Читаем Король в жёлтом онлайн бесплатно

К концу 1920 ² года правительство Соединённых Штатов практически завершило программу, принятую в последние месяцы работы администрации президента Винтропа. Страна обрела наконец благополучие. Все знают, как была разрешена проблема распределения труда и налогов. Война с Германией и инцидент с захватом Самоанских островов не оставили заметных следов на благосостоянии республики. А временная оккупация Норфолка вторгнувшейся армией, как и последующее нелепое затруднение войск генерала фон Гартенлоба в Нью-Джерси, были забыты среди неизменных побед на море. Вложения в Кубу и Гавайи окупились на все сто процентов, а территория Самоа оправдала свою стоимость, послужив перевалочным пунктом.

Каждый прибрежный город страны был защищён наземными укреплениями. Армия, под строгим присмотром Генерального Штаба была реорганизована по прусской системе и увеличила свою численность до трёхсот тысяч человек, с местным резервом ещё в миллион. Шесть внушительных эскадр крейсеров и линкоров патрулировали шесть секторов судоходных морей, оставив соответственно снаряжённым паровым судам оберегать территориальные воды. Господа с «Дикого Запада» наконец-то признали, что колледжи так же необходимы для образования дипломатов, как юридические школы — для адвокатов, и нас больше не представляли за рубежом несведущие патриоты.

Нация процветала. Чикаго, на какое-то время парализованный Вторым великим пожаром ³, восстал из руин светлым и величественным, даже более прекрасным, чем белый город, что был построен для его развлечения в 1893 году ⁴. Повсюду хорошая архитектура заменяла плохую, и даже в Нью-Йорке неожиданная тяга к приличиям покончила с большей частью существовавших до того ужасов. Улицы расширялись, как следует мостились и освещались; высаживались деревья, разбивались скверы, надземные развязки сносились и вместо них создавались подземные дороги. Возводившиеся новые правительственные здания становились изящными произведениями архитектуры, а длинная череда каменных причалов, окружавших со всех сторон Манхэттен, была переделана в парки, как бы доказывая тем самым богоизбранность американского народа.

Государственная поддержка театра и оперы также принесла свои плоды. Национальная Академия Искусств Соединённых Штатов сделалась под стать соответствующим учреждениям Европы. Никто, впрочем, не стал бы завидовать министру Изящных Искусств, несмотря на его кабинет и ценные бумаги, потому что даже у министра Лесничеств и Заповедников график был менее напряжённым благодаря новой системе Национальной Конной Полиции.

Мы получили немалую выгоду от соглашений с Англией и Францией. А ограничение миграции родившихся за границей евреев как мера самосохранения, основание нового независимого негритянского штата Суана, контроль за иммиграцией, новые законы о натурализации, постепенная централизация исполнительной власти — всё вносило вклад в дело народного покоя и процветания. Когда правительство решило проблему с индейцами, и эскадрон конных разведчиков в национальных костюмах сменил жалкие формирования, созданные из остатков сокращённых прошлым министром военных дел полков, население страны смогло вздохнуть с облегчением. Когда же после грандиозного Конгресса Религий фанатизм и нетерпимость были забыты, а доброжелательность и милосердие начали объединять непримиримые секты, многие сочли, что наступает золотой век, по крайней мере, в той части мира, где живём мы с вами.

Но собственная безопасность превыше всего, и Соединённые Штаты вынуждены были с беспомощной скорбью смотреть на Германию, Италию, Испанию и Бельгию, корчившиеся в приступах анархии — покуда Россия, наблюдавшая за агонией из-за Кавказа, не вмешалась и усмирила их одну за другой.

В Нью-Йорке лето 1899 года ознаменовалось демонтажем надземной железной дороги ⁵. А лето 1900-го останется в памяти жителей города надолго: в этом году была уничтожена статуя Доджа ⁶. Следующей зимой началось движение за отмену законов против самоубийств, приведшее к открытию в апреле 1920-го первой Государственной Залы Упокоения на площади Вашингтона.

