Читаем Коронация в сумерках онлайн бесплатно

В краю непевчих птиц весна сера,

И все ж – весна. Но я гляжу суровей:

Обманна эта краткая пора;

Я кашляю – и хорошо, не с кровью.

Обманщица? Обманутая? Как

Мне быть с моей несбывшейся надеждой?

Недобро ухмыляется мне враг.

А хрен ли – добро? Ненависть, как прежде,

Нас гложет, заставляя ямы рыть

Друг другу (это просто выраженье),

И ножики тихонечко точить

На разрешенье застарелых прений…

И я молюсь ужасным образам,

Которые пишу, не испросивши

На это благодати – сам, все сам,

В забвенье, затемненье и затишье.

Что Врубель? Переставленный Рублев.

Когда же ты, марака, перестанешь

Плодить свои кошмары? Ведь ты слег –

Но и тогда ты грезил о восстанье.

И если бы ты выжал дни свои,

Из них бы натекло немало яда…

Но что-то сушно, душно; что-то стих

Не удается у певца-собрата.

Исчерпано содружество теней.

Товарищество темное – на грани.

Мой Гекльберри выросший сильней,

Чем вы и я; он молодой, да ранний.

Мой голос в наступлении пустынь

Иссяк, иссох, охрип и надломился.

Я был так плох, что хуже – только стыд.

Я ложно обольщался и стремился.

Ну что ж, не обессудь. Осталось лишь

Последний взять оплот. Угрюмы стены,

И кадки со смолой, и тьма бойниц –

Все это нам. И холодок по венам.

Мне кажется… Там явствен хруст песка

Под чьим-то тихим, осторожным шагом.

Лазутчик щель нашел. Она узка,

Но есть. И нагоняет шорох страху.

Пойду, проверю. Новости плохи.

Рука дрожит. Язык во рту – как вата.

Найдут меня – изрублен на куски,

Но времени не будет и оплакать.

Кто это? Не слезились бы глаза,

Ослепшие в сплошных ночных дозорах –

Я понял бы, кому так задолжал,

Что пал из поднебесья, островзорый,

Он в средоточье загрубевших войск

И ищет здесь меня – как раньше, помню,

Он находил рукой, шептал: ты мой,

И гладил так легко и благосклонно.

Я знаю все. И все, и все забыл.

Вот, развернусь, меч занося привычно

На шорох за спиной. Кто б там ни был,

Молю… О чем? Об озверелой стычке?

О встрече с другом? О лице врага?

О ясности, просвете, озаренье?

Но все нейдет на след ноги нога,

И беспросветно сумрачное бденье.

Век подбирает корки с моих столов.

Все ужасное я открываю первым.

Век никогда не готов. Чей плач и чей зов

С кровью подшит к моему непотребному делу?

Что-то прекрасное тянет маечку к горлу

И открывает свой страстотерпкий живот.

Песня, я тебя слышу. Соскучилась Сольвейг.

Был твой возлюбленный радость, а ныне стал скот.

Все мы соскотились, все закручены прядкою –

Локон в альбом маньяка, в гербарий тоски.

Колотит меня суматранская лихорадка.

Маечка задрана так, что видно соски.

Мне не хватило млека смурной волчицы –

Брат все досуха вылакал. Вон он спит.

Знамение в небе двоится, как наши лица.

Но он – основатель, а я – лягу костьми.

Видишь – рука у горла, рассказ в глазах.

Римский колышется лес. Ласки прохладны.

Лес, где-то здесь проляжет дорога к аду.

И спустя столетья поэт в слезах

Будет бродить по ней, звать истлевшую деву –

Но из-под стоп будут только строфы звенеть.

Песня, я слышу тебя. Здесь, у брода – налево,

К нашей поляне. Заметь нас там, вечность, заметь.

Смотри, как причудлив изгиб коронующей шеи

И светел убор коронованной головы!

Задешево все достается тебе. Ну так бей! И

Не думай, что мы не готовы. Знаменья мертвы.

