Читаем Королева Кристина онлайн бесплатно

Libero io nacqui e vissi e morro sciol[1]

Тридцатилетняя война в Европе (1618–1648) завершилась подписанием Вестфальского мирного договора. Де-юре он наградил Шведское государство солидными территориальными приобретениями. Теперь Швеция, кроме солидной денежной компенсации за свои моральные и материальные потери в войне, получила лютеранские земли в Пруссии, Померании и Мекленбурге, включая город Висмар и епископство Бремен и Верден. Все крупные реки Балтийского бассейна — Нева, Висла, Одер и Эльба — оказались под контролем военной монархии Швеции, а Балтийское море превратилось в «шведское озеро». Швеция вышла на орбиту большой европейской политики и стала играть в ней чуть ли не первую скрипку. Её уважали, почитали, боялись страны, обладавшие намного большими людским потенциалом и материальными ресурсами.

Но вынести бремя великодержавия маленькой стране с преимущественно сельским — натуральным — укладом жизни и населением около миллиона человек, с зачатками мануфактурного производства, слабо развитой торговлей и низким по сравнению, например, с Голландией, Германией, Францией, Англией и Испанией культурно-образовательным уровнем было трудно. Почти полувековая война, которую Швеция вела против России, Дании, Польши, а потом против габсбургской Контрреформации, изнурила страну. Особенно сильно пострадали от неё «подлые» сословия крестьян, городских ремесленников и купцов, но недовольство охватило и небольшую клерикальную прослойку, и дворянство. На войне нажились королевский дом и военно-аристократическая верхушка страны. Король Густав II Адольф и его доблестные военачальники не гнушались грабежом немецких храмов и замков и вывозом награбленного добра в любимую Швецию. Особенно сильно пострадали от этого Прага и города Южной Германии. Бесценные культурные ценности Чехии и Германии до сих пор украшают коллекции шведских музеев, библиотек и храмов.

Страной после смерти короля Густава (он пал в битве под Лютценом в 1632 году) стали фактически править канцлер Аксель Оксеншерна (1583–1654) и его клан. Канцлер объявил себя истинным толкователем и последователем воли покойного Густава II Адольфа (в чём до сих пор сомневаются некоторые шведские историки) и, отстранив от кормила власти вдовствующую королеву Марию Элеонору, стал во главе опекунского совета безраздельно властвовать в Швеции.

В 1634 году Оксеншерна провёл на Нючёпингском риксдаге своё предложение о форме правления королевством, по которому вся власть до совершеннолетия дочери Густава II Адольфа Кристины передавалась в руки Государственного совета, то есть нескольким представителям аристократического дворянства. Сбывалась давняя мечта кучки аристократов отщипнуть от пирога королевской власти свой лакомый кусок. Благо со стороны шестилетней наследницы трона, принцессы Кристины, никакого сопротивления не ожидалось.

Власть же Госсовета практически концентрировалась в опекунском правительстве, образованном по решению риксдага от 14 (25) марта 1633 года[2], в которое, кроме всемогущего и всемудрейшего канцлера, исполнявшего обязанности премьер-министра и министра иностранных дел, вошли его родной брат и риксдротс[3] Габриэль Густавссон Оксеншерна (1587–1640), двоюродный брат и главный казначей Габриэль Бенгтссон Оксеншерна, фельдмаршал, участник русской Смуты и шведско-польской войны в Лифляндии, марск[4] Якоб Делагарди (де ла Гарди) (1583–1652) и сводный брат покойного короля адмирал Карл Карлсон Гюлленъельм (Юлленъельм).

Такого в истории Швеции ещё не было, чтобы в опекунское правительство не вошёл кто-либо из королевской семьи: ни вдовствующая королева Мария Элеонора, ни тётка принцессы пфальцграфиня Катарина (Екатерина), ни её муж пфальцграф Юхан (Иоганн) Казимир, управлявший страной в отсутствие короля. Формированию опекунского правления сопутствовала подковёрная борьба: Юхан Казимир, риксадмирал К. К. Юлленъельм, сподвижник Густава II Адольфа Ю. Шютте и епископ Ю. Рюдбек выступили против «аристократического» засилья оксеншернистов, но под давлением силы были вынуждены уступить.

Приняв присягу на верность наследнице принцессе Кристине и шведскому народу, опекунский совет поспешил отвергнуть все претензии Польши на корону Швеции[5].

