Читаем Костровский колдунок онлайн бесплатно

Отпечатано в 3-й типогр. «Красная Пресня» «Мосполиграф», им. Богуславского. Мал. Грузинская, Охотничий пер., д. № 5/7, в количестве 9.000 экз.

Мосгублит. 15078. Москва.

Лет двадцать тому назад костровские парни печалимо выкопали из кургана за деревней каменную бабу и поставили ее на кургане — девок пугать. В бабе этой весу было пудов двадцать; как взгромоздили ее на кургане, увязла она в землю, так и осталась стоять.

Деревенские скоро привыкли к каменному чучелу. Ребята под ней в бабки весною играли. Мужики иногда заходили на курган поближе чучело посмотреть. Смотрели, руками трогали, потом ругались.

— Ну и страшная же, чертовка!

Некрасива была бабища: лицо плоское, глазки узенькие, уши — торчат, нос — лепешкой. Видно было, не большие мастера ее из камня точили!

Пошел по деревням слух о костровской бабе. Из города приехали ученые люди. Посмотрели они на бабу, руками потрогали, стали с собравшимися мужиками разговаривать. Мужики слушать слушали, но за свое держались крепко. Вышел старый, самый древний в деревне, сказал:

— На этом кургане мельница-ветрянка стояла. От мельницы и курган. Как мельницу сожгло грозой, так после курган и остался.

Вывернулся из-под ног его Гринька Жук, внученек, крикнул звонке:

— А баба — я знаю — мельничиха. Заколдовал ее сам мельник, она и стала каменная!

Ученые люди посмеялись, поговорили друг с другом, пообещали мужикам по целковому на водку дать и приказали рыть курган и вдоль и поперек.

Мужики посмеялись над очкастыми людьми, принесли лопаты, поплевали на руки, стали копать. Не успели ученые люди очков своих белыми платочками протереть, как наткнулись мужики на дерево. Дерево вынули — посыпалось, как гриб трухлявый.

— Точно что не спроста курган! — сказал один и жарко ему вдруг стало, — сколько лет мимо ходим и ездим, а и в голову копнуть не пришло!

Стали рыть дальше. Ученые люди очки оседлали, белыми пальцами землю по горстке пересыпать начали.

Переглянулись мужики:

— Ищут, смотри?

— Ищут!

— Клад, смотри?

— Клад, как пить дать!

Копали мужики и оглядывались, боялись, что золото ученые люди без них найдут. Стали и сами присматриваться. Вынул Федор Коршунов лопату да и ахнул: на лопате у него череп человеческий.

Ученые метнулись к нему.

— Стойте, ребята! Осторожнее копайте!

А мужики, как увидели череп, так и задумались.

— Это что же? Это не порядок!

— Покойников ворошить!

— Да ведь это древнее погребение, — начал было ученый, — может быть, скифское даже!

Свистнули мужики, повтыкали лопаты:

— Какие бы ни были! Раз человеки, так это даже грех!

К вечеру из поля мужики ехали. Видят, копают курган — стали останавливаться. Услыхали про череп — ворчать начали. Бабы заголосили Вышел тогда древний старик, сказал:

— Закапывайте, ребята! Не гоже это!

Мужикам только этого и нужно было. Взялись за лопаты, бросили череп в яму и закопали в один миг: говорили потом, что мужикам клад показался, они и закопали, чтобы не делиться.

Многие смеялись, а нашлись такие, кто и поверил. Ученые же люди спорили, толковали, потом постановили: взять бабу в город, в музей. Только тяжела она была, а мужики лошадей не дали. В рабочую пору мужику груды золота насыпь — он лошади не даст.

Ученый человек в очках, в белом кителе, уговаривал мужиков курган раскопать:

— В этом кургане — сказал он — есть остатки древнего погребения. Есть курганы в наших степях сторожевые, есть погребальные. Этот курган погребальный! А мельницу уж на кургане ставили!

— Ежели, погребение, так не для чего чужие кости ворошить! — твердили мужики и разошлись, а про себя прибавили: «а ежели тут клад зарыт, так мы и без вас вырыть сумеем!»

Так и уехали ученые люди в город ни с чем. В деревне же прошел слух, что каменная баба не случайно из-под земли на свет вышла, а с предвещанием: хранила она тысячу лет золотой клад и теперь костровским бабам показывает, дескать, время пришло — кто счастлив — тот и пользуйся.