Ветер холодно дышит

За дверью домика Элли.

Ветер свивает кольца

Вокруг домика Элли.

Ветер скребет черепицу

На крыше домика Элли.

Ветер здесь неотлучно

Уже с неделю.

Сер и спокоен Канзас,

Привычная жизнь у Элли.

Не бойся, малыш, не сдует нас,

Все повторяет Элли.

Песик скулит, запрыгивает

На коленочки к Элли.

Ветер вырвал с корнями

Уже две ели.

Кто-то видел фигуру,

Сложившуюся из железок;

Кто-то рапортует о льве,

Сбежавшем из зоопарка.

Остерегайтесь чучела

В старой фетровой шляпе,

Сошедшего со штырей,

Наслышавшись об Иисусе!

Нет, ничего не знает

О слухах в народе Элли.

Сидит себе, слушает радио

На кухне прибранной Элли.

Если стучится кто в двери –

К ним не подходит Элли.

Нет у нее никого ни в душе,

Ни в постели.

Такой была и до ветра

Милая девочка Элли –

Дичилась, всех сторонилась,

Глаз не поднимала.

Сад поливала, полола,

Счастлива быть при деле.

Вся-то в хлопотах Элли.

А жить так мало.

Элли, о Элли, Элли!

Кто-то к тебе приходит.

Элли, о Элли, Элли!

Кто-то вокруг нас бродит.

Разве для канители

Созданы мы, о Элли,

Разве одни мы в черных

Ночей постели?

Ветер снаружи – воет,

Осерчал – не на шутку!

Рифмы – в полном разброде,

Песик – забился в угол.

Элли, о Элли, Элли!

Американский эпос

Взял тебя в менестрели

И в бурь поэты.

Стены трещат, бьются стекла.

О Элли, Элли!

Гаснет огонь в очаге твоем.

Мрак и холод.

Элли, о Элли – зачем этот свет

Так молод!

Элли, смелее…

Вперед, ma belle…

Полетели.

Ангелы здешних небес пронизаны нами.

Сумраком околдован весь край дремучий.

Если не пал – не заслуга, а только случай.

Курится воздух холодный парным дыханьем.

Агнцы, курчавясь, толкутся в проходе хлева.

Что там пастух, не торопится их в загоны;

Что там овчарка скулит, если время – оно…

Тусклого света крыло – обвисает слева.

Вон, за углом, он лежит. В кошеле заветном

Было всего ничего. Раздраженно хмыкнув,

Вор обтирает нож об одежду жертвы.

Агнцы растерянно блеют. О них забыли.

Глупую псину походя прирезая,

Вор до дому идет, пригасив светильник.

Двери жена открывает – полунагая,

Заспанная… И враз оседает, притихнув.

Так не годится. Он хочет ее в сознанье.

Должен же он получить в этот раз хоть что-то.

Бьет по щекам. С влажным звуком входит в тесноты.

Блеск закатившихся глаз пустотою манит.

Кончив, пускает под нож. Туда и дорога.

Что ей без мужа мыкаться. Жизнь – не шутка.

Только вон там, в углу – колыбелька будто…

Вор выдыхает проклятие в адрес Бога.

Разве все это так уж необходимо?

Шел бы и шел, не прельстившись, сегодня мимо!

Ладно. Неважно. Наверно, судьба такая…

Только и сам оседает, за грудь хватаясь.

Агнцы совсем разбрелись. А над кроваткой

Ангел стоит с сердцем в руке железной.

Смотрит ребенок в лицо его – сонно, нежно.

Он не кричит. И заплачет лишь раз, украдкой.

Ведь ангелы здешних небес пронизаны нами,

И сумраком коронован Адам ползучий.

Брат, что печалишься ты?

Хватит со старшими время

Тратить в собраньях унылых,

Что и Дионис не скрасит.

Вот я – бродила по лесу…

Помнишь, как много играли

В нем мы? За мною ходил ты

Всюду, за старшей сестрою.

