Читаем Кошки-мышки онлайн бесплатно

Дом Кросса находился всего в двадцати шагах, и это обстоятельство вызывало у Гэри Сонеджи приятную дрожь. Выдержанное в викторианском стиле строение, крытое белым гонтом, отличалось удивительной ухоженностью. Сонеджи, наблюдавший за домом через Пятую улицу, медленно оскалил зубы, что вполне могло сойти за уродливую улыбку. Все складывалось превосходно. Он явился сюда за тем, чтобы расправиться с Алексом Кроссом и его семьей.

Глаза Сонеджи перебегали от окна к окну, фиксируя все: от накрахмаленных белых кружевных занавесок и старенького рояля на веранде до запутавшегося в водосточной трубе у крыши воздушного змея с изображением Бэтмена и Робина. «А змей-то Деймона», – подумал Гэри.

Пару раз его взгляд улавливал силуэт пожилой женщины – бабушки Кросса – неторопливо проплывавший за занавесками окон первого этажа.

Долгая бессмысленная жизнь Бабули Паны вскоре должна была закончиться. От сознания этого Сонеджи почувствовал себя еще лучше. «Наслаждайся каждым мгновением. Остановись и ощути запах роз, – напомнил он себе. – Вдохни аромат, а затем сожри розы Кросса от лепестков до шипов».

Наконец, соблюдая осторожность и держась в тени, Сонеджи медленно пересек улицу, после чего растворился среди подстриженной аллеи, тисы которой, словно часовые, выстроились перед домом.

Бесшумно он подобрался к выбеленной двери подвала, расположенной со стороны веранды, неподалеку от кухни. Подвал закрывался на висячий замок, справиться с которым для Сонеджи не представляло труда.

Итак, он в доме Кросса!

Сонеджи находился в подвале: это помещение было ключом для тех, кто искал такие ключи, и стоило тысячи слов. Оно было достойно тысяч страниц следственных отчетов и тысяч фотографий.

Подвал играл важнейшую роль в ближайших планах Гэри – в планах убийства Кросса и его близких!

В помещении не было больших окон, но Сонеджи предпочел не рисковать и не включать свет. Достаточно было и луча фонарика, чтобы оглядеться, увидеть некоторые дополнительные подробности быта семьи и подогреть собственную ненависть, хотя она и без того выплескивалась через край.

Пол здесь был тщательно подметен, как Гэри и ожидал. Инструменты Кросса аккуратно располагались над верстаком. Рядом на крючке висела не первой свежести бейсболка с символикой Джорджтаунского университета. Не в силах преодолеть искушение, Сонеджи напялил ее себе на голову.

Затем он дотронулся до стопки белья, сложенного на деревянном столе и приготовленного для стирки. Это давало Гэри ощущение близости с уже обреченной семьей. Сейчас он презирал ее больше, чем когда-либо. Его пальцы пробежались по лифчику старухи, больше напоминавшему своими размерами гамак, дотронулись до нижнего белья сына Кросса. В этот момент он ощущал себя полным дерьмом и был в восторге от этого чувства.

Потом в руках Сонеджи оказался маленький красный свитер, принадлежащий, скорее всего, дочери Алекса Дженни. Гэри прижал его к лицу, пытаясь уловить запах девочки. Он заранее предвкушал удовольствие, с каким будет убивать ее, и желал только, чтобы это происходило на глазах самого Кросса.

Его взгляд остановился на старой боксерской груше и перчатках, висевших рядом с тапочками на одном из гвоздей. Этими вещицами наверняка владел Деймон, сын Кросса, которому сейчас уже исполнилось девять лет. Вообразив себе, как Кросс-младший колотит грушу, Сонеджи с наслаждением представил, как вышибет сердце из груди мальчишки.

Наконец, Гэри выключил фонарик и очутился в полной темноте. Когда-то он стяжал себе славу знаменитого убийцы и похитителя детей. Вскоре он снова вернет ее себе. Он вернулся, кипя местью, от которой содрогнутся все вокруг.

Присев и сложив руки на коленях, Сонеджи удовлетворенно вздохнул. Паутина была сплетена идеально.

Алекс Кросс скоро умрет. Как, впрочем, и все те, кого он любит.

Убийца, терроризировавший всю Европу, звался просто мистер Смит. Без всякого имени. Смитом он сделался благодаря бостонским журналистам, а затем и вся полиция называла его не иначе. Он сразу же смирился с данным ему прозвищем: так дети воспринимают имя, присвоенное им родителями, каким бы неблагозвучным или прозаическим оно ни казалось на первый взгляд.

Мистер Смиттак мистер Смит.

Хотя некий пунктик, касающийся фамилий и имен, у него был. Мистер Смит даже был одержим этим. Имена жертв всегда ярко горели и в голове, и в сердце Смита.

Самую первую жертву звали Изабеллой Калайс. После нее шли Стефани Микаэла Папт, Ивонна Урсула Дэвис, Роберт Майкл Нил и длинная вереница других.