Много за двадцать лет и баб и мужиков на том кургане счастья искали: рыли, копали, гадали, а клада не нашли. Клада не нашли, а о нем не позабыли — вспоминали часто:

— Эх, кабы мне бабий клад найти!

Гринька Жук сам искал — не нашел. Вздумал жениться — невесту свою понукал — думали бабе легче найти. Марья искала — не нашла. А когда повенчались, Григорию сказала смеясь:

— Ай, Гриша! А ведь я бабий тот клад нашла!

— Где он?

— А ты-то? Чем не клад, а?

Только не долго кладом тем Марья пользовалась. Ушел Григорий с помещиками за землю воевать и не вернулся.

Осталась Мария одна с ребятами, стала хозяйство вести, от мужиков не отстает. Петька-сынок, на деревне его Жуком звали за черноту его и фамилию — Петька Жук, в хозяйстве помогал, как j мел, по во сне нередко тот клад видывал, говорил матери:

— Погоди, мамка! Я бабий клад розыщу! Вот, разбогатеем!

Мать смеялась. Петька таращил на нее черные как спелые вишни, глаза, сердился:

— Что смеешься. Мне бабушка сказывала, как ево найти?

Как же?

— А этак. Вот как придет Иван Купала, пойду я в лес, там в полночь как раз папортник цвести будет. Надо сорвать цветок, зажать в кулак, да и бросить на кургане. Кое место упадет — там и копать надо! Там и клад!

— Не видала я что-то, как папортники цветут! — сказала Мария задумчиво. — враки, чай, все!

Рассердился Петька:

— Ты вот не видала, а я увижу!

— Да мне что! — махнула рукой Мария, — ищи, коли нравится Может, уму разуму научишься.

— И найду! — спорил Петька, — вот, найду! Приволоку деньжищев — что тогда скажешь?

— Спасибо сынку скажу!

— То-то вот! — успокоился Петька и ждал Ивана Купала.

Прислали в ту пору в Костровку агронома молодого, горячего. Собрал мужиков агроном в школу, начал им речь держать. Говорил долго, картинки показывал, учил как хозяйство вести. Мужики слушали, головой покачивали, переговаривались с усмешечкой.

— На бумаге-то гладко выходит, а на деле как?

— Ты его к сохе подведя! — говорил старичок, — он и держать-то ее не знат как!

Слушал Петька Жук стариков и думал:

— Вот так агроном! Я и то соху взять как знаю!

Сидел Петька и больше мужиков слушая, чем агронома. Мужики же с ехидной у смешечкой толковали:

— Слышь, ты: солью, говорит, спорынью али головню извести можно. Маемся с ней целый век — а он, вишь, как просто: солью! Поди-ка, выведи ее солью-то!

— Попробуй!

— Чего пробовать — добро изводить зря!

Так и разошлись мужики, посмеиваясь. Шла Мария за мужиками, держала Петьку за руку, ворчала на мужиков:

— Вот, Петька, говорят у бабы волос долог, да ум короток! А я на мужиков смотрю — думаю: и волос короток, да и ум не велик. На, гляди-ка! В бабий клад поверили, сколько изрыли, сколько трудов положили, а ведь и признака никакого про клад тот нету! А тут им и картинки показывают и слова достоверные и человек живой, а и попробовать даже ни у кого охоты нет!

Петька дернул мать за рукав:

— Мамка, давай мы попробуем! Можа, правда, а?

Остановилась Мария средь улицы, подымала, да назад:

— А что, Петька, в сам деле! Хуже, чай, не будет, а?

— Будет не будет — я клад принесу! Нам что!

Засмеялась Мария, потрепала Петьку по голове:

— Да уж с тобой не пропаду!

Дошли опять до школы. Там агроном картинки свои прибирал, баночки с жучками, мешочки с семенами, листы с сухими травами укладывал. Увидел он Марию, покачал головою, сказал грустно:

— Темнота какая в народе! Никакими словами не пробьешь!

— Мужики словам не больно верят! — сказала Мария, — обманывали мужика много! Дело ему показать надо!

Агроном руками развел:

— Да с кем же я дело начну, когда никто и пробовать не хочет?