В этот день я выходил из дома доктора Арчера на Мэдисон Авеню, посещение которого было уже чистой формальностью. Какое-то время после того падения с лошади четыре года назад меня иногда беспокоили боли в затылке и шее, но вот уже несколько месяцев как они прекратились, и врач отпустил меня на этот раз, сказав, что ему незачем больше меня лечить. По правде сказать, эта новость едва ли стоила той суммы, что мне пришлось выложить — я знал об этом и сам. Впрочем, я не держал на него зла из-за денег. Что мне вспомнилось, так это ошибка, которую он сделал поначалу. После того, как меня подняли с тротуара, где я лежал без сознания, и кто-то из милосердия пристрелил мою лошадь, меня доставили к доктору Арчеру, который объявил, что мой мозг пострадал, и поместил меня в свою частную лечебницу, где подверг меня лечению как помешанного. В конце концов он решил, что я здоров. Я же, зная, что мой разум всегда был в таком же порядке, как его собственный, если не в большем, оплатил «обучение», — как он в шутку это называл, — и покинул его дом. Я тогда, улыбаясь, пообещал, что расквитаюсь с ним за эту ошибку, на что он, от души рассмеявшись, пригласил заходить к нему время от времени. Что я и делал в надежде сравнять счёт, но доктор не давал мне возможности, и я уверил его, что дождусь своего шанса.

Падение с лошади, к счастью, не привело к пагубным последствиям — напротив, оно изменило мой характер к лучшему. Некогда ленивый молодой повеса, я стал деятельным, энергичным, сдержанным, и к тому же — о, более чем! — честолюбивым. Была лишь одна вещь, беспокоившая меня. Я смеялся над собственной тревогой, и всё же она не оставляла меня.

Во время выздоровления я впервые купил и прочёл пьесу «Король в Жёлтом». Помнится, закончив первый акт, я решил, что с меня хватит, вскочил и швырнул книгу в огонь. Она ударилась о прутья решётки и упала на каменную плиту перед камином, раскрывшись в свете пламени. Не брось я быстрый взгляд на первые слова второго акта, я бы не закончил чтение. Но когда я наклонился, чтобы поднять том, мои глаза были прикованы к открытой странице. С криком ужаса, — хотя, возможно, это был крик восторга, столь пронзительного, что он ощущался каждым нервом, — я схватил книгу с кучи угля и прокрался в свою спальню, где читал и перечитывал пьесу, плача, смеясь и содрогаясь от страха, что нападает порой на меня и теперь. Это меня и беспокоит, я не могу забыть Каркозу, в небесах над которой сияют чёрные звёзды. Где среди дня ползут, удлиняясь, тени человеческих мыслей, когда двойное солнце погружается в озеро Хали. И в моём мозгу навсегда запечатлелось воспоминание о Бледной Маске. Да покарает Господь того, кто написал эту книгу, как он сам проклял мир своим прекрасным, всеобъемлющим творением, ужасающим в своей простоте, неотразимым в истине — мир, трепетавший теперь перед Королём в Жёлтом. Когда французское правительство арестовало партию переводов книги в Париже, Лондон возжелал прочесть её. Хорошо известно, что пьеса распространилась как заразная болезнь, от города к городу, с континента на континент, запрещённая здесь, конфискованная там, осуждаемая прессой и проповедниками, неодобряемая даже самыми ярыми литературными анархистами. Никакие определённые правила не были нарушены на этих ужасных страницах, никакое учение не провозглашалось, ни одна вера не оскорблялась. Книгу невозможно было судить по каким-либо доселе известным критериям и хотя всеми признавалось, что «Король в Жёлтом» несёт на себе знак величайшего произведения искусства, каждый чувствовал, что для человеческой природы непереносимы напряжение и буйство слов, в которых таился чистейший яд. Необычайная простота и невинность первого акта лишь усиливала ужасающий эффект финала.

Как я помню, первая Зала Упокоения открылась 13 апреля 1920 года на южной стороне площади Вашингтона, между улицей Вустер и Пятым Южным проспектом. Зимой 1898 года правительство выкупило целый квартал старых обветшалых зданий, в которых прежде размещались иностранные кафе. Французские и итальянские рестораны были снесены. Квартал обнесли золочёной чугунной решёткой и обратили в прелестный сад с газонами, клумбами и фонтанами, в центре которого было возведено небольшое белое здание, выдержанное в строгом классическом стиле и окружённое зарослями цветов. Шесть ионических колонн поддерживали его крышу, единственная дверь была сделана из бронзы. Великолепная скульптурная группа «Мойры» — работа молодого американского скульптора Бориса Ивейна, умершего в Париже в возрасте всего лишь двадцати трёх лет — стояла перед входом.