Я олененка добыть –

Ты же его отпускаешь;

Только намечу я цель –

Сразу навзрыд ты заплачешь!

В пору голодную мы

Думали: смерть наша близко.

Вдруг нестерпимым кругом

Светом исполнился Делос;

Заколосились поля;

Сладостный плод нам деревья

Сами роняли с ветвей;

Нимфы явились, и нектар

Влили в иссохшие губы;

И объявил наш отец:

Что ж, ты прошел испытанье.

Ты. Но мы были с тобой.

Нам за послушность награда

Тоже была – но иная…

Труден твой путь, и один ты

Часто на нем остаешься.

Все же я с грустью смотрю,

Жду у костра на опушке:

Вдруг ты придешь, улыбнешься,

Сядешь, как водится, рядом,

Голову склонишь устало,

С жизнью простою в согласье,

В сладком и полном покое,

В неге и тихом смиренье…

Я и точу эту негу

Миру вечерней порою.

Гелиос возненавидел

Путь свой сверкающий после

Гибели сына несчастной –

Отдал он мне колесницу.

Радостно мне быть возницей.

Там я один. Только небо,

Путь – роковой, но привольный.

Запад меня принимает:

Там я схожу к тихим водам,

Там приучаю я снова

Землю – огня не бояться,

Пламя же – гаснуть без страха,

Сон мирозданью даруя.

Там я один наконец-то,

На берегу на последнем,

Мира на самом краю.

Там только рокот прилива,

Однообразный и нежный,

Как колыбельная Лето.

Там хорошо и пустынно –

На берегу на последнем.

Разгоряченные кони

Там остывают в прохладных

Волнах, и, пышущих паром,

Их омывает прибой…

Над нами – долгий ветер

И сумрачные дни,

Как будто бы на свете

Остались мы одни.

Струится в наших пальцах

Забывчивый песок,

И кто-то, улыбаясь,

Манит дитя в лесок.

Но памятливы ночи,

И в их жестоких снах

К нам лица многих прочих

Обращены, как знак.

Зачем пустую пропись

Нам повторять сто раз,

Как будто снова осень,

И небо все в слезах,

Как будто снова школа,

И старые друзья

Посмотрят без укора,

Но так, что жить нельзя:

Мол, ты – и мы с тобою –

Застряли здесь навек,

А шанс ведь был – да где он

Теперь, мил человек?

Но кончен дождь, и ветер

Горяч и свысока;

Он на веревке летней

Развесил облака.

И все. Раздолье – в травах,

И счет идет – до ста,

Ну а потом – забавы,

И новые места,

И прежние знакомцы

Не красок и чернил,

А плоти, крови, пота

Возьмут от вышних сил,

Чтоб воскресать им чаще,

И проще улетать,

И молчаливый праздник

За звездами играть.

Белая ночь зимой норма –

Жутко подсвечено все.

Знают давно тебя норны,

Имя бормочут твое.

Только не вздумай при свете

К людям ты, правды искать:

Там, при твоем-то завете,

Ты наипервый всем тать.

Злобная архивражина,

Мерзкий растлитель-паук,

Чем приманил ты невинных

Есть с твоих проклятых рук?

Там тебя, братец, заждались:

Вилы, дреколье, топор…

Добрые люди собрались

Свиньям тебя на прокорм.

Лучше уж ты оставайся

С лешим и с жутью ночной.

Коли пропал – не вертайся,

Мимо иди, стороной.

Кто-то, наверно, молился,

Нитке истлеть не давал;

Был ты кому-то родимый,

Милый… Да вышел. Не стал.

Пусть. Оборви. Ну их к черту.

Много на свете чертей.

Тот, кто побрал тебя – черный.

Их, видно, чуть посветлей.

Толку-то. Радости мало.

Нету тебя. Обвыкай.

Был и у нас папа-мама…

Поздно, мой маленький Кай.

Я никогда не предам

тебя.