Смит знал этот список наизусть и мог воспроизвести его хоть в хронологическом, хоть в алфавитном порядке. Словно от этого зависела победа в лотерее или какой-нибудь замысловатой телеигре. Впрочем, его преступления имели некий смысл, и Смит действительно собирался выиграть по-крупному. Хотя до сих пор никто не мог этого понять. Ни прославленные агенты ФБР, ни легендарные сотрудники Интерпола, ни знаменитые сыщики Скотланд-Ярда. Да и вообще ни единый полицейский из тех городов, где ему приходилось совершать убийства.

Никто не мог даже представить секретного принципа, по которому он выбирал свои жертвы, начиная с Изабеллы Калайс (а это произошло в Кембридже, штат Массачусетс еще 22 марта 1993 года) и заканчивая сегодняшней – в Лондоне.

Сегодня жертвой стал Дрю Кэбот – старший инспектор полиции. Специалист по самым безнадежным и грязным делам. Умник, которому удалось совсем недавно арестовать одного из главарей ИРА. Убийство такого чина должно было или свести с ума весь город, или наэлектризовать обстановку в нем до предела. Утонченный и цивилизованный Лондон обожал громкие кровавые убийства не меньше, чем любой захолустный городишко.

В этот день мистер Смит «работал» в элитном изысканном районе Найтсбридж. Он явился сюда, чтобы, как писали газеты, изучать «человеческую расу». С их легкой руки к Смиту приклеилось еще одно прозвище – «Чужой». В основе газетной теории лежало предположение, что мистер Смит – какой-то инопланетянин. Ни одному человеку не под силу вершить то, что удавалось ему. По крайней мере, так утверждали газеты и в Лондоне, и во всей Европе.

Мистер Смит, нагнувшись, нашептывал всякую всячину в самое ухо Дрю Кэбота, и это придавало убийству особый оттенок интимности. Любое преступление ассоциировалось у «Чужого» с музыкой. Сегодня это была увертюра к «Дону Жуану», – подобная театральщина казалась ему всегда уместной.

Опера как нельзя лучше соответствовала процессу вскрытия «на живую».

– Через десять минут после твоей смерти, – вкрадчиво говорил Смит, – мухи уже учуют тончайшие миазмы, сопровождающие разложение плоти. Зеленые мухи примутся откладывать крошечные яички во все отверстия твоего тела. Забавно, но это напоминает иронию доктора Сеусса: «зеленые мухи на ветчине». Я не знаю, что он имел в виду, но сама ассоциация пришлась мне по вкусу.

Дрю Кэбот потерял много крови, но пока находился в сознании. Он был достаточно крепким: высокий, светловолосый мужчина из породы людей, девизом которых стало «никогда не говори никогда». Инспектор лишь мотал головой, пока Смит, наконец, не извлек у него изо рта кляп.

– В чем дело, Дрю? – поинтересовался он. – Ну, скажи что-нибудь.

– У меня жена и двое детей, – прошептал тот. – Почему ты выбрал именно меня? Почему?

– Ну, скажем, потому, что тебя зовут Дрю Кэбот. Вот так все просто и без сантиментов. Ты являешься лишь фрагментом мозаики.

Он снова сунул кляп в рот инспектору. Хватит пустой болтовни!

Мистер Смит продолжал внимательно следить за Дрю, одновременно делая под звуки музыки следующий хирургический надрез на теле.

– Перед самой смертью дыхание станет затрудненным и прерывистым. Именно это ты испытываешь сейчас, словно каждый твой вдох может стать последним. Однако полная остановка дыхания произойдет лишь через две-три минуты, – прошептал мистер Смит, этот непостижимый Пришелец. – Твоя жизнь закончится. Позволь мне первым поздравить тебя. Я говорю это вполне серьезно, Дрю. Можешь мне не верить, но я даже немного завидую тебе. Жаль, что я не Дрю.

– Я великий Корнхолио! Как ты осмелился встать на моем пути? Я Корнхолио! – кричали дети и весело хохотали. Итак, Бивис и Баттхед наносили очередной удар, на этот раз в моем доме.

Я закусил губу и предпочел не вмешиваться. К чему гасить безобидные всплески ребячьей энергии?

Деймон, Дженни и я втиснулись втроем на переднее сиденье моего старенького черного «порше». Конечно, давно было пора приобрести новую машину, но никто из нас не хотел расставаться с древней колымагой. Мы были воспитаны в лучших традициях и предпочитали классику. Вся семья обожала эту старушку, хотя и называла ее то «жестянкой из-под сардин», то «облезлой клячей».

Хотя часы показывали только без двадцати восемь утра, я уже был серьезно озабочен. Не очень хорошее начало дня.

Прошлой ночью в реке Анакостия обнаружили труп тринадцатилетней ученицы из школы Балу. Девочку сначала застрелили, а потом сбросили в воду. Выстрел был произведен в рот, что называется у патологоанатомов «дыра в дыру».

