в поле матерным лаем. А потом, среди кошачьего воя и псиного ора, что-то грохнуло и всю дорогу заволокло дымом. Мимо озадаченных крестьян промчалось несколько испуганных псов с вытаращенными глазищами…
Так кошачья повозка въехала в деревню Заунывненькую, староста которой записал в тот день в журнале: «Приехали какие-та паганые валшебники с хвастами длинными-длинными. Жди беды, ах, ах!»
Фургон прошел стороной боярские сады, дворы крестьян побогаче (разбогатевших продажей шкур крестьян победнее) и остановился на краю дороги у некоего дома. Лошади сами стряхнули с себя колдовскую упряжь и пошли объедать цветущую траву у плетня, а из повозки вышел очень важный с виду кот. Он был черного цвета с белым животом и держался на двух ногах не хуже человека или шварзяка, например. Кота этого звали ни много ни мало, а целым Трофимом, а полнее – Трофимом Котофеевичем.
С важной неспешностью управляющего каким-нибудь барским поместьем, он прицепил булавками к пологу несколько волшебных шаров, к верху навеса и по краям приделал звенящие погремушки. Потом отщелкнул у борта опускающуюся планку. На ней он свесил длинную, на всю повозку, тряпку, на которой большими разноцветными буквами вышито было: «Брадячие калдуны! Валшибство за граши!» Когда-то однажды зевающий умник, таскавшийся без дела по городским улицам, заметил Трофиму, что «вывеска-то его с ошибками». Потом что-то случилось, и с тех пор этот умник стесняется выходить из дома.
Что бы там ни было, пока Трофим развешивал на повозке блестящие украшения не всегда безобидного назначения, из дома, у которого стал фургон, высунулся нос, потом борода, потом налитые злой кровью глазищи. Впрочем, однако, первее всего этого наружу вылезло пузо. Короче говоря, из дверей дома выскочил все-то лишь человек, замахал руками, сморщил рожу и затрещал:
– Чтоб мне в колодец ухнуться! Чтоб мне в усах запутаться! Что за балаганная колымага всунулась напротив моих ворот?! – мужик подбежал к повозке, заглянул с одной стороны, заглянул с другой, ища хозяина, которым, по его мнению, мог быть только человек. – Извольте провалиться сквозь землю, пока я не достал из ножен мои кулаки!
Трофим как ни в чем не бывало и дальше украшал навес непонятно чем, зато изнутри вылез тощий и взлохмаченный рыжий кот. Кота этого звали Лишайным.
– Ты, что надо?! – воскликнул он таким угрожающим тоном, от которого коты попроще бросаются наутек и дырявят головами заборы. – Брысь отсюда!
– Брысь отсюда!? – возмутился толстяк и показал коту кулак. – Ты мне тут потабарь, рожа усатая! Ну-ка, где твой хозяин, суй его сюда. Перегородили мне, видишь, подход, так еще хамить думают не по-человечески! Вот здравствуйте!
Повозка и вправду закрыла ворота на постоялый двор, хозяином которого и был взбешенный этот мужик.
– Скажи ему что-нибудь, – разрешил Трофим.
– Ага! – воскликнул Лишайный. – Хозяина тебе хочется, храпун жиропузый? Ты не семени там, поближе подойди, бурдюк двуногий, я тебе так отваляю – без штанов побежишь! Долбня ты шиловатая, вопли орать не хлебца жевать, ѨѪѮѬѾ ты ѢѠѿѪѤ! Чтоб тебе ѰѮѾѥѧѤ ѪѬѧѡѳљћ ѩѯѧѸѼ҉ ѱ҂Ѥђ҈Ѿѿ и потом ѣѡѪѨѤҀҾӍ на ушах повисло!
Все эти загадочнейшие символы – страшные матерные заклинания, расшифровать которые может лишь лютый колдун, поэтому не стоит переживать, читатель, если вы не сумели их прочитать. Впрочем, если вы лютый колдун и прочитать их сумели – берегитесь! Стоит лишь произнести их, хоть мысленно, и у вас тут же загорится белье. Поэтому для вашей же безопасности, читатель, все колдовские заклинания в этой книге обезврежены и исковерканы. Однако же, автор не может поручится, что не пропустил где-нибудь среди сложных фраз и кошачьих завываний обрывка наговора или проклятия кривого носа, поэтому, перестраховки ради, прежде чем читать эту книгу, спрячьте подальше все, что сложно потушить…
Заклятие Лишайного подействовало сразу – ошалевший толстяк задергался и задымился весь из-под штанов! Принюхиваясь к запаху, он торопливо попятился обратно к дверям постоялого двора, не отрывая взгляда от сердитого котяры.
– Э, ты куда пошел? – не отставал Лишайный. – Ҝ҈ѿҀ҃҄ѻѺ ты ѾѶ҈ѪѮѤѠ! Не такой крикливый теперь? Язык вздулся? Сейчас еще волдырями затянет! Ты не беги, я тебе сейчас, хозяин ты наш, петушка твоего цыплячьего в кошачий хвост превращу, детишкам на радость, жене на потеху.
Провожаемый угрозами и насмешками хозяин постоялого двора спрятался за дверь, но, когда кошачьи крики поутихли, высунулся обратно – швырнуть что-нибудь потяжелее в своего хвостатого обидчика, – однако испугался собственных мыслей и скрылся опять.