Даже если мне в дар –

ничто,

даже если отве-

та нет,

мною не оклеве-

тан ты.

Мерзко мне слышать их го-

лоса,

что повторяют одну и ту

же ложь:

мол, ты слабак, и мерзавец, и му-

желож,

мол, то и се – и давай на костях

плясать…

Мерзко читать мне стихи и хоро-

шие:

мало ли было поэтов, да ка-

ждый – пал.

Может, и доблесть на свете – слома-

ться так,

чтоб из обломков слепи-

лся крест.

Только мне слепит глаз от суса-

льных врак,

я ненавижу бахвальство страны

чудес:

брось-ка нам золото, глупенький Бу-

ратин;

злобу помянешь – вались к черту в ста-

рый лаз.

Я никогда не предам

тебя.

Я никогда не прощу

их всех.

Все понимаю: не жизнь, а позор,

тоска…

Только не выпрет и пеньем из го-

рла ком.

Я никогда не предам

тебя.

Мне никогда не предпи-

шут мир.

Шут депутату депешу с наро-

чным шлет:

цирк закрывается – но не от нас

приказ.

Ох, продышаться бы сладостью бо-

евой!

С детства осела в легких пыльца-

летун.

Сосланным облаком, болью-ка

над землей

да полетай! Еве яблоко в ру-

ку сунь.

Я никогда – слышишь ты! – ни-

когда.

Это – во мне, и не вырубить то-

пором.

Табор уходит в небо. Ну, кто –

куда.

Я – всем известно. Взрывается ти-

хий тромб.

Хитрые деточки – знают, как по-

дкатить.

Аэродром в голове, и гудят

винты.

Васенька: жрем! Алексеюшка: во-

дку пить!

…Я забываю народ. Мой род – э-

то ты.

Рот, и язык, и гортань, и что там

еще,

что анатом лишь знает, а всем –

молчок.

Я собираю манатки. Моне-

ту – в щель:

пусть на прощанье мурлычет мне кисс-

кисс-кисс.

Но все равно, и в плену

земли,

я никогда не предам

тебя.

Даже если оста-

ток дней

строчки не напишу –

клянусь.

Знаю – заносчиво кля-

твы класть,

лбом об пол бить, рубаху до пу-

па рвать…

Но я клянусь. Не оставь меня, ма-

терь злость.

Ненависть-небо, пролей свою бла-

годать.

В сумбуре сновидений

Мне, как огонь, мелькнул

Простой и ясный гений,

Что жизнь в меня вдохнул.

Мелькнул – и тотчас скрылся,

Мазнув легко крылом,

И снова я укрылся,

Как дно волною, сном.

И катят надо мною

Валы свои слова,

Как будто грекам Трою

Решать брать сызнова,

Как будто дальних комнат

Доходит праздный гул

К тому, кто видит, что он

Встает уже на стул.

И тщится сновиденье

Ужасное прервать –

Но чует, что в петле он,

И той петли не снять.

И думает: да нет же,

Я сплю – не страшно спать…

Но глянет – нет надежды:

Пуста его кровать.

Разум, вечный ученик,

Вечное дитя!

Над страницей ты поник,

Хмурясь и пыхтя.

Жалко, ты не во дворе,

Не гоняешь мяч…

Но тебя тревожит смерть,

Понукает плач.

Над задачей из задач

Ты теперь корпишь,

И не первый карандаш

В пальчиках скрипит.

Аккуратной головы

Четок силуэт.

Прочитал все главы ты –

Но ответа нет.

Книги – грудами в углах,

Записи – горой.

Смотрит на тебя в слезах

Старый ментор твой.

Он уже не рад совсем,

Что заданье дал…

Бросил как бы между дел –

И поджег запал.

Он теперь отводит взгляд,

Он забыл вопрос;

Хочет бедное дитя

Он вернуть для роз.

Но ничтожны лепестки

Тем, кто зрел шипы.

