Читаем Коськин день онлайн бесплатно

У Кости с вечера начался праздник. Когда перочинным ножом отчищал замазку с подоконника, взглянул на весеннее глубокое небо, на робкую зелень в саду, — сразу почувствовал: надвигается что-то большое и радостное.

— Лидка, лезь сюда! — крикнул товарке по звену Коська с высокого подоконника. — Брось с книгой сидеть. Эх, и хорошо же здесь на окне! Неба-то, неба-то сколько лохматого! Лезь.

Лидка на год старше Кости, серьезнее. Подняла на него большие, светлые глаза:

— Дурак ты, Коська! Посмотри на себя, — весь в замазке вымазался.

Посмотрел Коська на штаны, — диву дался.

— Ну, и отделал! Трепку мать теперь задаст.

Хотел очиститься, хуже мажется. А Лидка опять в книгу нос сунула.

— Лидка, брось. Подумаешь, какая умная! А то замазкой запущу.

— И опять дурак ты, Коська! Что ж, одни умные читают-то? Пионер тоже! Завтра, вот, первое мая, а не знаешь, небось, как следует, что это за праздник.

— Молчала бы уж! Сама-то знаешь. Начиталася.

— Я-то знаю, а вот ты не знаешь.

— Ну, скажи!

— Ты прочти вот лучше.

— А сама не знаешь?

— Знаю, а прочтешь вот, лучше будет. Все не расскажешь.

— Большая, небось, книжка-то?

— Большая!.. Испугался уж… Третьеклассник тоже!..

— Ну-ка? У-у! я такую-то в пять минут прочту. Я еще не такие читал. Робинзона Крузу… Ты где взяла-то? У Ванюшки вожатого такая же.

— Нет, у нас в библиотеке.

— В клубе? А я думал, там только для больших. Мне дашь?

— Возьми. Завтра принеси только.

— Ладно.

Шел вечером из клуба по опустевшим улицам, когда мостовые, уставшие за день, бредили натруженным гудом. Вдыхал свежий апрельский ветер, веявший уже ласковым маем, а в голове беспокойно разъерзались мысли:

„Скорей бы завтра. Что-то будет завтра“?

Домой пришел, когда мать, уложив вымытую посуду на полку в кухне, укладывалась спать.

— Устали нет на тебя, шатун полунощный. Все по клубам своим гоняешь. Покою нету от тебя.

Как взглянула на штаны, — руками всплеснула, заохала:

— Батюшки вы мои! Отделал-то как.

Где ж тебя, лешего, носило? Изгваздался-то весь..

— Эх, ну, и жизнь! — думал Коська, стараясь подальше уйти от наступавшей на него матери. — отстирать нельзя, штоль! И штаны-то старые.

— Вот и шлюндай завтра в грязных. Пусть на тебя пальцем, архаровца, тычут.

Потом, чуть смилостивилась, достала из печки щей, на стол рывком поставила.

— Ешь!

Поел Коська, — уверенность в животе почувствовал, — не так страшно матери. А ко сну клонило.

Спал Коська на пригромоздке из стульев у низенькой, хлипкой материной кровати.

Хорошо раскинулось тело на жестком ложе, сразу по телу ласковый зуд пошел, отяжелели липкие веки. Мысли обрывками — чуточку там, чуточку здесь выплывут:

„Завтра… Что-то будет завтра“…

Кинул сквозь дрему языком неловким:

— Мам, на демонстрацию-то завтра пойдешь?

И донеслось издалека неясно, урывчато:

— Пойдешь… Сократят вот… жрать-то нечего… Пойдешь…

Утром в заласканной дреме неспокойно разметался. Кто-то щеку теплым дыханьем нагрел, и веки в розовом тумане потонули. Продремал бы Коська, да жильцы за стенкой зашумели. Встрепенулся, — сердце от радости прыгнуло: вся-то комната в солнечном потоке потонула. В девять сбор — не опоздать бы! Заспешил, штаны надвинул (а штаны на солнце пятном будничным), галстух захлеснул. — готово!

На пороге мать. Столкнулися.

— Што так рано-То! Гонять по улицам, — с петухами рад, а за делом не добудишься.

— Я на сбор. Сегодня в девять. На Красную площадь пойдем.

— Не жравши целый день. Возьми хоть хлеба-то.

Ворчала и ругалась, а в желтый пакет из-под муки горячих пирогов из печки наложила.