— А вот, касатик, я и пришла: давай-ка со мной попытаемся дело сделать! Пора подходящая, сев скоро. Буду тебя слушать во всем, как скажешь, так и делать буду, а там видно будет! Одна я, да вот помощник растет!

Показала на Петьку, а Петька как приклеился к картинкам, так и отстать не может. Обрадовался агроном, прочистил очки свои, стал расспрашивать.

— Да нет, со слов ничего не поймешь. Иди, показывай все хозяйство. А тогда и посмотрим, откуда начинать!

До вечера ходил агроном с Марией по двору, потом по полю. Все обошли, все оглядели. Агроном прикидывал, соображал. Вернулись домой — Петька как сумасшедший навстречу выскочил:

— Мамка! — кричит, — мамка! У нас домовой был!

— Где был?

— Да у Серого опять грива спутана. Повел я его купать, а дядя Василий встретился, поглядел — это, говорит, домовой ему гриву-то заплетал!

Кричит Петька, — сам дрожит от страху. Агроном взял его за плечи:

— Пустое это все, мальчик мой!

— Да пойди погляди, какая грива-то!

— И глядеть нечего: гриву лошадям путает не домовой: никаких домовых на свете нет. Зверок такой есть, ласка называется, вроде крысы что ли. Он по соломенным крышам водится и гривы, играя, лошадям плетет. Он иногда и кур душит, цыплят. Иной раз лошадь испугается, бьется, в мыле вся… Вот и сочинили про домового!

Засмеялась Мария:

— Вот те и домовой!

— Врет он, — отвернулся Петька. Жалко ему было со страхом своим расставаться, да вспомнил, как мужики над агрономом смеялись: — он, мамка, соху не знает как держать!

Усмехнулся агроном:

— А ты будь мальчиком умным. Мне не веришь, так и дяде своему не верь, а пойди-ка на ночь в конюшню, да и погляди: домовой будет, али ласка? По моему али по дядиному!

— И пойду!

— Ну, и сходи! Так лучше будет!

Задумался Петька, сел на крылечко рядом с агрономом, сказал сердито:

— А дядя Василий, чай, не маленький?

— Не маленький, а чего не знает, того и не знает, — засмеялся агроном, — в таких делах надо знающим людям верить, а не дядьям да теткам.

Осмелел от его смеху Петька, буркнул:

— А ты знаешь?

— Знаю.

Погладил агроном Петьку по голове, усмехнулся, ушел с Марией огород смотреть.

До ночи еще далеко было. Прогнали коров, за ними вслед овцы подняли по дороге тучами седую пыль. Постоял за воротами Петька, посидел на скамеечке, крикнул овечьему пастуху:

— А у нас домовой!

Кривой пастух щелкнул кнутом для Петькиного удовольствия без всякой надобности, подошел поближе, спросил:

— Гриву путал?

— Стра-а-асть!

— У Коршуновых тоже намедни был!

— Ну?

— Верно! — он крикнул на застрявшую у дороги овцу, щелкнул бичем, проговорил уходя, — а у Сапоговых за речкой две овцы околели сразу.

— С чего?

— Ужа убили. Нечаянно старик вилами проткнул в навозе. Ежели ужа убьешь — всегда несчастье!

Пастух покосил зрячим глазом на улицу и побежал догонять стадо.

Петька вздохнул. Солнце село как-то вдруг. От церкви на село упали длинные, холодные тени. Смеркалось быстро, становилось холодно и влажно. От сумерек, вечерней свежести и Пастуховых слов стало страшно. Петька поджал под себя босые ноги, поглядел под скамейку. Подумал, было, в избу пойти и в избе было страшно — отовсюду напасть: и ужи и домовые — все стараются напакостить мужику.

Из соседней калитки выскочил рыжий мальчонка, помчался по улице мимо. Петька с тоскою остановил его:

— Ты куда?

— Тятька мамку избил. Меня хотел прибить, а я убежал.

— Пьяный? — спросил Петька равнодушно.

— Страсть. Шерсть пропил. Валенки хотел взять, а мамка не дала. Всю в кровь избил!

— Эх, ты! — сжал Петька вдруг кулаки, — эх, ты! Я бы его!

— Чего?

— Связал бы его! И самогон бы на пол вылил!

