Читаем Короткая память онлайн бесплатно

Писатель-документалист дело имеет с фактом. Тщательно, во всех подробностях его рассматривает, не облегчает себе задачу, упрощая или приукрашивая факт, и не переписывает историю, даже если это не История вообще, а лишь история одного, отдельно взятого события или одного, отдельно взятого человека.

Все так. Однако, мне кажется, есть случаи, когда писатель работает в жанрах, казалось бы, довольно далеких от документалистики, — рассказ, повесть, киноповесть — и тем ни менее остается убежденным документалистом.

В чем же тут дело? Почему так происходит?

Я думаю, документалистика это не только и не столько — о чем пишет писатель, но прежде всего — как он отбирает, организует и выстраивает жизненный материал, какие ставит перед собой задачи и с чем обращается к читателю.

Да, конечно, в основе документального произведения лежит факт. От него автор отталкивается, вокруг него строит сюжет. Чем весомее и значительнее такой факт, тем обычно значительнее и крупнее события, которые его породили или им порождены. Чем социальнее такой факт, тем обычно острее социальные проблемы, которые автор пытается поднять в своем произведении. Чем драматичнее такой факт, тем драматичнее и сложнее взаимоотношения героев произведения, сильнее их страсти. Факт — основа, стержень, завязка и развязка, повод и смысл документального произведения. Все так.

Но вот вопрос: всегда ли этот факт должен иметь подлинный адрес и настоящую дату, то есть быть строго, от начала и до конца, документальным?

Или точнее: всегда ли читателю важно знать, где именно, в каком городе и на какой улице такое событие произошло, какое стояло тогда число на календаре и как на самом деле звали описываемых автором людей?

А если, скажем, факт этот вполне типичен, узнаваем, в нем нет тех особых черт, которые сделали бы его уникальным, неповторимым, он мог произойти где угодно, когда угодно и с кем угодно, и читателю интереснее всего не то, как развивались события в данном конкретном случае — сам по себе он, может быть, и не слишком характерен, — а как они могли и должны были развиваться в сходных, аналогичных, предлагаемых жизнью обстоятельствах.

Мне кажется, существует литература, строго документальная, конкретная, фактографическая, и та, которую принято называть литературой факта. Описываемые в ней события часто вымышленные или довымышленные. Герои целиком или отчасти рождены воображением, фантазией автора. Однако сам он все равно по-прежнему остается прирожденным документалистом, ибо исходит опять же из факта, от него отталкивается, вокруг факта строит сюжет и пристально всматривается в противоборство не столько разных человеческих натур, характеров, сколько разных человеческих позиций, точек зрения, концепций и идей. Драма идей, по-видимому, прерогатива не одной лишь научно-художественной литературы, но и вообще литературы факта.

Однако позволить себе вымысел, домысел, отступление от документа, конструирование или реконструирование факта автор-документалист может, естественно, далеко не всегда. Есть случаи, когда читателю необходимо знать, что именно так все и происходило, так, а не иначе, ничего здесь не придумано и не додумано, не преувеличено и не преуменьшено. Когда подлинность документа, его плоть, голос, атмосфера, воздух, его драматизм и его поэзия и создают в результате литературное произведение. Без документа такого произведения просто нет, оно не существует.

Речь идет прежде всего о тех ситуациях, где правда жизни резко не совпадает с правдой искусства: в жизни событие произошло, однако на страницах книги оно покажется выдуманным, неправдоподобным, совершенно нелепым и немыслимым. Только подлинный документ, только точная и полная информация могут здесь убедить, а стало быть, и взволновать, потрясти читателя. Или: задача — привлечь внимание общественности к судьбе определенного, конкретного человека, пробудить в людях сострадание к нему, добиться для него правды и справедливости. Иль: цель писателя — не просто раскрыть и разоблачить абстрактное зло, но и назвать его по имени, обнаружить и остановить носителей зла, предать их публичному осуждению.

Любая работа с фактом сложна, ответственна, требует большого такта, выверенных оценок и предельной осторожности. Однако особенно опасно иметь дело с подлинным документом.

Опасно — оказаться вдруг не в меру субъективным, предубежденным, свое личное предположение выдать за уже установленную, окончательную истину; опасно — быть поспешным, торопливым, углубившись в ситуацию всего на вершок, считать, будто уже достиг самого дна; опасно — желая добра, наоборот, повредить, документалист пишет о живых людях, и к нему в полной мере относится первейшая заповедь врача: «Не повреди!»