Церемония торжественного открытия всё ещё продолжалась, когда я перешёл Университетский переулок и вышел на площадь. Я прокладывал себе путь сквозь молчаливую толпу зрителей, но у Четвёртой улицы упёрся в полицейский кордон. Взвод улан был растянут по всей площади вокруг Залы Упокоения. На трибуне, обращённой к парку Вашингтона, стоял губернатор, позади него собрались мэр Нью-Йорка и Бруклина, старший комиссар полиции, командующий подразделениями штата; полковник Ливингстон, управляющий войсками президента Соединённых Штатов; Генерал Блосуит, командующий подразделениями на Губернаторском острове; Бафби, адмирал флота на Северной реке; Лансфорт, начальник медицинского управления Гражданского Госпиталя; сенаторы Уайз и Франклин от округа Нью-Йорк и представитель службы общественных работ. Трибуну окружал эскадрон гусар Национальной Гвардии.

Губернатор заканчивал ответную речь на выступление начальника медицинской службы. Я услышал, как он говорил:

— Законы, запрещающие самоубийства и устанавливающие наказание за любую попытку нанесения себе вреда, были упразднены. Правительство считает необходимым признать право человека покончить с существованием, которое стало для него невыносимым из-за физических страданий или отчаяния. Мы верим, что самоустранение такого рода людей из нашего окружения окажет благотворное воздействие на общество. После принятия данного закона количество самоубийств не увеличилось. Теперь правительство решило создать Залы Упокоения во всех поселениях, крупных и мелких городах страны, и останется лишь посмотреть, примет ли тот тип людских созданий, из чьих унылых рядов ежедневно выходят новые жертвы самоубийств, это облегчение, — Губернатор сделал паузу и обернулся к Зале. Над улицей царила абсолютная тишина. — Здесь тех, кто не может более сносить тяготы этой жизни, ждёт безболезненная смерть. Если они ищут смерти, то пусть найдут её тут, — и тут же, обернувшись к президентской охране, он сказал:

— Я объявляю Залу Упокоения открытой.

И вновь обратясь к огромной толпе, провозгласил в полный голос:

— Жители Нью-Йорка, граждане Соединённых Штатов Америки, я, от лица правительства, объявляю Залу Упокоения открытой!

Торжественная тишина была разбита резкими выкриками команд, гусарский эскадрон потянулся за экипажем губернатора, уланы развернулись и построились вдоль Пятой авеню в ожидании командующего гарнизоном, конная полиция двинулась за ними. Я оставил толпу зевак разглядывать белые стены Залы Упокоения и, перейдя Пятую Южную авеню, прошёл по её западной стороне до улицы Блинер. Тут я свернул направо и остановился перед тёмным магазинчиком под выцветшей вывеской:

Заглянув в растворённую дверь, я увидел самого хозяина, занятого в маленькой мастерской в дальнем конце зала. Он поднял глаза и, заметив меня, весело воскликнул глубоким басом: «Заходите, мистер Кастайн!» Констанс, его дочь, поднялась мне навстречу, когда я перешагнул порог, и протянула свою прелестную ручку, но я заметил едва уловимый румянец разочарования на её щеках. Она-то надеялась увидеть другого Кастайна — моего кузена Луиса. Я улыбнулся её смущению и похвалил стяг, который она вышивала по цветной схеме. Старик Хоуберк ставил заклёпки на изношенный наголенник от какого-то старинного доспеха, и звонкий стук его молоточка весело разносился в старомодно обставленном помещении. Через некоторое время он отложил свой инструмент и несколько мгновений возился с крохотным гаечным ключом. От тихого клацания металла меня пробрала дрожь удовольствия. Я любил слушать музыку стали, касающейся стали, звонкие удары деревянного молотка по пластинам доспеха, звякание кольчуги. Это было единственной причиной, по которой я приходил к Хоуберку. Ни он сам не интересовал меня, ни Констанс — за исключением того, что она была влюблена в Луиса. Это занимало мои мысли, заставляя порой просыпаться по ночам. Но в глубине души я знал, что всё пройдёт как надо, и я сумею устроить их будущее так же, как я рассчитывал распорядиться судьбой моего доброго доктора, Джона Арчера. Так что я ни за что не отягощал бы себя их посещением, если бы, как я уже сказал, звенящая музыка молотка не имела надо мной такой власти. Я мог сидеть часами, слушая и слушая, и когда случайный солнечный луч касался мозаики кованой стали, это вызывало во мне ощущения столь острые, что их было невозможно терпеть. Мои глаза застывали, расширяясь от удовольствия, натягивавшего каждый мой нерв почти до предела, пока какое-нибудь движение оружейника не прерывало лучик света, и тогда, всё ещё втайне взволнованный, я откидывался назад и снова слушал шуршание полировочной ткани, снимающей ржавчину с заклёпок.

Констанс занималась вышивкой, лежащей на её коленях, то и дело прерываясь, чтобы свериться со схемой из музея Метрополитен ⁷.

— Для кого это? — спросил я.