Читаем Король Яяти онлайн бесплатно

Почему рассказываю я историю моей жизни? Сам не знаю. Может быть, потому, что я король? Король? Был королем… Нравятся людям истории — о королях и королевах, с приключениями, подвигами и любовью. Поэты о них сочиняют стихи, слагают легенды.

Уж не собираюсь ли я сложить легенду о любви? Нет. Не знаю, что это будет за история, но едва ли отыщется в ней то, о чем пишут поэты. Ни воспевать, ни восторгаться, ни преклоняться: злато-ткань, обратившаяся в лохмотья, — чем восторгаться? Что тут воспеть?

Король, потому что сын короля. Ни вины моей в том, ни заслуги. А родись я не во дворце, а в хижине пахаря? Была бы моя жизнь похожа на осеннюю лунную ночь или на ураган сезона дождей? Кому это известно…

Был бы я счастливей, если бы увидел свет под кровом святой обители? Что проку задаваться вопросами, на которые нет ответа.

Я знаю, что блеска и величия моя жизнь была бы лишена, ибо только королю приличествует быть осиянным в них. Я носил королевское облачение, но в ткань моей жизни память вплетает множество темных нитей.

Воспоминания обволакивают меня, как тяжелые тучи небо в сезон дождей. Воспоминания о том, как прожил я жизнь, не покидают меня ни днем ни ночью. Иной раз я думаю, что, если другие узнают о моей судьбе, они, быть может, остерегутся повторять мои ошибки, они, быть может, остановятся, пока не поздно. Но недолго тешит меня эта мысль: кого я могу предостеречь? Все видят пятна на ясном месяце. Все знают, откуда они взялись: месяц допустил недопустимое — возжелал жену своего гуру, а гуру покарал его, запятнав навеки. А не знает разве мир, что произошло с Индрой — королем богов, — когда он пал жертвой страсти к несравненной красоте Ахальи? Ахалья была сотворена самим Брахмой и подарена великому мудрецу Гаутаме. От проклятия Гаутамы все тело Индры покрылось язвами, формой напоминавшими цель его вожделения, и лишь после долгого и горького раскаяния язвы сделались глазами, за что и зовут Индру с тех пор Тысячеглазый. Все совершают ошибки, но никто не извлекает из них урока. Оглядываясь на прожитое, становишься чуть-чуть мудрей к концу жизни, но никто не достигает мудрости на чужих ошибках — а только на собственных. Чего же ради я стараюсь рассказать о том, что было со мной? Обилием цветов убирает себя лиана, одни будут возложены к изображению бога, другие украсят собой женские волосы и станут безмолвными свидетелями любви, а иным суждено быть грубо смятыми рукой безумца. Так и люди, кто доживает до глубокой, тихой старости, кто возносится к власти и славе, кто погибает в нищете. Но всем цветам приходит время осыпаться. Смерть всех уравнивает. Так отчего же человеку мнится, будто в его жизни должен быть какой-то смысл?

Во тьме на ощупь мы бредем по жизни. Мой путь был долгим, но лишь немногие события заслуживают упоминания — или это сейчас мне кажется? Младенец Яяти, Яяти-юноша и Яяти — зрелый муж — один человек, однако нынешний Яяти от них отличен. Все та же телесная оболочка, но нынешний Яяти так ясно видит непонятое прежними. Вот отчего он хочет сам рассказать о себе — пусть увидят и другие, хотя бы сквозь дымку слов, то, что сейчас он познал.

Детство вспоминается как сад, где не кончается весна. А я брожу по саду, облитому солнцем, к лучам которого тянутся цветы.

Я любил цветы. Мне рассказывали, что ребенком я мог часами любоваться дворцовым садом и плакать от огорчения, когда темнота гасила краски.

Матери нравилась моя увлеченность цветами, и она как-то сказала отцу, что я могу стать великим поэтом.

— Поэтом? — пренебрежительно переспросил отец. — Что хорошего, если б наш Яйю стал поэтом? Поэт только и может, что живописать словами красоту мира. Я хочу, чтоб Яяти был воином — отважным, сильным, гордым, чтоб красота мира была у его ног. Мой сын должен вырасти великим воителем. Наш предок, король Пурурава, завоевал своей отвагой сердце небожительницы Урваси. Я разгромил войско богов и воссел на трон самого Индры. Мой сын продолжит дело отцов.