Жизнь!

С Лидкой в звене бок о бок стоял. На Лидке юбка синяя вся в складочках, чистая, выглаженная. А у Коськи — мятые штаны, в замазке и колени голые в царапинах.

Лидка первая, как увидела его, крикнула:

— Ребята, стекольщик идет!

Совсем засмеяли, одергали Коську, — насилу вожатый угомонил:

— Бросьте! Октябрята и то лучше вас.

Коське сперва было обидно. Стругаться хотел, — слов хлестких не нашел. Потом окрестил всех „несознательными“ и успокоился.

В колонне первым с Лидкой вышагивал под барабанную дробь и голосом задорным и звонким выводил забористо:

И когда в улицах, запруженных веселыми лицами и сочными знаменами, получался затор и смешение рядов, кто-нибудь кидал Коське от избытка нахлынувших чувств:

— Стекольщик!

Коська не обижался, а строил заячью рожицу или лягался. А когда подошли к Красной площади, сразу на серце улеглась большая торжественность, а по рядам сосредоточенная тишина. Глаза к мавзолею, а сердце выстукивает: „Ле-нин, Ле-нин“, и мягким прибоем грудь обдает. У Коськи глаза даже влажно заблестели.

— Эх, партийным бы мне поскорей!

Сильно устал к вечеру, — земля от устали гудит под ногами. Как пришел домой, ляпнулся на стул, — язык не повернешь. А мать уж дома с самоваром возится.

— Ишь ухайдакался! Было бы делом, а то!..

Коське лень говорить, с матерью переругиваться, а любопытство разбирает:

— А сама-то ходила зачем?

— Зачем! Заставляют — пойдешь! Не пойди — живо поди в сокращение впишут.

— Никто не впишет. Брешь ты!

— Не вру! Бабы говорили.

Коськины мысли ленивые, как караси в тине устало полтыхаются:

„На Воробьевку завтра утром. Всем отрядом… В казаки-разбойники сыграть бы надо… Лидке юбку глиной измазать. Чистюля, подумаешь… Стекольщик, тоже!.. Эх, в лагерь поскорей бы, на реку! Я ей звону покажу… Вот вожатым буду“, — размечтался Коська.

— Будешь чай-то пить? Иди. Проголодался ведь, умаялся.

Сел Коська за стол — на тарелке пироги румяные, как май, а под тарелкой Лидкина книжка яркой обложкой высунулась.

— Что ж ты на книжку-то ставишь! Видишь, примяла всю, иссалила.

Вспомнил Лидку — стыдно стало, хоть заплачь.

— Куды мне ее теперь! — Отдавай сама! Лидкина книжка-то из библиотеки.

— Ну, что ей сделалось! Какая была, такая и есть. Расхныкался.

Поскулил минут пяток, да делать нечего.

„Оберну в бумажку, может не заметит. А заметит, скажу — такая и была“.

А как наелся пирогов за чаем, — горечь будто меньше стала, съежилась. С матерью разговор затеял.

— Эта книжка-то дорогая. Смотри — с картинками, и портреты в ней. Рубль стоит. Тут про май написано.

Мать за чаем отдохнула, раздобрела. Раз хлебнет, с носа каплю пота пятерней сотрет. Коська знает, — чай самый подходящий момент с матерью разговаривать.

— Ты думаешь для чего это май-то?

— Как для чего? Известно, праздник большевидкий!

— А для чего он?

— Ну, в роде как пасхи нашей.

— Вот, и не знаешь! — воодушевился Коська. — Слушай! „Май — праздник трудящихся“, — прочел заголовок на обложке. — Хочешь, почитаю?

— Куды там! Ноги отнялись за день-то. Прилечь бы.

— Да ты слушай! Интересно тут.

— Ну, читай. Привяжешься!.. — отмахнулась мать.

Коська читал медленно, но хорошо. Каждую букву отчеканивал старательно:

„Май между-народный праздник тру-трудящихся. В день первого мая рабочие всего мира…“.

Долго читал Коська. — Мать чулки штопала и изредка вздыхала. А когда язык от устали отяжелел, стал заплетаться, поднял глаза на мать и взгляды встретились.

— Ай все?

— Нет еще! Скоро!

— Спать захотел? Дочитай уж!

По последней странице Коська ковылял, как хромой без костыля, и голова ниже плеч опустилась. Дочитал, лбом в книгу уперся, — так и уснул.