И израненной руки

Наспех залепив

Все саднящие места,

Мальчик, ты опять,

Словно вовсе не устал,

Сядешь за тетрадь.

Знай, умрет учитель твой,

Знай – умрешь и ты.

Но останутся, герой,

Нам твои листы.

И на них – как знать, как знать –

Будет тот итог,

Ради коего нас знать

Побуждает бог.

И оденешься тогда

Ты листвой иной:

Зелена и молода,

Встанет над страной

Жизнь с исчерканных страниц;

Примечанье – шмыг

В поле с поля зайцем… Ниц,

Дьявол! Пей свой стыд!

Ты твердил: она суха,

Мысль – а то ли жизнь.

Видишь, видишь – все не так,

Видишь – мы спаслись.

И тогда вернется все…

Только вот старик,

И ребенок – не найдешь,

Не отыщешь их.

Я и сам не в восторге от этих людей –

Не сыщу между ними и малого в милость –

Отчего ж недоволен строкою своей

(Гениальной), коль по чести их в хвост и в гриву?

Я и сам про себя ведь вчера все шипел,

Оползая змеиной петлей их шатанье:

Ах вы, мукины дети! И, белый как мел,

День шел мимо, стараясь другими дворами.

А они все снега, все снега попирали,

Да глаза продирали, да тельняшку стирали,

Да на двести последние грамм наскребали

Золотую ту пыль милосердья с людей.

А над ними горело, а над ними сияло,

И земля бога-сына на крест провожала,

И уже волокло Фаэтона-нахала

В третьей четверти неба позади лошадей.

Но я знаю, наверно, в чем странность, секрет.

Мне их жалко, конечно, но дело не в этом.

Неотлучно в любви пребывает поэт.

Непрестанно величье, которого нету.

Я взойду на жестокий трон,

На последний из черных тронов.

Кто еще мне сулил, как он,

Легионы и полигоны?

Я, быть может, и ждал волхвов,

Или фей хоть с каким подарком,

Но пришло ко мне только зло

И товарищем, и товаркой.

Протянуло мне цепь, и кнут,

И к кресту не забыло гвозди…

Не забудут – так проклянут,

Да при всем при честном народе.

Прекрасен был демон – бегущий, ночной,

Как тень быстрых крыльев под бледной луной!

Прекрасен был ангел – святой, золотой,

Сияющий солнцем, манящий звездой!

А я помешался на черном несчастье,

А я поминался в мерзейших синклитах,

И ненависть даль мне заткала ненастьем,

Все время – обиды, обиды, обиды…

Безумно далек я от божьего лика.

Неверной рукою намечен прелюд,

И скрипка дрожит, как от нервного тика,

Несыгранной нотой блудливых причуд.

В твоих закоулках безлюдно совсем.

Оглохший, как есть, от громаднейших тем,

Хватаюсь за память. Молчит и она.

Проклятое время, глухая стена!

А книги, а чьи-то чужие слова…

Они, все они! Как болит голова.

И память, как Брут, отвернувшись, молчит.

Кинжал. Злые иды восходят в ночи.

Одни. Мы одни в этой страшной ночи.

Откликнись хоть ты.

Хотя нет.

Замолчи.

Выйдет и просто покажет, как ходят,

Тот человек. И ты сразу, весь строгий:

Скучно-то как! Но лишь кажется нам,

Что, коль не прыгает он – не талант.

Здесь все бывалые – и небывалые,

Все – акробаты и славные малые…

Только один просто ходит. И все.

Зря мы на нем. Так уйдем. Так уснем.

Номер, меж тем, необычен весьма.

С умыслом кем-то включен он в программу.

С утра до вечера в сводках – туман.

Все мы – чужие. Все выглядим странно.

Празднество алым прыщом на носу.

Грохнут литаврами бойкие черти.

Мальчик, мне сахарной ваты… – Несу.

Мальчик… – Я знаю. Смотрите и верьте.

Мальчик, ты мне сохрани мой билет,