Но этот разговор произошел гораздо позже.

Я никак не могу забыть день из раннего детства, он напоминает о себе, как заживший рубец о ране.

Как часто пережитое в детстве и не имевшее, казалось бы, особого значения, обнаруживает свою суть и смысл, когда жизнь близится к концу.

У матери была любимая прислужница по имени Калика. Я тоже очень любил ее, она мне часто снилась, но я не понимал почему. Мне было лет шесть, когда однажды я уж слишком расшалился и Калика схватила меня на руки. Я вырвался, но она прижала меня к груди:

— Мой маленький, мой принц, вы с каждым днем становитесь все непослушней. А ведь я кормила вас грудью, и были вы таким милым, таким ласковым…

Я обнял Калику и спросил:

— Так я должен звать тебя мамой?

Но Калика поспешно прикрыла мне рот ладонью и зашептала:

— Нельзя так говорить, мой принц. Ваша мама — королева. А я никто. Я простая служанка.

Я помню, как обиделся за Калику. Я надул губы и спросил:

— Если она мне мама, почему же не она меня кормила?

— Говорят, когда женщина кормит грудью, она скорее вянет. А королеве нужно оставаться подольше красивой. Бегите играть, принц, вырастете — поймете.

Это была моя первая обида в жизни. До самого вечера я не сказал матери ни слова — сердился на нее. Вечером она подошла к моей постели и тихонько позвала. Я не откликнулся. Пальцы, нежные и душистые, как цветочные лепестки, легко погладили мой лоб и щеки. У меня что-то дрогнуло внутри, но я молчал, не открывая глаз. Помню, я думал, что, если бы знал заклинания, обязательно превратил бы ее в камень.

Касание красноречивей слова, но оно не может тронуть сердце, как трогают его слезы. Горячая слеза капнула на мою щеку, и я не выдержал. Мои глаза раскрылись. Никогда раньше я не видел мать плачущей. Разрываясь от жалости, я бросился ей на шею:

— Не плачь, мамочка!

Мать не отвечала, только все крепче обнимала меня, заливаясь слезами.

— Что с тобой? Что? — рыдая, допытывался я. — На тебя рассердился отец?

— Нет, мой принц.

— Улетел твой любимый павлин?

— Нет, сын, я не стала бы так убиваться из-за павлина, — чуть слышно ответила она. — Другая птица улетает от меня…

— Какая птица, мама?

— Ты. Какая же еще, сынок! — И мать до боли стиснула меня в объятиях.

Мне было больно, но приятно. Я руками вытер мамины глаза и уверил ее:

— Нет, мама, нет! Я всегда буду с тобой!

— Всегда буду с тобой… — эхом отозвался ее голос.

Детство не знает ни прошлого, ни будущего, и я твердо повторил:

— Всегда.

Я никак не мог понять, отчего вдруг матери пришла в голову мысль о расставании со мной.

— Ты целый день сердился на меня, сын. Ни словечка не сказал мне. И сейчас — ты ведь не спал, когда я позвала тебя. За что ты сердишься на меня, Яйю? Сынок мой, детям не понять боль родителей, но об одном прошу тебя: не следуй его примеру!

— Его примеру… О ком ты, мама?

Мы были с матерью вдвоем, отец уехал. Дворец затих. Прислужница спала за дверью, и даже огонь масляного светильника уже начинал меркнуть. Однако мать выглядела испуганной — тихонько подошла к двери, проверила, плотно ли она затворена, и, возвратившись ко мне, снова обняла меня.

— Яйю, мой сын, я не хотела говорить тебе, пока не вырастешь. Но ты сегодня рассердился на меня, совсем как взрослый… Мне стало страшно, я подумала, что скоро ты меня оставишь, как тот, другой…

— Кто другой? — спросил я, силясь понять, о ком речь.

— Твой старший брат.

— У меня есть старший брат? А где он?

Мать не знала.