— Костя, какой ты чистенький!

Костя и сам смущен своим великолепным видом в отглаженных чистых штанах, а от Лидкиных глаз больших не укроешься.

Давно такой Костя в отряд не ходил. То пуговица в самом нужном месте отскочит, то разорвет на видном месте, — зажимать рукой приходится. А утром сегодня проснулся, — даже неловко как-то стало. Лежат на стуле штаны выглаженные, чистые, а рядом книжка

Лидкина тоже чистая, немятая, даже лучше, чем была. И мать спокойная и добрая. Трепыхнулось в груди чувство теплое, да не выдал, — сдержался.

— Как ты книжку отчистила?

Улыбнулась мать:

— Угадай-ка вот!

Как ни прикидывал Коська, — никак не выходит, — новую штоли купила? И купить-то негде — праздник.

— Ай, не угадал?

— Не знаю! — мотнул головой Коська.

— То-то!.. Я вот книжки не читала, а пятны выводить умею. Утюгом через тряпицу.

У Коськи от удивления глаза на выкате:

— Ловко! И не спалилась?

— Надо умеючи.

Умывался чисто, с мылом. В ушах пальцем ковырнул раза два. Словно именинник.

— Я, мам, сегодня, на Воробьевку с отрядом!

— Ступай! — а в глазах непонятное что-то укрыла. Лишний раз чашку к нему пододвинула. А когда собрался уходить, в угол куда-то торопясь, неловко кинула:

— Книжку-то отдай!.. Не потеряй!.. Может еще какую принесешь?

Даже не понял сначала Коська. Не хотелось верить. Неловко. Радостным в сердце полыхнуло.

— Ладно, принесу!

Потолкался у порога, словно потерял что. Потом боком подошел к матери и быстро мазнул своими губами по ее губам и галопом выскочил на улицу. И теперь, глядя на Лидку, говорил:

— Тебе, штоль одной, чистой-то ходить!.

— Да ты опять в замазке измажешься.

— На-ка! я теперь больше сознательный.

— Подумаешь? Уж зафорсил! Книжку-то принес?

— На, вот!

— А прочел?

— А то как же I Это ты может для фасону-то читаешь. Я вот тоже скоро в библиотеку нашу запишусь. Может сегодня иль завтра.

— Вместе ходить будем! Ладно?

— Ладно! Ты, Лидка, выбери мне такую же книжку. Нам с матерью штоб почитать.

Это был первый самый большой праздник у Коськи.

У Федьки одна страсть — рисовать. Уж как это ты ни вертись, обязательно на свободном клочке бумаги рожу какую-нибудь выведет. Оттого-то раз и порку мать задала, — сколько денег на одни тетради извел. А разве утерпишь не нарисовать, когда целый лист белизной манит! Раз такую штуку на бумаге загнул, — ребята в классе даже рты поразинули.

— Ловко!

— Ай, да Хромцо!

— Смотрите-ка, как заяц от волка навинчивает!.. И язык на бок высунул.

— Клёво!

— Ну, и Федька!

— Лошадь валяй, на рисуй.

А Федька сидит красный от смущения за партой, изрезанной пареньками досужими, и силится рисунок подальше упрятать.

— Покажь, будет хвастать-то! — наседали на него.

Федька хромой, — правая нога дугой выгнулась и не сгибается. Весь класс так и окрестил его „Хромцо“, и кому не лень, всякий измывается. И теперь, глядя на нарисованную Федкой картинку, затянул кто-то визгливо тонким голосом

И осекся. Окладу нужного больше придумать не мог. Хотел подхватить второй раз, да другие голоса перебили.

— Это не он наверни.

— Съел откудова-нибудь.

— Крыть Федьку за это.

— Ребята, а может и он, — робко заметила Зина.

— На-ка, выкуси, — он! — показал ей Колька фигу.

— Конечно, сдул Федька!

— Сдул, сдул. Федька сдул! Э!.. э… э…

— Слямзил.

— Спер.

И не избежать бы Федьке пары добрых шлепков, еслиб не вошла учительница, Мария Васильевна. Как горох по партам рассыпались. Только красные измазанные лица, как вывеска, кричали о бурной перемене.

— Что у вас тут?