Мальчонка оглянулся на скрипнувшую калитку и исчез вмиг. Петька Посмотрел сурово, вдруг все страхи исчезли. От сжатых кулаков, от осевшей овечьей пыли стало теплее. Петька спустил ноги со скамейки, поболтал ими, задумался: дядя Василий тоже часто пьяный ходит — неужто он больше агронома знает?

— А про ужа надо спросить! — неожиданно подумал он.

Мать вернулась поздно, вышла искать Петьку. Петька уцепился за агронома, спросил про ужа. Агроном рассердился, сказал:

— Сами себе на шею навьючиваете вы и страхи и глупости, вместо того, чтобы дело делать да учиться! Ну и темный парод!

Петька вздохнул. У агронома рука была жесткая, теплая, сильная. Петька держался за нее, и себя почуял таким же сильным. Через двор с агрономом он шел совсем весело и открытую в конюшню посмотрел без страха: Серый глядел в дверь и ласково ржал.

Вошли в избу, принесла Мария молока кринку, стали ужинать, говорить про хозяйство. Агроном сказал серьезно:

— Вот что, Мария! — хозяйство твое маленькое, самое подходящее дело к такому хозяйству — лен разводить Выгоднее его для маленьких хозяйств ничего не придумаешь. Лен тебя сразу на ноги поставит. До войны у нас его сеяли до миллиона десятин, а теперь упало это дело. Спрос же на него огромный. Сей лен.

Задумалась Мария — с первого же слова и ей приходится перечить агроному. Промолчать тоже нельзя, потупилась, сказала:

— Слыхала я про лен. Сеяли у нас его мужики да ведь, знаем, что его раз посеять, а после землю бросить. Весь сок он из ней выпьет! По нови да облогам его сеять, а у меня где новь! Не выйдет дело это!

Слушал Петька, думал о своем — да и вон из избы. И страшно и ноги дрожат, а дознаться хочется. Схватил полушубок, притворил дверь и помчался в конюшню.

Агроном выслушал Марию, ответил спокойно:

— Вижу, хозяюшка, мал а ты мне еще веришь. А мне приятно и это: на разум берешь, а не на веру. И правильно! Ну так вот что: верно ты про лен знаешь, только не все еще знаешь. Надо умеючи хозяйство со льном вести. Леи надо чередовать с клевером. Про клевер слыхала?

— Слыхала. Муж покойный сеял.

— Ну вот. Лен без клевера — разоритель. А если его по клеверищу сеять, так вот что получается…

Поискал агроном в чемоданчике книжку, вынул, полистовая, прочитал:

— «На обыкновенном яровом поле с десятины получается от двадцати до сорока пудов волокна, а если сеять по клеверищу — получается от тридцати до пятидесяти! Да еще пудов сорок семян, стало-быть, масло и жмых для скотины». — Небойся, все это проверено, испробовано!

Выслушала Мария молча, спорить больше не стала:

— Ну ин быть по-твоему, батюшка! Вижу, что больше нас знаешь. Буду делать, как приказываешь! Попробуем с сыпком! — она оглянулась, всплеснула руками, — да куда же постреленок исчез?

Агроном догадался:

— Ничего! Пошел домового ловить и пусть ловит! Опытом да своими глазами до всего дойти — лучше этой науки и нет ничего!

Петька сидел в конюшие и ждал.

В крошечное окошечко светила луна. Серый жевал сено, подергивая его из яслей, фыркал, мотал головою, не спал. Петька залез в ясли, уселся на сене так, чтобы под руками и шея и грива были. Пока фыркал Серый — он таран иг глаза на окошко, чтобы не уснуть и не спал. Но Серый выдергал все сено, понурил голову, задремал.

Задремал в Петька.

— Врут все! — равнодушно подумал он, — ни домовых нет, ни ласков этих!

Стало ему досадно — забрался в конюшню, сидеть неудобно, ноги стали затекать. Подумал он уже о теплой избе, и вдруг — в соломенной крыше шорох, и со стрехи прямо по перекладине и с бруса в гриву лошади шмыгнуло что-то проворно и ловко.

У Петьки сердце замерло. Открыл глаза не шевельнувшись — смотрит: стоит Серый ушами прядет, голову поднял, весь насторожился. Привстал Петька — видит — в гриве что-то белое мечется, проворное и веселое, как мышь.