Удивительная вещь: вера в силу печатного слова у нас такова, ореол писателя, журналиста настолько высок, что людям очень часто представляется он чуть ли не магом, волшебником, во власти которого немедленно добиться желаемого результата. А он, писатель, совсем не маг и не волшебник. Не он пересматривает судебные решения, не он лечит людей, не он назначает и увольняет работников, не он предоставляет жилье нуждающимся, не он награждает отличившихся и карает проштрафившихся. Он только кричит на весь белый свет о том, что кому-то худо, больно, что где-то совершается несправедливость. Но для того чтобы так крикнуть, для того чтобы иметь право так крикнуть, необходимо прежде всего убедиться в том, что несправедливость действительно совершается, и именно здесь и сейчас. Вот тут-то и начинается, мне кажется, самый главный и самый тяжелый труд документалиста: выслушать десятки точек зрения и в конце концов составить одну, свою собственную; прочесть сотни самых разных бумаг, и в конце концов отличить, что в них правда, а что́ — ложь, обман; не поддаться на фальшивые рыдания, но пуще всего на свете бояться оттолкнуть того, у кого настоящее горе. Документалиста часто спрашивают: «Вы помогли такому-то, вы добились освобождения его из тюрьмы, вы вернули ему честное имя — поэтому вы, наверное, очень счастливый человек?» Да, конечно, он, документалист, очень счастливый человек, он безмерно счастливый человек, еще бы! Но куда сильнее этого прекрасного чувства счастья постоянно испытываемое им мучительное чувство вины: одному он помог, а сотням других — нет: не вник, не занялся, не разобрался, не осилил, не смог... Тяжелый это труд — документалистика, и особенно тяжелый оттого, что документалист слишком хорошо знает: сколько бы им ни сделано — не сделано им гораздо больше. И чувство вины его не пройдет, наверное, никогда.

А вот еще одна опасность, подстерегающая писателя-документалиста. Написан и напечатан критический очерк. Кажется, уже приведены все аргументы, названы все неопровержимые факты, у людей раскрыты наконец глаза на стоящую перед ними неотложную животрепещущую проблему. Но проблема по-прежнему остается нерешенной, вопрос не снят, дело не сдвинулось с мертвой точки. Документалисту говорят скептики: «Ну так что? Зря мечешь стрелы? Ничего не изменилось? Как было, так оно все и осталось, никакого результата? Зачем же тогда все твои усилия?»

И сам документалист тоже видит: да, вроде бы никакого результата, впору, наверное, прекратить безнадежные старания, не прошибать больше лбом стену.

Но если он и вправду разуверится, прекратит безнадежные старания — значит, он занимается не своим делом. Потому что еще один горький хлеб писателя-документалиста — писать, работать, прошибать лбом стену, вкатывать на гору неподъемные сизифовы камни и знать при этом, что результата он может и не дождаться.

Нет, пожалуй, не так все-таки. Он есть, этот результат, уже в самом сердитом вопросе скептика он есть, потому что раздраженным голосом скептика говорит с вами само общественное мнение. А главная цель писателя-документалиста в том-то как раз и состоит, чтобы возбудить, взбудоражить общественное мнение, взбаламутить стоячую воду, всколыхнуть тину, взломать привычку, прервать молчание... И тогда — когда-нибудь, рано или поздно, — практический результат, может, и наступит.

Но он нужен всем сейчас, немедленно, и вам говорят: «Да стоило ли вообще браться за перо, сотрясать воздух, внушать нам напрасные иллюзии, если изменить что-либо ты не в состоянии?» И писатель-документалист опять, в который раз уже, чувствует себя сверх головы виноватым, но завтра снова берется за перо и снова сотрясает воздух в надежде на далекий, может быть, очень далекий результат, потому что нетерпимость и долготерпение в равной степени необходимы его тревожной профессии.

А постоянная — такая нескромная и глубоко затаенная — мысль о том, что бездну усилий и горы стараний он тратит лишь на то, чтобы написать коротенькую однодневку?

Газетный лист умирает назавтра, даже у журнальной публикации совсем недолгий, мотыльковый век. Желтеет бумага, на которой напечатаны ваши статьи и очерки, подшивки со вчерашними и позавчерашними новостями сдаются в архив, на смену им приходят другие громкие события, другие трудноразрешимые проблемы, другие совсем новые новости, которые, в свою очередь, тоже очень скоро будут сданы в архив и превратятся когда-нибудь в живую Хронику своего времени.

Вот, мне кажется, главная задача и лучшее утешение для писателя-документалиста: создавать достоверную, написанную с натуры, основанную на фактах, правдивую Хронику своего времени. В одних случаях — ни на шаг не отступая от документа, в других — отдаляясь и отстраняясь от него, но для того лишь, чтобы еще глубже, еще пристальнее исследовать потрясший нашу совесть и наше воображение реальный жизненный факт.

Существовали две версии этой истории.