После Вестфальского мира Шведское государство, территориально раздувшееся до непомерных размеров, практически оказалось банкротом. Платить жалованье чиновникам и офицерам было нечем. Канцлер Оксеншерна, ещё задолго до окончания войны, нашёл выход в том, чтобы дарить, продавать, отдавать в аренду или под залог государственные земли и налоговые сборы.

Земли в Шведском королевстве было более чем достаточно. Плотность населения на территории самой Швеции и Финляндии составляла два человека на квадратный километр[6]. К описываемому нами периоду 600 дворянских семей владели около 66 процентами всех усадеб и хуторов. Вместо свободной крестьянской деревни, не знавшей крепостничества, вокруг дворянско-помещичьих усадеб возникли хутора подневольных арендаторов. Основная масса свободных шведских крестьян стала всё больше зависеть от своих хозяев-дворян, которые отнюдь не всегда оказывались добрыми и справедливыми. Естественно, крестьяне выражали сильное недовольство своим положением, и их часто поддерживали представители Церкви и города. Недовольство простого населения страны дворянским засильем выплёскивалось на заседаниях риксдага.

В религиозном отношении Швеция внешне оставалась страной монолитной, где безраздельно правила лютеранская церковь, а каждый росток иноверия и вольномыслия искоренялся ею с беспощадной последовательностью и жестокостью. Религиозная непримиримость, усугублённая длительным династийным спором с польским — католическим — королём Сигизмундом III, изолировала Швецию от других более культурных стран Европы, но опыт только что закончившейся войны, в ходе которой шведы могли познакомиться с жизнью немецких княжеств, делал культурные и религиозные барьеры весьма шаткими.

Единственным источником информации и образования, а также примером подражания для шведских дворян и людей культуры и искусства долгое время были лютеранские княжества Германии. Но германское лютеранство переживало кризис, оно скоро погрязло во внутренних спорах и распрях и раскололось на несколько враждующих школ и сект. Шведские лютеране, эпигоны германских, автоматически переносили все эти противоречия на свою почву. За мнимым религиозным единством скрывались разочарование, вольнодумство, ересь и интерес к другим вероисповеданиям, особенно к утраченной католической вере — тем более что в католических странах духовная жизнь оказалась намного богаче и интереснее, нежели в лютеранских.

В средневековом шведском обществе главенствующее положение занимал мужчина. Уделом женщины, к какому бы социальному слою она ни принадлежала, было беспрекословное подчинение главе семейства — мужу или отцу, ведение домашнего хозяйства, рождение и воспитание детей. Даже богатые дворянки не смели мечтать о «высоких материях», и каждая попытка нарушить Богом заведённый «домострой» строго пресекалась. В дворянских семьях круг интересов женщины ограничивался кухней, детьми и церковью. Многие из них были безграмотными[7].

В Европе XVII век ознаменовался бурным развитием естественных наук. Человеческая мысль стала постепенно продираться сквозь инквизиторские препоны и нагромождения церковных догм и делать попытки по-новому объяснить мир. В Австрии Иоганн Кеплер сформулировал законы движения планет, в Италии подняли свой голос Джордано Бруно и Галилео Галилей, поддержавшие гелиоцентрическую теорию Николая Коперника, в Дании Тихо Браге доказывал свою теорию движения планет вокруг Солнца. В Испании Лопе де Вега, а в Англии Уильям Шекспир развивали основы драматургии и театра. В Англии работал философ Фрэнсис Бэкон, а в Голландии, на «ярмарке сект», трудились вольнодумцы со всех стран Европы, включая французского философа и математика Рене Декарта (1596–1650) и чешского педагога и мыслителя Яна Амоса Коменского (1592–1670).

Одним словом, отовсюду повеяли ветры вольнодумия и инакомыслия. Их свежее дыхание достигло закутавшейся в пуританские одежды Швеции, что во многом определило то развитие событий, о котором пойдёт наше повествование.

О рождении и раннем детстве королевы Кристины никаких официальных отчётов не осталось. Сохранились лишь скупые упоминания в письмах родственников короля-отца, лаконичные комментарии канцлера Акселя Оксеншерны и автобиография самой королевы, написанная в более зрелые годы не без участия её близкого друга кардинала Сфорцы Паллавичино.

Достоверность сведений, сообщённых о себе королевой, многими историками подвергается сомнению: во-первых, пожилой уже женщине могла отказать память, а во-вторых, Кристина могла придать автобиографии соответствующее направление. Да и от кардинала Паллавичино тоже можно было ждать всякого. Современный шведский писатель Свен Стольпе полагает, что с некоторыми оговорками верить автобиографии всё-таки можно: память Кристине никогда не отказывала, тем более что работать над автобиографией она начала сразу после того, как покинула Швецию, то есть в возрасте двадцати девяти лет. Кроме того, вряд ли у неё возникла необходимость искажать правду о первых днях своей жизни.