Ближе к вечеру по кривым деревенским улочкам пошли нестройно возвращавшиеся с полей крестьяне. Завидев цветастую повозку, они невольно, а иногда и спешно, отходили на дальнюю сторону дороги, косились на лошадей, на пустующее место возницы. Тем более что изнутри, из-под закрытого наглухо навеса, порой струился витиевато едкий дым, порой там что-то шумело, визжало, звенело, а временами сквозь складки и щели стрелял какой-то ослепительный свет.
Впрочем, крестьяне не доверяли колдунам и безо всех этих странностей. Все потому, что с полгода назад в Заунывненькую уже заглядывал один колдунишка, пустая душонка, волшебник с кислой улыбочкой. Тощий, плутоватый, дерганный какой-то, его притащил сам деревенский голова, который никак не мог справиться со своей развеселой дочерью. Староста попросил волшебника каким-нибудь магическим и колдовским способом вернуть его непотребной дочери самую обычную девичью честь, которая растрачивалась часто и с большим энтузиазмом. «О, – сказал обрадованный волшебник, – очень легко и с превеликим удовольствием! В таких каверзных делах я руководствуюсь волшебным правилом – клин вышибается клином! Дайте мне минут пять, хо-хо!»… Волшебника этого потом двое суток гоняли по деревне, травили собаками и обхаживали колотушками.
И вот сегодня, когда в деревню снова заявились какие-то бродячие колдуны, люди обходили их стороной и если и бросали взгляды, то взгляды эти бросали как камень. Разве что дети, особенно мелкие чумазые хулиганы, тыкали в кривобокую повозку пальцами и что-то там гыкали на своем детском языке.
К вечеру улица опустела. Не видно были ни крестьян, ни обитателей колдовского фургона. И лишь когда солнце село вконец и стемнело совершенно, неподалеку от повозки нарисовалась покачивающаяся фигура. Некий силуэт подошел ближе, рыгнул раскатисто – и упал. Похрюкав немного на коленях, человек кое-как поднялся обратно на ноги, но качало его так, что он мог в любой миг рухнуть обратно на дорогу.
Человек этот, нужно сказать, был не кто-нибудь, а всем известный пьяница Тимошка. Тимошку знают все и повсюду. Вероятно, и вы, читатель, знаете Тимошку. Какого-нибудь одного или другого. Может статься даже, что вы и сам – Тимошка…
Как бы то ни было – из повозки вылезла кошачья голова.
– Опа! – воскликнул удивленный пьяница и, стараясь не упасть, заходил туда-сюда. – Кошак! Иди сюда, как тебя, кыс-кыс! Ой…
– Волшебство за гроши, – неуверенно произнес Трофим, оглядывая ночного пришельца с ног до головы. – Мяу…
– А! Колдуны! – понял наконец Тимошка и сосредоточенно уставился себе под ноги. Ноги эти постоянно двигались. – Тьфу ты, лед там, что ли? А ты, значит, колдун с хвостом?
– Мяу, – ответил озадаченный Трофим.
– А я… – Тимошка продолжил предложение чем-то вроде «буль-буль-буль… э-э-э…», а потом, словно ничего не случилось, сказал: – А ты можешь заколдовать меня так, чтобы я всегда был пьяный и беспечальный, как козел, чтобы небо в цветах и жизнь как будто на сене лежишь?
Трофим хотел сказать что-то, но задумался и произнес:
– Я сейчас, – и исчез под навесом.
– Опа! – восхитился пьяница. – Колдун! Оп – и нету!
Не прошло и десяти секунд, как кот высунулся обратно, да так внезапно, что Тимошка дернулся от неожиданности и заплясал.
– Лезь внутрь, – пригласил Трофим.
– Опа! Ну-ка, – всем известный забулдыга обрадовался и полез было через высокие борта фургона, но не удержался, грохнулся на спину, охнул и издал какой-то неприятный рыгающий звук. – Я уже внутри? Чей-то за нога тут у меня под головой?.. А, моя…
После долгих пируэтов, после сложных кровавых кульбитов, обломав ногти, Тимошка ввалился-таки в фургон носом вниз и, кувыркаясь, задел чадивший под потолком медный светильник.
Внутри, в духоте, в сиреневом с пятнами полумраке всюду валялись в бережном беспорядке одеяла, покрывала, рваные тряпки и полотенца. Среди складок хрустели россыпи засохших крошек, катались скорлупки и покусанные шарики, вероятно, скатанной в плотную массу травы. У бортов, забросанные тряпками, виднелись очертания всяких коробок и кувшинчиков, а по центру расположилась лакированная доска. На доске этой как попало лежали разные металлические ложечки, совсем малюсенькие, молоточки, стояли запечатанные флаконы, в углах накиданы были то ли семечки, то ли обрывки листьев, окруженные сухими травами, а на краю этой доски сиял и отбрасывал блики небольшой стеклянный шар с резкими гранями, похожий на яблоко, грубо почищенное ножом.
За доской восседал толстый серый кот. И не просто кот, а целый серый котяра, пузатый, сонный. По шерсти его гуляли отсветы от болтающегося наверху светильника. Отсветы эти падали на стеклянный шар внизу, множились и приобретали очень разные оттенки.
Кота звали Пузырем, и вид он имел самого уставшего людоеда на свете.