Версия первая изложена в объемистом, 348 машинописных страниц, обвинительном заключении. Московский инженер Станислав Порфирьевич Матюнин, сколотив из своих знакомых и сослуживцев бригаду шабашников, 16 человек, отправился с ней в Воркуту на заработки. Здесь Матюнин познакомился с руководителями строительного управления номер четыре комбината «Печоршахтострой» Эвиром Дмитриевичем Фирсовым и Олегом Ивановичем Томковичем. На следующее лето Станислав Порфирьевич привез в Воркуту уже 120 человек. «Рассчитывая использовать расположение Фирсова и Томковича в своих корыстных целях, — сказано в обвинительном заключении, — Матюнин стал искать пути сближения с ними». Это ему вполне удалось. В результате, общими усилиями, руководители СУ‑4 и шабашники путем приписок и других злоупотреблений похитили у государства 59 619 рублей 68 копеек.

Версия вторая дана в приобщенном к уголовному делу письме заместителя председателя горисполкома Воркуты В. Е. Дудко. «Принятие экстренных мер, — говорится в письме, — усиление партийного контроля... мобилизация людских и материально-технических ресурсов, в том числе привлечение временных рабочих (шабашников. — А. Б.), позволило предотвратить возможный ущерб городу и всему населению... В случае непринятия этих экстренных мер материальный ущерб государству составил бы... около 8—10 миллионов рублей».

Как же так?

Обвинение утверждает, будто злоумышленники похитили у государства без малого 60 тысяч. А горисполком свидетельствует: люди эти спасли, наоборот, государству 8—10 миллионов.

Из письма заместителя председателя исполкома видно, что в городе создались в ту пору какие-то особые, чрезвычайные обстоятельства, потребовавшие принять самые срочные, экстренные меры, мобилизовать людские и материальные ресурсы, иначе — беда. А в обвинительном заключении о том — ни слова, ни полслова. Жили, дескать, тихо, мирно, спокойно, никаких ЧП.

Чему же все-таки верить?

И кто они, эти люди, обвиняемые по делу: действительно жулики, воры или же, наоборот, молодцы и спасители? Преступники или герои?

С корреспондентом «Литературной газеты», опытным юристом И. Э. Каплуном мы вылетаем в Воркуту.

Середина апреля. В Москве тепло, весна. А мы сидим в шубах в Шереметьево и ждем, когда же наконец в Воркуте окончится пурга.

Объявляют посадку. Воркутинцы, которые летят вместе с нами, опасаются, не закрыли бы опять аэропорт, пока мы долетим. Погода в городе меняется каждые полчаса. То яркое солнце, то валом валит снег.

В Воркуте уже находится прокурор Главного Управления Прокуратуры СССР по надзору за следствием в органах МВД Сергей Дмитриевич Замошкин. Он командирован сюда по просьбе редакции «Литературной газеты», обращенной лично к Генеральному прокурору СССР.

Это уголовное дело тянется уже шесть лет. Шесть лет обвиняемые Матюнин, Фирсов, Томкович находятся под следствием. Их допрашивают, вызывают на очные ставки, берут с них объяснения, опять допрашивают... Дело разбухло до невиданных размеров, в нем 124 тома. Целая библиотека протоколов, актов, заключений, ходатайств. Все это аккуратно подшито, листы пронумерованы: трудились — не гуляли. А конца делу так и не видно. Так и не известно, когда же все-таки будет поставлена последняя точка и людям скажут: ваше место на скамье подсудимых или же, наоборот, от имени города Воркуты объявят им великое спасибо.

Когда? Сколько лет еще ждать? Год, два, десять? Сроки следствия постоянно продлеваются. То прокуратура Коми АССР их продлит, то прокуратура РСФСР. Пожалуйста, товарищи следователи, над вами не каплет.

Над следователями действительно не каплет, важным государственным делом занимаются. Однако подследственным — каково? На их имущество наложен арест, с них взята подписка о невыезде: без разрешения следователя — никуда. Ни в отпуск, ни в командировку. Из партии их уже исключили: ворюги же, ясное дело! А может, все-таки нет, не ворюги, может, действительно спасли государству 8—10 миллионов? Кто и когда даст ответ?

Поэтому редакция «Литературной газеты» и обратилась к Генеральному прокурору СССР Александру Михайловичу Рекункову.

Поэтому и выехал в Воркуту представитель Прокуратуры СССР Сергей Дмитриевич Замошкин.

А пока он изучает объемистое дело — шутка ли, 124 тома, — мы с корреспондентом «ЛГ» И. Э. Каплуном должны побывать на месте событий и увидеть все своими собственными глазами.

На месте преступления, так сказать...

Дорога лежит среди тундры. Летом, говорят, здесь очень красиво: трава, кустарник. А сейчас, в апреле, кругом необъятная снежная гладь. Где-то вдалеке синеют горы. Это — Полярный Урал.

Бодрый «уазик» везет нас за двадцать километров от города на реку Усу. Из нее воркутинцы берут воду для своих многочисленных нужд.

Уса — река чистейшая, прозрачнейшая, но капризная, как многие северные реки.

Весной и ранним летом она проносится мощным потоком, с дикой скоростью, все и вся круша на своем пути. Мчатся льдины метровой толщины, несут на себе громадные, с двухэтажный дом, снежные сугробы.