Чудовищная статистика порождала внутри у меня полный дискомфорт: за последние три года оставались нераскрытыми более сотни убийств молодых жительниц нашего города. Однако никто не связал эти дела вместе. Казалось, никому из власть имущих нет дела до погибших негритянок и латиноамериканок.

Подъезжая к школе Соджорнер Трут, мы еще издали увидели Кристину Джонсон, встречающую у входа детей и их родителей. Ее приветливость лишний раз подчеркивала, насколько добрая атмосфера царит в этом учебном заведении.

Мне вспомнилась наша первая встреча прошлой осенью при обстоятельствах, одинаково трагичных для нас обоих.

Судьба столкнула ее и меня на одной сцене, фоном которой служило убийство маленькой нежной девочки Шанел Грин. Кристина Джонсон была директором школы, в которой училась Шанел и куда я сейчас привез своих детей. В этом учебном году Дженни пришла сюда впервые, а Деймона уже можно было считать «седым ветераном». Он посещал Соджорнер Трут четвертый год.

– На что это вы таращитесь, лупоглазые бездельники? – обратился я к своим детям, заметив, что они так и стреляют глазами то в меня, то в Кристину, словно следят за игрой в пинг-понг.

– Мы-то – на тебя, а вот ты таращишься на Кристину, – произнесла моя дочурка, как ведьмочка с севера, какой она частенько бывает.

– Для вас она миссис Джонсон, – напомнил я и многозначительно прищурился.

Дженни, казалось, не поняла намека и лишь недовольно нахмурилась в ответ:

– Я знаю, папочка, что она – директор моей школы. Я все прекрасно понимаю.

Несмотря на возраст, Дженни действительно неплохо разбиралась во многих секретах и взаимоотношениях между людьми. Я надеялся, что наступит день, когда она просветит кое в чем и меня.

– Деймон, – обратился я к сыну, – а у тебя нет желания высказаться? Может быть, ты тоже хочешь блеснуть остроумием?

Сын лишь отрицательно помотал головой, хотя губы его при этом растянулись в озорной улыбке. Ему нравилась Кристина Джонсон, как, впрочем, и всем другим. К ней одобрительно относилась даже Бабуля Нана, что меня временами настораживало. Никогда ни по одному вопросу или предмету мы не приходили с ней к обоюдному согласию, и с годами это становилось все очевиднее.

Дети вышли из машины, и Дженни успела чмокнуть меня на прощание. Кристина издалека помахала нам рукой и двинулась в нашу сторону.

– Ты просто образец заботливого отца, – приветствовала она меня, и ее карие глаза заискрились. – Придет время, и ты осчастливишь какую-нибудь даму по соседству. Еще бы! Мало того, что ты – добрый красавец с детьми, да еще и на классной спортивной машине. Ого-го!

– «Ого-го» скорее относится к тебе, – парировал я. Чтобы лишний раз подчеркнуть всю красоту данного момента, могу добавить, что вокруг царило свежее июньское утро: сияющие голубизной небеса и приятно-прохладный, почти кристальный воздух. Кристина в тот день надела нежно-бежевый костюм с голубой блузкой и бежевые туфли на низком каблуке. Я приказал сердцу замолчать.

Тем не менее, моя физиономия расплылась в улыбке, которую я не мог, да и не хотел сдерживать. К тому же, она вполне сочеталась с прекрасным днем, который только начинался.

– Надеюсь, внутри вашей роскошной школы моих детей не обучают подобным основам иронии и цинизма?

– Ну, разумеется, обучают. И этим занимаюсь не только я, но и все мои педагоги. Ведь мы все завзятые скептики и эксперты по иронии и цинизму. А наиболее одаренных мы учим такому-у-у… А теперь мне пора идти. Боюсь пропустить драгоценные минуты идеологической обработки детишек.

– Что касается Дженни и Деймона, то тут вы опоздали. Они уже запрограммированы мной. Ребенок нуждается в похвалах не меньше, чем в молоке. У них самый солнечный характер во всем районе, если не на всем юго-востоке, а то и вообще во всем городе.

– Это мы давно заметили, и ваш вызов принят. Все, пора. Бегу формировать и изменять молодое мышление.

– Мы увидимся вечером? – внезапно для себя спросил я, когда Кристина уже повернулась, чтобы уйти.

– Прекрасен, как сам грех, катается на роскошном «порше»… Разумеется, мы увидимся, – и она зашагала к школе.

На сегодняшний вечер мы запланировали наше первое «официальное» свидание. Джордж, муж Кристины, погиб прошлой зимой, и теперь она считала, что уже вправе составить мне компанию за ужином. Я никоим образом ее не подталкивал к этому, но и ждать дольше тоже не мог. Со дня смерти моей жены Марии прошло уже около шести лет, и я чувствовал, что только сейчас начинаю выбираться из глубокой жизненной ямы, грозившей обернуться неизлечимой депрессией. Жизнь снова, как когда-то давным-давно, показалась мне прекрасной.

Но, как частенько предупреждала Бабуля Нана: «Не прими за горизонт край ямы».