Я огорчился, что брат не во дворце, а то мы с ним играли бы…

— Как его зовут? — возбужденно спросил я.

— Яти, — вздохнула мать.

— Сколько ему лет? И когда он приедет?

— За полтора года до твоего рождения он покинул дворец. Ушел. Ушел совсем один.

Упоенный мыслью о том, что у меня есть старший брат, я не обращал внимания на слезы в голосе матери и тормошил ее расспросами о смелом брате, который ушел один.

— Как он ушел, мой брат Яти?

— Ушел глухой ночью. В лес. Я чуяла неладное и не хотела ложиться спать, но под утро задремала. Проснувшись, бросилась в опочивальню Яти, смотрю — его постель пуста. Сразу же начались поиски, искали по всей Арияварте, но Яти исчез без следа.

— А раньше Яти случалось выходить из дворца?

— Я возила его в святую обитель. Каждый год в день рождения сына мы ездили туда. Однажды, когда мы возвращались из ашрама, Яти убежал. Его насилу отыскали, но он никак не соглашался вернуться во дворец, говорил, что хочет жить в обители. Яти упрямился, я на него сердилась, даже не постаралась понять, чего он хочет…

— Чего же хотел Яти? — Мое любопытство разгорелось.

— Не знаю, — всхлипнула мать. — Знаю, что Яти нравилось ездить к святому, что он любил слушать молитвы. Он все расспрашивал, зачем уходят люди в ашрамы, как они живут там… А потом ушел и сам. Где его только не искали! Но мой Яти исчез, как падающая звезда, никто с тех пор его не видел…

Мать тихо плакала о Яти, явно позабыв обо мне. Было жутко оттого, что она сидела рядом, но не замечала меня.

Неожиданно она привлекла меня к себе.

— Сын, вдруг и ты уйдешь, как Яти… Яйю, мой мальчик, ребенок — это зеница материнского ока, Яйю…

— Нет, я не уйду, как Яти! Я не хочу, чтобы ты плакала из-за меня!

— Поклянись, что ты этого не сделаешь!

— Клянусь! Клянусь, я не уйду в отшельники.

Я и сейчас ясно помню ту ночь.

Нет, я не помню ни чувств моих тогда, ни мыслей. Одно лишь несомненно — в ту ночь я перестал быть ребенком. Я впервые понял горе. Я видел слезы, которые лились и лились из глаз матери, прежде лучившихся одной любовью ко мне. И ненависть я тоже познал в ту ночь, потому что безотчетно возненавидел причину страданий матери.

Исчезли сладкие детские сны. Я плохо спал ночами и помню сновидение — теперь оно вызывает улыбку, — которое часто видел тогда: я — король, весь мир моя держава, я скачу на коне по городам и селам и, где ни увижу святого, отшельника или паломника, хлещу его огромной плетью.

Той ночью я стал взрослым. И сказал себе, настанет час, я обязательно отыщу Яти, приведу его к матери и объявлю:

«Брат мой, по праву старшинства ты должен занять престол. Правь королевством, пусть будет все по справедливости. Пусть каждый исполняет свой долг — тогда всем будет хорошо. Твой долг — заботиться о благе государства».

В свои шесть лет я уже понимал, что я сын короля и что мне надлежит готовиться взойти на престол. Мне полагалось обучиться наукам и искусствам, соответствующим воинской касте и будущему моему сану. Отец выбрал для меня наставников.

Сначала наставники мне сильно не понравились, в особенности тот, кто обучал меня воинскому искусству, — человек громадного роста, с зычным голосом, совсем как злой великан из сказки. У меня все тело болело после занятий, я жаловался матери, но она была непреклонна — на все мои жалобы отвечала:

— Ты же будущий король!

И я научился повторять, словно молитву: я же король!

Меня стали учить приемам борьбы, а я в отчаянии думал, что никогда мне не уложить противника на лопатки, никогда не стать сильным и ловким.

Мой гуру подбадривал меня:

— В вашем возрасте, принц, я тоже был мягоньким, как масло, а теперь — пощупайте, железо мягче моих мышц.