Замерло Федькино сердце:

— Неужто скажут? — и застыл, как струна, в напряжении. Но тридцать человек молчали, поглядывали искоса на Федьку, бросали друг-другу шепотком быстрым:

— Не говори.

— Молчите.

— Ш… ш… ш…

Учительница выждала, обвела долгим взглядом класс и начала занятия.

— Опять над Кокуриным, Федей, небось измывались. После уроков обязательно узнать надо будет.

Сидит Федька на самой задней парте у печки, цветными изразцами выложенной, в дальнем полутемном углу, — закутке, как ребята прозвали его. А ему хорошо, здесь подальше от окон и глаз за высокой партой думы свои вынашивать! Пробовала было Марья Васильевна ближе посадить, да уперся Федька, — каждый раз на старое место уходил. Так и махнула рукой:

— Пусть его прячется. Учится покамест хорошо.

И укрепился в закутке Федька. Все равно, что родной ему стал. Каждую трещинку б изразцах на память выучил. И теперь, когда испуг и обида еще не улеглись в груди, хорошо было подальше спрятаться.

— Ладно. Я еще и не так. Подумаешь!.. Загрозили чем. Возьму вот Ленина и нарисую. Только бы цветных карандашей достать. Свел тоже! Подумаешь!.. Портрет с журнала тети Лены срисую, а наверху красноармейскую звезду или солнце, как в клубе.

Так размечтался, что и урок позабыл. Уж больно заманчива мысль показалась! Очнулся, когда звонок прозвенел, и чья-то записка по парте шуркнула. Оглянулся, — глаза Зинкины смеющиеся встретились.

„Чего-й-то она“, — затревожился Федька. Поднял записку, а в ней торопливые слова косо разбежались:

Носом двинул Федька от удовольствия. Сразу почувствовал, как тесная дружба невидимыми нитями начала связывать их.

„Зинка хорошая! Как нарисую Ленина, — обязательно ей подарю“.

Живет Федька на самом конце рабочей слободки, где размашистый степной ветер зимами с особенной яростью треплет ветхие крыши и ставни. Весь поселок раскинулся хлипкими, потемневшими лачугами по склону небольшого холма в полуверсте от фабрики. Только одна школа на самом верху резко выделялась среди них каменной приземистой стройкой с большими, широкими окнами» Красные, еще новенькие кирпичи каждому говорили о недавней постройке, о славном двадцать первом годе, когда возродилась вновь после длительной борьбы вместе с фабрикой новая школа. Издали и ее можно принять за корпус фабрики. Хорошая стройка, просторная!

В этот день домой шел Федька веселый и радостный. Весело поскрипывали валенки по крепко убитому снегу. Воздух звонкий, чуткий, как сталь, сторожит каждый звук, тонкой пластинкой звенит и вздрагивает. А кругом ширь-то, ширь-то степная какая! Вон у самого горизонта, куда тянется узкоколейка от красных корпусов, — тащится поезд. Дым из трубы паровоза, как голова коня при быстром беге запрокинулась.

Взбудораженный, радостный Федька домой шел!

Вспомнилось, как третьего дня тетя Лена пришла к ним домой и принесла с собой журнал „Работница“, а на обложке портрет Ильича.

— Митька, посмотри-ка — Ленин, — сказал Федька трехлетнему братишке.

Митька руками загреб его.

— Енин?

— Ну да, Ленин!

Видно сильно понравился Митьке журнал, — как начал трепать — только листы полетели. Бросился Федька спасать.

— Перестань, дурак! Тете Лене скажу. Здесь ведь Ленин. Измял-то всего!

Взревел Митька, как поросенок пойманный^:

— Отдай… мой… мой… Не Енин… мой…

И смеху-то что было тут! Мать, на что уж скупая на ласки у них, и то рассмеялась и Митьку целовала.

Обложка и теперь у кровати висит.

Совсем уяс было Федька к дому подошел, — с бугорка видно, как в самом конце у замерзшего ручья ихняя хибарка притулилася. Повернул за угол и… в самую щеку снежком угодили. Потемнело в глазах от неожиданности и боли. Оглянулся — еще!

Колька Шилкин стоял в подворотне. Видно, ждал, — целый ворох снежков наготовил.

— Вот тебе! На, на — ешь! Рисовальщик тоже! Я тебе рожу-то так разрисую! Выходи на левую!

Забродила Федькина кровь. Руки свинцом налилися.

— Брось, говорю. А то смажу.