«Я родилась в сорочке, и только лицо, руки и ноги были голыми, — вспоминала королева много лет спустя. — Моё тело покрывали волосы, и у меня был грубый, сильный голос. Поэтому повивальные бабки, принимавшие роды, подумали, что я была мальчиком. Их радостные голоса заполнили залы дворца и на какое-то время даже ввели в заблуждение самого короля. Надежда и желание, соединившись, способствовали обману, а когда ошибка обнаружилась, женщин охватило глубокое смятение. Они долго пребывали в нерешительности относительно того, как сообщить правду королю. Эту миссию взяла на себя принцесса Катарина, сестра короля. Она несла меня на руках таким образом, чтобы король сам убедился в том, что она не осмеливалась сказать… Но этот великий государь не выказал никакого удивления, а взял меня на руки и оказал мне все знаки любви, как будто вовсе не был разочарован в своих ожиданиях. И он сказал принцессе: „Возблагодарим Всевышнего, сестра. Надеюсь, эта девочка станет для меня так же хороша, как мальчик. Молю Бога, раз он дал мне её, хранить её“»…

Описываемое событие произошло 8(19) декабря 1626 года. В этот день, как поспешили засвидетельствовать подхалимы-астрологи, расположение Солнца, Венеры, Меркурия и Марса было таким же, как при рождении великого Густава II Адольфа. Свидетели рождения рассказывали, что, появившись на свет, новорождённая закричала басом, как мальчик, и все приняли её за мальчика, пока отец не взял её на руки и не выяснил, что родилась девочка.

— Она вырастет хитрой, ибо всех нас обманула, — сказал он.

Это был первый обман принцессы.

Матери новорождённой, королеве Марии Элеоноре, было отчего впадать в отчаяние. Четвёртая дочь по счёту, причём ни одной из них к этому времени уже не было в живых: двое родились мёртвыми, а одна, Кристина Августа, прожила всего несколько недель. Все, особенно король Густав II Адольф, ждали наследника. Так что можно было понять её состояние — узнать и возрадоваться, что родила наследника, а потом услышать, что произошла ошибка, явилось тяжёлым ударом для её чувствительной и экзальтированной натуры. Только тактичное поведение супруга помогло Марии Элеоноре справиться с чувством вины и разочарования. А Густав II Адольф хорошо знал, насколько больна его жена, и больших надежд на появление сына не возлагал.

В приведённом выше отрывке из биографии Кристины обращают на себя внимание два момента: желание показать свою исключительность и восхищение величием своего отца. Только исключительные люди, отмеченные Богом, могут родиться в сорочке, а она, королева Кристина, была именно таким человеком. Что касается отношения к отцу, королю Густаву II Адольфу, то оно было неподдельно искренним, и королева пронесла его через всю свою жизнь. Отец во всех отношениях был для неё непререкаемым авторитетом, великим полководцем, государственным деятелем и образцом для подражания.

Далее Кристина пишет, что возблагодарила Бога за то, что он не снабдил «её душу присущими её полу признаками слабости», а сделал «всю её сущность» целиком мужской. И это было сущей правдой: и волевой, непреклонный характер, явно унаследованный от отца из рода Васа, и телосложение, и весь образ поведения — всё свидетельствовало о том, что ей нужно было родиться мужчиной. Природа сыграла с ней шутку, которая окажет решающее влияние на её судьбу.

Особенности физической и психической конституции королевы Кристины, конечно, не могли не дать повода её биографам и историкам для многочисленных спекуляций. Мы ограничимся на сей счёт выводом, сделанным С. Стольпе: Кристина была, употребляя современный медицинский термин, псевдогермафродитом, то есть ложным гермафродитом или мужеподобной женщиной.

При крещении новорождённая получила имена умершего до этого ребёнка — Кристина Августа.

Будучи уже взрослой, королева писала, что придворный священник, осуществлявший обряд крещения, смоченными в святой воде пальцами начертал на её лбу крест. Тем самым она как бы подчёркивала, что её переход в католическую веру был «запрограммирован» с самого первого дня жизни. Эпизод, на наш взгляд, малодостоверен и был сконструирован Кристиной в расчёте на римскую публику. Элемент католического обряда в лютеранском королевском доме, совершённого на глазах у многих людей, был просто невозможен — если, конечно, этому священнику на следующий день не отрубили голову.