… Шли годы, мне исполнилось четырнадцать. Однажды, случайно посмотревшись в зеркало, я удивился: мои плечи развернулись, тело налилось силой. Мне захотелось попробовать на ощупь мышцы; согнув руку, я коснулся ее щекой. В моем воображении всплыла статуя бога Индры — голова покоится на плече божественной Индрани, победоносный бог отдыхает после битвы с демоном засухи Вритрой.

Неясные ощущения туманили душу, пьянили ум, и я, должно быть, долго простоял перед зеркалом. Голос матери вывел меня из странного оцепенения. Мать с удивлением смотрела на меня.

— Значит, и мужчинам нравится смотреться в зеркало? Я думала, только женщины тщеславятся своей красотой! Но как ты вырос, маленький мой Яйю! Я со спины приняла было тебя за твоего отца… Иди, сын. Что король подумает, если увидит тебя перед зеркалом?

И повторила с какой-то недоуменной растерянностью:

— Как ты быстро вырос, сынок… Ростом уже с отца… — И, помолчав, добавила: — Вот я и избавлена от одной заботы.

Мне показалось, что мать готовится заплакать, и я поспешил прервать ее:

— Забота? Какие заботы у королевы Хастинапуры! Что ты, жена бедняка или жалкого слуги? Какие у тебя заботы?

— Ты забываешь, что я мать.

— Ты — моя мать, — произнес я горделиво, бросив взгляд в зеркало.

Мать перехватила взгляд и усмехнулась.

— Да, сын. Но кому судьба однажды поднесла чашу нектара, который обернулся ядом, тот живет в постоянном страхе.

Так мы опять заговорили о Яти.

— Пускай король меня отпустит, я мир переверну, но отыщу Яти, и он предстанет перед тобой.

— Как ты его отыщешь? Даже я могла бы не узнать его, если бы он вдруг возвратился. А ты ведь никогда не видел брата! Кто знает, где мой Яти, как он, каким зовется именем и жив ли вообще…

Голос ее сорвался. Яти оставил незаживающую рану в ее душе, особенно болезненную оттого, что боль так тщательно скрывалась. Отец никогда не произносил имя старшего сына, не упоминали его и другие. Я уже вырос, ездил на охоту, в деревнях люди собирались поглазеть на принца Яяти; со мною заговаривали, но никто ни разу не вспомнил о Яти. Будто не было у меня старшего брата, покинувшего дворец, чтоб стать святым отшельником.

— Сын, — сказала мать. — Ты уже совсем взрослый. И телом ты вырос, и сердцем созрел. Ты преуспел в науках и в воинском искусстве. Пора искать тебе невесту. Когда ты женишься, покой снизойдет на мое сердце. Я сегодня же поговорю с королем.

Отец был человеком покладистым и, если мать настаивала на чем-то, он всегда уступал.

Однажды один из моих наставников сказал отцу, что было бы хорошо, если б меня отправили пожить в обитель. Отец сразу согласился.

— Юное деревце для роста нуждается и в дожде и в солнце, — сказал он. — Пускай принц Яяти побудет в уединении ашрама.

Разговор происходил в моем присутствии, но я не посмел вмешаться, закричать, что не хочу в ашрам и что мать тоже не захочет отпустить меня туда.

С тех пор как я себя помню, во мне вызывал отвращение вид обросших, одичалых бродячих садху. Как мог Яти причинить столько страданий матери ради того, чтоб стать одним из них? Я не понимал брата… Еще я никак не мог взять в толк, почему Шиве так нравились добровольные мучения всяких отшельников, почему в награду он давал им силу благословлять или проклинать. Мои гуру учили меня преклоняться перед красотой и силой, но в обителях не чтили эти качества. Напротив, для всех этих святых в ашрамах умерщвление плоти было пятой Ведой — вдобавок к четырем, которые они бормотали с утра до ночи. Лесные плоды и коренья составляли их изысканные яства, пение молитв заменяло им боевые кличи. Пещеры и жалкие хижины были их дворцами, а резание овощей к обеду, должно быть, приравнивалось к охотничьим забавам. Рядом с женщинами их ашрама чумазая дворцовая служанка выглядела небесной танцовщицей. Зачем мне, принцу Яяти, ездить в обитель?